Вентрис то оставлял линейное письмо Б, то вновь принимался за него. Хотя, казалось, он распрощался с ним в феврале 1949 года, призвав Кобер “поторопиться и дешифровать”, уже осенью он лихорадочно работал над дешифровкой во время обеденных перерывов в министерстве – почти так же, как работал во время боевых вылетов в своем “кабинете” в хвосте самолета. Вскоре Вентрис обнаружил, что его насущный труд не может конкурировать по силе притягательности с древней письменностью. “Трудно представить, как проектирование школ могло так долго… занимать его мысли, особенно если учесть, что сам он не любил ни школу, ни детей”, – удивлялся Эндрю Робинсон.
К концу 1949 года Вентрис получил десять ответов на свою анкету и немедленно взялся за их обработку. Он свел их воедино, переводя по мере необходимости с французского, немецкого, итальянского и шведского. Результаты были собраны в обзор “Языки минойской и микенской цивилизаций, новый год 1950-й”. Вентрис заказал (за свой счет) копии и отправил их каждому корреспонденту.
Последняя часть отчета содержала собственные ответы Вентриса на 21 вопрос. В конце он снова сообщал о выходе из игры: “Я питаю большие надежды, что достаточное количество людей, работающих в этой области, в скором времени сможет найти решение. Им – лучшие пожелания от меня, находящегося под давлением другой работы и делающего этот небольшой вклад в решение минойской проблемы”.
Несколько месяцев Вентрис держал слово, занимаясь преимущественно архитектурой. Но летом 1950 года ему случилось встретиться в Лондоне с Эмметом Беннетом: тот приехал из Йельского университета, чтобы после смерти Кобер помочь Майрзу подготовить надписи для публикации Scripta Minoa II. Вентрис и Беннет, оба обладатели сдержанного остроумия, быстро нашли общий язык. Эта встреча также дала Вентрису шанс увидеть некоторые неопубликованные надписи из Пилоса.
После случившегося Вентрис оказался безвозвратно во власти линейного письма Б. Он начал вникать в устройство рынка акций (в результате одной сделки Вентрис заработал больше, чем за год в министерстве) и вскоре оставил работу, посвятив себя дешифровке. Теперь начинается настоящая работа детектива, и за 8 месяцев, между началом 1951 года и серединой 1952 года, он справится с загадкой.
В то время Вентрис фиксировал каждый свой шаг – ложный старт, догадки, минимальные достижения – в серии машинописных “Рабочих заметок”. Всего получится 20 выпусков общим объемом около 200 страниц; с них он снимает копии и рассылает ряду ученых. Эти заметки многословны, нередко неясны, поскольку они наполнены статистикой, лингвистикой, этимологией, географией и размышлениями обо всем на свете – от образования слов в языке линейного письма Б до переселений народов в древнем мире. В первой “заметке”, датированной 28 января 1951 года, он двигается более или менее наугад. В последней, датированной 1 июня 1952 года, он приходит к разгадке.
“Заметка” №1 имеет две примечательные особенности. Во-первых, Вентрис повторяет “маленькое открытие” Кобер, которое она сделала в конце 1947 года. Открытие касается знака 
, присоединявшегося к концу существительных и выполнявшего функцию союза “и”. Во-вторых, эта “заметка” содержит первую воплощенную на бумаге попытку представить “координатную сетку”. Прежде Вентрис строил трехмерную “сетку” (она не сохранилась) из доски, усеянной на равных расстояниях крючками или гвоздями. На них Вентрис вешал картонные ярлыки со знаками линейного письма Б. Ярлыки (они наверняка напоминали те, с которыми он имел дело во время службы в ВВС) можно было перемещать по вертикали и горизонтали в зависимости от того, в каких отношениях находились гласные и согласные.
В “Рабочей заметке” №1 Вентрис строит “сетку” по принципу “координатной сетки” Кобер из знаменитой статьи 1948 года. Ее “сетка” казалась очень необычной: в ней были выражены лишь относительные значения знаков, и ни одному из них не были назначены звуковые значения:
“Сетка” Вентриса гораздо амбициозней. Если Кобер ограничила себя 10 знаками, то в хваткой руке архитектора оказывалось сразу 29 знаков. Он также иначе аранжировал многие из знаков Кобер, считая их положение ошибочным (как выяснится, она абсолютно точно построила отношения между знаками). Более того, Вентрис присвоил всем 29 знакам звуковые значения. Казалось, в основном они присвоены по аналогии со звуками этрусского языка, ибо он по-прежнему был приверженцем “этрусской теории”. Это предположение он выдвинул в статье 1940 года и отказался от него лишь за несколько недель до решения задачи. Первая “сетка” Вентриса, по словам Мориса Поупа, была “провальной”. Около 70 % значений оказались ошибочными.
Первая “координатная сетка” Майкла Вентриса. Вероятные звуковые значения, присвоенные согласным, указаны в крайнем левом столбце. На двухбуквенные обозначения типа ag, az, eg не обращайте внимания: это не звуковые значения, а пометки Вентриса, помогающие классифицировать знаки.
Весной 1951 года Вентрис получил экземпляр наконец опубликованной книги Беннета “Пилосские таблички”. Scripta Minoa II, содержащая информацию о кносских табличках, оставалась пока неизданной. Эндрю Робинсон пишет, что когда Вентрис пришел на почту, чтобы забрать драгоценную посылку, “бдительный… служащий спросил: «В квитанции значится, что здесь пилосские таблетки [ tablets ]. Это от какого недомогания?»”.
Работа Беннета содержала впервые установленный сигнарий линейного письма Б: более 80 слоговых символов, вытащенных из клубка знаков на глиняных табличках. Сигнарий сделал возможным серьезный анализ: без него исследователи чувствовали бы себя немногим лучше недоумевающего инопланетянина на Таймс-сквер. Авторство сигнария линейного письма Б приписывают Беннету, и для этого есть основания: он многие годы работал над ним. При этом из длительной переписки Беннета и Кобер по поводу того, какие знаки были одинаковыми, а какие различались, становится ясно, что ее вклад в дело оказался не меньшим.
Беннет решил построить свой сигнарий исходя из формы знаков: знаки с простой формой, состоящие из одного и большего числа элементов, и от простых – к более сложным. Пока не было возможности присвоить знакам реальные фонетические значения, сигнарий был составлен настолько совершенно, насколько можно представить:
Заметьте: некоторые символы, например “поросенок” в последнем ряду, служат в линейном письме Б и логограммами, и слоговыми знаками. Другие системы письма также призваны нести двойную функцию. В романском алфавите “к” может быть фонетическим знаком, обозначающим твердый звук, или (для любителей бейсбола) может быть логографическим знаком, обозначающим “аут”.
Теперь у Вентриса материала было в достатке. Он начал считать пилосские знаки, составляя статистику их частотности. Это позволило разобраться в хаосе символов и сделать первое действительно важное открытие.
Вентрис рассортировал пилосские знаки на встречающиеся часто, встречающиеся реже и нечасто встречающиеся. Подобно Кобер, поступавшей так с кносскими табличками, Вентрис свел в таблицу данные о том, как используются знаки в различных позициях в словах, записанных с помощью линейного письма Б. И заметил: пять знаков – 
и 
– встречались особенно часто в начале слов.
Существуют различные типы слоговых систем, в зависимости от того, насколько длинный слог может быть представлен с помощью одного знака. Линейное письмо Б, как было известно исследователям, является слоговым письмом типа “согласный + гласный”. Слоговая система может адекватно передавать большинство слов – при условии, что они начинаются с согласного. А если слово начинается с гласного? Вентрис решил, что пять указанных знаков были исключением из правила “согласный + гласный”: они использовались для записи “чистых” гласных: a, e, i, o, u, находящихся в начале слова.
Он смог идентифицировать эти знаки. (Обратите внимание на знак 
. Эванс считал его детерминативом.)
Это открытие было первым значимым достижением Вентриса в присвоении знакам линейного письма Б звуковых значений. Это дало ему материал для таблицы, на основе которой он построил еще две. В “Рабочей заметке” №15 (сентябрь 1951 года) присутствует уже 51 знак. (В этой “сетке” Вентрис предусмотрительно воздержался от присвоения звуковых значений.) В “Рабочей заметке” №17 (февраль 1952 года) снова представлен 51 знак и снова записаны звуковые значения. Эти знаки, по словам Вентриса, “отражают значения, которые, как кажется, наиболее полезны в ситуации приложения «этрусских» свойств к пилосским именам, словам и инфексам”.
“Сетки” Вентриса играют заметную роль в истории дешифровки, но действительно важно то, что они помогли ускорить дешифровку, несмотря на тот факт, что были верны лишь отчасти. Даже в третьей, последней “сетке”, отмечает Поуп, Вентрис до 25 % знаков присвоил ошибочные значения. Тем не менее он сумел взломать код.
Как? Дело здесь в интуитивном шаге, который явился катализатором дешифровки. Это был более радикальный шаг, чем мы предприняли в примере с блиссимволикой, связав символы 
с английским словом merry, “веселый”.
Мысль Вентриса крутилась вокруг группы взаимосвязанных существительных, которые он назвал “тройки Кобер”. Когда он прочитал ее статью 1948 года, он не был уверен, что “тройки” представляют собой убедительный довод в пользу наличия склонения. “Я был слегка разочарован, – позднее напишет он Майрзу. – Я завидую ее стройным построениям, но не чувствую, что они могут служить убедительным доказательством того факта, что «окончания» действительно являются флексиями”. Вентрис полагал, что “тройки”, вероятнее всего, представляют собой “альтернативные окончания имен”, например Brooklyn – Brooklynite – Brooklynese.
Мало-помалу Вентрис перешел на точку зрения Кобер и вскоре проанализировал пилосские данные на предмет дополнительных троек и “почти-пар” – слов или фраз, в том числе 
, которые различались одним-двумя конечными знаками. К лету 1951 года он собрал 160 таких групп, “которые на первый взгляд содержат склонение”. Эти взаимосвязанные формы помогли Вентрису выделить еще больше соединительных знаков, по типу описанных Кобер, и добавить соответствующие звуковые отношения в “сетку”. Наконец, Вентрис, кажется, понял, что Кобер вручила ему ключ: критическое наложение систем флективного языка и слоговой письменности и – как результат этого – “разделение” согласного и гласного в составе знака. Оставалось выяснить, какую именно дверь открывает этот ключ.
Прежде чем сделать это, осенью 1951 года Вентрис нашел время для путешествия по Греции. Из Стамбула, куда он приехал на конференцию, он отправился на Крит. Он остановился на вилле “Ариадна” и осмотрел Кносс. “Я был откровенно разочарован, увидев дворец и фрески в музее. Они, казалось, намеренно были восстановлены так, чтобы убить большую часть их очарования и дух этого места, – писал он Майрзу. – С другой стороны, в Микенах, где мало что есть, кроме щебня, ощущается особая атмосфера”.
Вернувшись в Лондон, Вентрис начал неуверенное движение в сторону второго крупного достижения. Он понял нечто очень важное: в пилосских табличках встречается много троек по типу тех, что выделила Кобер, но тройки, которые выделила она сама, есть только в кносских табличках. Эти слова, встречающиеся лишь в Кноссе, Кобер опубликовала в 1946 году:
Вентрис задумался: какие слова могут быть характерны для одного места и нехарактерны для другого? Взгляните на свои документы. Например, я живу в Манхэттене. Документы, которые я храню много лет – от свидетельства о браке до местных налоговых деклараций и исков, – имеют нечто общее: в каждом из них на видном месте появляются слова “Город Нью-Йорк”. Критские таблички были административными документами Кносского дворца. Возможно, предположил Вентрис в 1952 году, слова, встречающиеся исключительно в Кноссе, являются названиями критских городов.
Вентрис сосредоточился на простейших формах из парадигмы Кобер, на трех словах 
в нижнем ряду. Берясь за 
, Вентрис уже знал, что первый знак – это “чистый” гласный “а”. Лишь “немного перестроив «сетку»”, рассказывал Вентрис Майрзу, он смог сделать разумное предположение о значении других знаков (как Шампольон делал допущения, дешифруя картуш “Рамзес”). Получившееся очень напоминало греческие названия (однако записанные в слоговой системе) крупнейших городов Крита: Амнис, Тилисс, Кносс.
Конечно, это не значит, что язык табличек был греческим: все три названия имеют догреческое происхождение. Тем не менее даже такой намек оказался неприятен. Вентрис верил в “этрусскую теорию”, как и в 1940 году, когда, будучи восемнадцатилетним, писал, что “гипотеза, будто минойский язык может оказаться греческим… основана на явном игнорировании исторической вероятности”. Он оставил топонимы в покое.
Глава 11
“Я знаю! Знаю!”
Весной 1952 года наконец вышел в свет второй том Scripta Minoa. (Майрз писал в 1948 году Кобер, что “выразит ей в предисловии огромную благодарность”, однако книга не давала в полной мере представления об ее каторжном труде.) Том содержал сотни надписей. В мае Вентрис попытался повторить топонимический эксперимент, но с существенным отличием: он позволил себе использовать ключ, который прежде игнорировал.
Этот ключ был с самого начала доступен исследователям, но все знали, что пользоваться им рискованно. Кипрское письмо (относящееся к железному веку), как и критское, было слоговым и служило для записи языка коренных жителей Кипра VII–II веков до н. э. (Кипрское слоговое письмо произошло от кипро-минойского. Джон Франклин Дэниел много сделал для его изучения в начале 40-х годов XX века.) Язык, слова которого записывались с помощью кипрского письма, оставался для ученых загадкой, однако звуковые значения знаков были установлены. После эллинизации Кипра слоговое письмо некоторое время использовалось для записи греческого языка, и на памятниках и монетах на острове в изобилии встречались греческие слоговые надписи. Благодаря открытию в 1869 году двуязычной надписи (на кипрском и финикийском), кипрское слоговое письмо в 70-х годах XIX века было дешифровано.
Кипрское письмо:
Некоторые кипрские знаки напоминают знаки линейного письма Б (на это указал в 1927 году Коули):
Кипрское письмо на тысячу лет моложе линейного письма Б, а за тысячу лет с письменностью может произойти многое. Часто похожим образом выглядящие системы используются для записи абсолютно разных языков: английский, венгерский и вьетнамский, например, записываются при помощи вариантов латиницы. Даже в родственных языках идентичные знаки могут иметь абсолютно различные звуковые значения. В немецком языке, близкородственном английскому, буква w произносится как “в”, а v произносится как “ф”. (Сравните американское и немецкое произношение слова Volkswagen.)
Хоть и тонкая, но нить все-таки имелась: кипрская письменность предлагала дешифровщикам линейного письма Б ключ, и они не могли его игнорировать. В начале 40-х годов Алиса Кобер безрезультатно попыталась применить в исследовании кносских надписей кипрские звуковые значения. Артур Эванс также не мог пройти мимо. Одна из частично сохранившихся табличек выглядела особенно интригующе:
Фрагмент относился к табличке с описью кносских лошадей, и казалось, что в нем речь идет о лошадях с гривой (вверху в центре и внизу справа; по-видимому, взрослых) и без гривы (вверху слева, вверху справа и внизу в центре; вероятно, жеребятах). На неповрежденной части таблички каждой лошади без гривы предшествует слово, записанное линейным письмом Б: 
.
Эванс попытался подставить кипрские значения для этих знаков – и получил слово po-lo, очень напоминавшее pōlos, “жеребенок” в греческом языке классического периода. Увы, Эванс, отстаивая свою теорию минойского превосходства, счел этот результат случайным (и заметил в примечании к “Дворцу Миноса”, что кое-кто наверняка за это ухватился бы – тот, “кто считает, что критяне минойского времени были народом, говорящим на греческом”).
Вентрис, также веривший, что линейное письмо Б использовалось для записи негреческого языка, сомневался в пригодности кипрского ключа. И все-таки в мае 1952 года, по-новому взглянув на критские топонимы, он в виде эксперимента включил кипрские звуковые значения в свою третью таблицу.
Вентрис начал со слова 
, которое прежде прочитал как Amnisos, “Амнис” (так в греческом языке классического периода назывался порт Кносса) – и отбросил. Проанализировав знаки, передающие “чистые гласные”, дешифровщик теперь был в достаточной степени уверен в том, что 
обозначает “a”. Затем Вентрис обратился к кипрскому знаку 
, то есть na. Если знак 
линейного письма Б имеет то же значение, дешифровщик смог бы вписать слог na в таблицу, где пересекаются ряд C -8 и колонка Г -5.
В упрощенном виде эта часть “сетки” выглядит так:
Снова обратившись к кипрскому слоговому письму, Вентрис присвоил звуковое значение ti знаку 
линейного письма Б, аналогичному кипрскому знаку 
. И знак
встал там, где и должен был: на пересечении C -6 (t) и Г -1 (i). Теперь взаимосвязи в “сетке” действительно стали “приносить дивиденды”: правильное размещение знака
автоматически дало значение 
(ni) в той же колонке. Теперь слово выглядело как a-…– -ni-… и сильно напоминало a-mi-ni-so, слоговую запись слова Amnisos, “Амнис”. Это один из топонимов, который, казалось, сам шел в руки в феврале, когда Вентрис впервые поставил эксперимент. Если так, то второй знак в слове, 
, соответствовал слогу mi. (Изначальное размещение в “сетке” Вентриса знака fi было неправильным.) Тогда 
соответствовал слогу so.
Прочтение слова 
как a-mi-ni-so дало Вентрису еще два знака, и он также поставил их в “сетку”. Те, в свою очередь, дали значения всех согласных в рядах №7 (s) и №9 (m), а также всех гласных в колонке №2 (o):
Теперь Вентрис обратился к другому топониму, 
, с которым “играл” в феврале. Пересмотрев значения в “сетке”, он выяснил, что третьим слогом был so: …-…-so. Он уже разместил символ 
в ряду C -8 и колонке Г -2, где присвоил ему значение no. Тогда слово должно было выглядеть следующим образом: …-no-so. Это неполное слово было топонимом – и одним из наиболее важных: Кносс, ko-no-so. Это позволило Вентрису разместить знак 
в “сетке”, где встречались “к” и “о”.
Без “сетки” определение тех или иных названий давало бы меньше данных. Благодаря ей каждое новое значение выявляло другие (эту цепную реакцию и предвидела Кобер). Третье название, которое Вентрис разобрал в феврале 
, можно было прочитать как tu-ri-so. Это запись с помощью линейного письма Б названия критского города Tulissos, “Тилисс”. По мере того, как в “сетке” появлялись новые звуковые значения, Вентрис смог прочитать в кносских надписях слова 
– pa-i-to (Phaistos, “Фест”) и 
– ru-ki-to (Luktos, “Ликт”).
И снова на помощь дешифровщику пришли имена собственные. Интуитивный шаг Вентриса оказался верен: “тройки Кобер” представляли собой “альтернативные окончания имен” критских городов. Это был второй его значительный вклад в решение. Но Вентрис знал: одни лишь топонимы не доказывают, что язык табличек был греческим. Они могли быть пережитками, принесенными из более древнего, коренного языка (Вентрис еще держался за этрусский). Но в следующие недели начало вырисовываться нечто отличное от этрусского. Это было похоже на то, как фотограф опускает пленку в проявочный лоток: на “поверхности” проступал греческий. При этом из всех языков, которые могут быть записаны с помощью слоговой письменности, греческий является одним из наиболее неподходящих.
Греческий язык вопиет об алфавите. (Именно грекам, которые в начале I тысячелетия до н. э. открыли для себя финикийский алфавит, поняли его преимущества и усовершенствовали его, мы обязаны столь удобной для нас латиницей.) С другой стороны, для записи греческих слов слоговая система типа “согласный + гласный” (например линейное письмо Б), предусматривающая строгую последовательность согласных и гласных, гораздо менее удобна. Для греческого языка характерно скопление кластеров согласных. (Вот, например, древнегреческий глагол epémfthēn, “я был послан”. В нем присутствует нагромождение согласных.) В греческом также нередки стоящие рядом гласные, как в начале и в конце слова oikía, “дом”. Для таких слов линейное письмо не подходит.
Со времен Эванса было ясно, что линейное письмо Б – отпрыск линейного письма А. Большинство исследователей, в том числе Эванс и Вентрис, полагало, что письменность обоих видов использует один и тот же язык. А что если это не так и линейное письмо Б представляло не автохтонный язык минойского Крита, а язык колонизаторов с материка? В этом случае захватчики, не знавшие письменности до прихода на Крит, присвоили минойскую систему. А если их родной язык плохо подходил к слоговой системе, они были вынуждены приспособить критскую письменность для своих нужд.
Вентрис с юности держался за свою “этрусскую теорию”, однако к весне 1952 года он понял, что должен рассмотреть и альтернативную версию: линейное письмо Б использовалось для записи не коренного минойского языка, а пришлого микенского. Эту точку зрения будут отстаивать не многие, в том числе Кобер и Беннет. Если языки линейного письма А и линейного письма Б – разные, то это объяснило бы и находки на материке памятников линейного письма Б, привезенного вернувшимися домой завоевателями.
Вентрис задался вопросом: не является ли странная “орфография” слов, записанных линейным письмом Б, результатом усилий критских писцов, вынужденных вставлять квадратный колышек письменности в круглое отверстие языка, для которого она никогда не предназначалась? За несколько недель он разработал набор “правил правописания” для записи слов некритского языка с помощью линейного письма Б. Определение этих правил стало третьим крупным вкладом Вентриса в решение проблемы.
Одно из правил касалось опущения финальных согласных в словах, записанных линейным письмом Б. Вероятно, самый характерный признак древнегреческой орфографии тот, что слова почти всегда заканчивались на гласный или на один из следующей группы согласных: l, m, n, r, s. Когда слоговая письменность типа “согласный + гласный” используется для записи слов такого языка, немедленно возникает затруднение: невозможно записать слова, заканчивающиеся на согласный. Выхода два: вставлять “фиктивный” гласный в конце слова, например английское слово cat (“кошка”) могло бы записываться как ca-ta; либо удалять конечный согласный (в этом случае cat превратилось бы в ca). Линейное письмо Б пошло по второму пути, и слово po-lo, проигнорированное Эвансом, – прекрасный пример применения этого правила. В действительности это слово pōlos, “жеребенок”. Мешающее -s опущено, как того требовали правила слоговой системы.
Любопытно, что кипрская письменность, также служившая для записи слов греческого языка, делает противоположный (и в равной степени вероятный) выбор. В кипрском письме вместо удаления конечного согласного в конце слова, если необходимо, добавлялся “фиктивный” гласный. Слово doulos (“раб”), например, могло бы записываться как do-we-lo-se с финалью -e, выступающей как фиктивный гласный. (Записанное при помощи линейного письма Б это же слово выглядело бы как do-e-ro.)
Это различие в интерпретации финального согласного было основной причиной, по которой кипрский ключ казался бесполезным для дешифровки линейного письма Б. Как и ожидалось, кипрские надписи на греческом содержали массив слов, заканчивавшихся на -se, записанных с помощью символа 
(например doulos, которое в греческом заканчивалось на -s). Ученые рассуждали: если линейное письмо Б использовалось для записи греческого, таблички должны были бы содержать слова, заканчивающиеся на соответствующий символ 
. Но, как показывает статистика Кобер, Вентриса и других, знак
не встречается на конце слов, записанных линейным письмом Б. Это укрепило сложившееся мнение, что эта письменность использовалась для записи слов негреческого языка.
Другое “правило”, выделенное Вентрисом, касалось фиктивных гласных, которые были нужны, чтобы разбить скопления согласных в греческом языке. Это правило действует в первом слоге слова Knossos. В линейном письме Б это слово выглядит так: ko-no-so (-s в конце опущено).
Вентрис понял, что может прочитать и многие другие слова. Среди них 
и 
– “итого”. “Сетка” позволила найти значения слов to-so и to-sa – усовершенствованные варианты написания древнегреческих tossoi и tossai (мужская и женская форма множественного числа слова, означающего “столько-то”). Знаки в линейном письме Б для слова “мальчик” 
