— Так, — прервал Ал Галю на полуслове. — Достаточно. А теперь мне нужно, чтобы ты села так, чтобы голова у тебя не висела. Пододвинь табурет к стене и к ней прислонись.
— Это зачем? — опешила Галя.
— Психотерапия. Вернее, пока только обследование.
Она покорно без каких бы то ни было столь свойственных женщинам ужимок, придвинув к стене табуретку, выполнила просьбу Ала. Чтобы оценить это ее движение, надо знать, что из тех многих психо- и биотерапевтов, обитавших при и вокруг Центра, многие из которых предлагали ей продемонстрировать на ней свое образование и навыки, она ни одного до себя не допустила.
— А это не больно? — с некоторой полуиронией все-таки сказала она.
— Нет, конечно, — вздохнул Ал. — А сама-то как чувствуешь — могу я тебя обидеть?
— Ты — нет.
— Откуда такая уверенность?
— Так…
— Ну и прекрасно. Тогда прислоняйся к стене и закрывай глаза.
— Закрыла.
— Сейчас мы обратимся к твоим внутренним ощущениям. Как ты скажешь: тебе удобней с открытыми глазами или с закрытыми?
— С закрытыми.
— Обрати внимание на свои ноги. Что надо сделать, чтобы им было удобно?
Галя чуть раздвинула ноги.
— Все — хорошо, удобно.
— Где — на уровне тела — твоя основная проблема?
— …В груди.
— А она в виде чего?
— Она?.. Это… Это — камень.
— А сколько он весит, этот камень? Меня интересует внутреннее ощущение.
— Тяжелый.
— А все-таки, сколько?
— Килограммов десять.
— А какой он? Опиши. Какие у него края?
— Неровный. И края острые.
— Однородный? Он по составу однородный или есть какие вкрапления? Слоистость? Или еще что-нибудь?
— Однородный.
— А он притягивает к себе твою энергию?
— Нет.
— Он тебе нужен, этот камень? Он — твой, или тебе чужд?
— Чужд.
— Мешает?
— Да.
— Скажи, а давно у тебя этот камень?
— Давно.
— Сколько лет?
— Десять.
“Та-ак…” — подумал Ал. — Это явно не ее Центр с облакопрогонителем… Но, может, она ошиблась в сроке?..”
— Тебе его кто-то подложил?
— Да.
— Мужчина или женщина? Ощущение? — Ал затаил дыхание: так важен был для него ее ответ.
— Женщина.
“Та-ак… — облегченно вздохнул Ал. — Главная ее проблема отнюдь не эта якобы любовь… Но зачем в таком случае она мне о ней рассказывала?..” Самое простое объяснение, что эта исповедь была действительно исповедь, ему в голову не пришло.
— То есть, это полностью чуждый тебе камень, и ты хочешь от него избавиться, я правильно понял?
— Да.
— Как от него избавиться?
— Выбросить.
— Прекрасно. А через какое место ты его выбросишь?
— Отсюда. — И Галя показала на ямочку у основания шеи.
— Прекрасно. Будешь делать?
— …Не получается, — сказала она через некоторое время.
— А почему? Что-нибудь мешает? Где-то держит? Посмотри внимательно.
— Держит. Сбоку веревочкой привязан.
— А как от нее освободиться?
— Перерезать.
— Так. Будешь перерезать?
— Уже. — Галя глубоко вздохнула от облегчения, как будто не с души ее, а с груди свалился камень не меньше десяти килограммов.
— Камень?
— Вышел.
— И где он? Ты его видишь?
— Нет. Выбросила в форточку.
— Хорошо. А теперь посмотри: где у тебя другая наиболее для тебя значимая проблема?
Далее выяснилось, что и следующая ее проблема была с Центром не связана. Возраст ее оказался — пять лет, т. е. появилась она задолго до ее “любви”. Предмет оказался в голове, и от него тоже Галя избавилась через ямочку у основания шеи. Вид и значимость выявленных предметов говорил о том, что на самом деле сердце сидевшей перед Алом женщины вопреки ее словам было свободно — что Алу было чрезвычайно приятно. Но раз свободно, раз проговаривание “большой любви” не было работой с травмой, то в таком случае получалось, что этот рассказ был орудием для достижения каких-то целей. Или это был некий заученный урок (заученный в том смысле, что она с другими этим рассказом что-то достигала), или… или она хотела чего-то добиться от него, Ала. Что она выгадывала?
— Какое ощущение в голове? — ровным голосом продолжал он.
— Очень хорошо. Приятно. Вроде как голова посвежела.
— А в груди?
— Хорошо. Тепло. Спокойно.
— Будем заканчивать?
— Да.
— Можешь открывать глаза.
С минуту они сидели молча, смотря на пламя последней догорающей свечи. Ал решал, что делать. И вдруг вспомнил, что у него есть прекраснейшее оправдание сбежать: он же ведь ее предупредил, что сегодня лекция!
Ал размашистым движением руки поднес часы к глазам.
— Ох ты! — воскликнул он. — Еще чуть-чуть — и я опоздаю! Собираемся! Быстро!
Галя подхватила табуретки, отнесла их на кухню и стала споро одеваться. Ал, уже одетый в свою заслуженную — чтобы не сказать старую — синюю куртку, шагнул к Гале и ласково, но твердо обхватив ладонями ее лицо, заглянул ей в глаза. Нет, если какими они и были, то только не опасными. Сложные, непонятные, и для него — честные. И вновь, как вчера на перекрестке, он почувствовал, что она необыкновенно родная-родная. И он, торопясь избавиться от этого небезопасного, наверное, чувства, наклонился и поцеловал ее в лоб.
Они вышли и молча, очень быстрым шагом — так, что она едва за ним поспевала, — бросились к метро.
…Каким бы ни казался этот поцелуй в лоб малопримечательным и с происходящим не связанным, но именно он стал для нее наиболее сильным переживанием первого периода — почти двухмесячного. Именно с него она позволила себе начать осмысление происходящего…
VI
На Хаббардовских курсах они встретились через день — уже после окончания их пары.
— Ну как? — первым делом спросил Ал. — Как самочувствие после психотерапии?
— Отлично! — ответила Галя. — То есть, настолько хорошо, что я даже не ожидала, что возможно столь сильное изменение самочувствия. Спасибо.
— Что ж, очень рад. В таком случае — с тебя поцелуй, — как бы шутя сказал Ал.
— И не один! — тоже как бы отшутилась Галя.
— Тогда вперед, — и Ал кивнул в сторону свободного диванчика спрятавшегося за белой квадратной колонной (дело происходило на втором этаже заводского Дворца культуры, в части помещения которого и располагались контора и курсы Церкви саентологии).
Они сели. Публики вокруг почти не было, только выше на галерее холла курили и хихикали одиторы и супервайзеры. Им было не до Ала с Галей.
— Ну?! — как бы строго сказал Ал и, нахмурив брови, чуть наклонился вперед.
Галя сняла сапожки и с ногами забралась на диванчик. С полминуты, стоя перед Алом на коленях, поцеловать не решалась. Этого времени Алу вполне хватило, чтобы, заглянув ей в глаза, вновь запаниковать от подымавшегося в душе уже в третий раз чувства. Галя наклонилась и ткнулась губами в его правую щеку. Губы оказались холодными, влажными и очень испуганными.
— Ты сказала: и не один … — совершенно серьезно без всякой игры сказал Ал.
Галя оперлась рукой на его плечо и снова прикоснулась губами к его щеке. Потом, чтобы прервать это занятие, у которого было вполне достаточное логическое обоснование стать бесконечным, чуть отодвинулась и сказала:
— А знаешь, я сегодня занималась в паре с молоденьким студентом, — хороший такой мальчишечка — сидим, значит, играем в эти “гляделки”, я вижу, что у него тоже есть экстрасенсорные способности и спрашиваю: “ Что видишь?” А он мне: “Вижу, что у тебя пятно голубое светится у основания шеи”. Тут я сразу и поняла, что ты мне тогда Вишудху открыл. — Галя тогда еще была вынуждена верить во все эти чакры с каналами.
— Чего? — не понял Ал.
— Чакру открыл. Вишудха называется. Вот здесь у основания шеи.
— Это не я открыл. Это ты сама открыла.
— Да, но с твоей помощью.
— Без всякой помощи. Если уж на то пошло, то только по подсказке.
— Ну вот я и говорю, что ты открыл.
Ал вздохнул.
— А потом, — продолжила Галя, — я его спрашиваю: “А что ты еще видишь?” А он мне говорит: “Верхняя половина лица, вижу, твоя, а нижняя — рыжая борода. Я засмеялась: “Точно, — говорю, — о ком думаю, того и борода”.
— А потом? — спросил Ал.
— А потом подскочила супервайзер Тамара — а она, похоже, очень хорошо чувствует, когда устанавливается циркуляция хорошей энергии — и велела немедленно прекратить разговоры.
— О! — вдруг вспомнил Ал, полез в карман куртки и, достав из него два яблока, протянул их Гале. — Вот, — сказал он, — угощаю!
Галя смотрела на Ала, человека, который явно любил поесть, причем настолько любил, что в течение всего рабочего дня не съесть эти два яблока явно было для него большим подвигом, и чем больше смотрела, тем легче и веселее ей становилось.
— Спасибо, — сказала она. И вдруг засмеялась. Она все смеялась и смеялась, смеялась и смеялась и никак не могла остановиться…
VII
Больше в Пушкинский Ал не ходил. Лекции начинались в семь, продолжались иной раз чуть ли не до десяти — слишком поздно, чтобы можно было не торопясь проводить Галю до дома. Да и далеко. А вот Третьяковка была не только ближе, но и лекции начиналась в шесть и больше двух часов никогда не длились. Цикл тем выбирал Ал. Выбрал русский авангард начала XX века.
В тот день были символисты — объединение “Мир искусства”.
— Как мне нравится! — шепнула Алу Галя, не отрываясь от экрана, где в этот момент показывали картину Сомова “Подсмотренный поцелуй”. — Гораздо больше, чем предыдущие темы. А тебе?
— И мне тоже. Только почему лекторша называет его поверхностным? По-моему, наоборот… — Ал, вообще-то, не считал себя знатоком, живопись начал изучать не больше, чем за год до встречи с Галей. А Галя уж тем более не была скована суждениями искусствоведов.
— И предыдущая картина… — сказала Галя. — Эти Арлекины с Коломбинами, эти подсматривающие фигуры в карнавальных костюмах и под масками, — все они хотя и на первом плане, хоть и заслоняют обзор, но они не главное. А главное — там, дальше, на втором плане, там, смотри, чистое небо …
Но Ал не очень вслушивался в ее слова, может потому, что ее чувствовал, а слова ничего не прибавляли. Гораздо важнее было то, что они соприкасались плечами, и от этого возникало странное, не испытанное им прежде ощущение тепла и близости…
— Только признайся честно, ладно? Обещаешь? — услышал он.
— Обещаю, — попытался сосредоточиться Ал.
— О чем ты сейчас думаешь? Только честно.
— О том, — сказал Ал, — что я никогда в жизни не забуду, как мы сидели с тобой на лекции в почти пустом зале, как нам показывали слайды, и, главное, никогда не забуду прикосновение твоего плеча…
И Галя улыбнулась. Точно так же, как она сегодня уже улыбалась, перед лекцией, когда до начала оставалось целых полчаса. Тогда им в коридорах музея удалось найти укромную скамейку, и Ал тоже очень честно и серьезно сказал, что им никогда не удастся ужиться. А потому не удастся, что по рождению они принадлежат к разным социальным слоям, а это, как доказали ученые, и статистически и как угодно, препятствие непреодолимое.
Ал почему-то думал, что Галя расстроится, но она, напротив, улыбнулась — и совсем не расстроилась. Ал не понял. А между тем все было очень просто — раз он заговорил на эту тему, значит хотел с ней жить, причем всю жизнь. И она это поняла.
— А я и не напрашиваюсь, — сказала она.
VIII
(Из неотправленного письма)
“…Я, кажется, попался! Представь себе картину: совершенно пустая комната старинного московского дома с разными там уютными избыточными углами, на полу клеенка, на ней — сложенные вдвое занавески (это все для мягкости), перед тобой стоит женщина на коленях и срывающимся голосом полуговорит-полушепчет:
— Ну, ты и сади-и-ист! Ну, ты и сади-и-ист… Отказываешь — и кому?.. Мне! Мне, которой, ради одной только надежды поцеловать руку, мужчины готовы любую очередь выстоять! А этому человеку я предлагаю все, а он отказывается! Отказывается!.. Ну, ты и сади-и-ист…
Насчет “поцеловать руку” — это точно. У нее потрясающий приемчик есть: она, когда хочет, свободно мысли (и желания!) читает, извлекает из памяти мужчины его лучшую, из предыдущих, любовную историю, а из нее — лучший момент, затем перевоплощается в ту — понимаешь, полностью: движения, интонации, сдавленный стон — тем самым возвращает его в наиприятнейший момент, и продолжает эпизод как будто он не прерывался!.. Представляешь себе приемчик?! Эффективность — как ломом по голове! Потом постепенно обратно в себя перевоплощается — а сама, между прочим, потрясающая личность! Да, это уж точно: действует убедительно — как кувалдой по темечку. Когда она со мной эту штуку прокрутила, я сразу понял — и чуть с дивана на пол не сполз.
Естественно, это у нее происходит бессознательно.
Мы с ней на курсах Хаббарда познакомились. Хаббардисты себя за церковь выдают — Церковь саентологии (греческий: знание о том, как надо знать), но хорошего там, на самом деле, один только ихний метод первичной психотерапии. Не сравнить, конечно, с психокатарсисом, но тем не менее. Интересно и поучительно.
Так вот, по поводу ее бессознательного: на занятиях она на моих глазах подошла к одному купчику — что-то ей от него нужно было — и, похоже, этот приемчик с ним проделала. Так тот прямо там же на уши встал. Прямо чуть не свихнулся. Все ее потом с мешком яблок преследовал. Зачем она это делает — непонятно. На уши, я имею в виду, ставит. Возможно, это просто изощренный способ одинокой женщины: показать, что она что-то да значит.
Могла, между прочим, на мне и не демонстрировать — у меня от нее и без того крыша поехала, еще до того приемчика. Но что удивительно — полностью себя контролирую — ей не отдался, понял, верно, с первых-то строк? Оскорбил, понимаешь, женщину. Ведь это же наипервейшее среди дураков правило: если женщина просит, то разве можно оскорбить ее отказом?!
А она, представляешь, втюрилась с первого взгляда! Я аж испугался. И было чему. Оно, конечно, каждая женщина особенная, а потому должна быть интересной (нет, это не моя челюсть хрустнула в зевке, но ведь, действительно, если что и может по настоящему надоесть — так это особенные женщины!), но в данном случае — она, правда, особенная. В моем, имею в виду, восприятии. Угадывается, что она — некая крайняя черта, дальше которой ничего быть не может. Мысли считывает: только захотел, а она уже несет! (Это не моя мысль, это я нашу пасторшу цитирую.) А когда черта крайняя — это страшно. После любой, считающей себя особенной, всегда можно найти точно такую же особенную. А с этой — нет! Ведь в каком-то смысле она, действительно, абсолютный идеал для мужчины: ты только чаю, к примеру, захотел, а она уже заваривает. И это в соединении с совершенно самостоятельным, самобытным мышлением! Словом, небывальщина.
Знаешь, какая у нее коронная фраза? “Я знаю, как тебе ответить, чтобы тебе было приятно. Хочешь такой ответ?”
Ты знаешь, как у нас в Церкви к экстрасенсам относятся, дескать, сатана и все такое прочее. Включая анафемы с кафедр. Поэтому все наши церковные экстрасенсы (от пастора до простой старушки) сидят как мышки-норушки — и носа не кажут. Но я в экстрасенсорике не разбираюсь, хотя, похоже, что разобраться придется.
Признаться, эмоционально ее опасаюсь, даже боюсь. Ни одной женщины не боялся, а эту — боюсь. Бояться боюсь, но отойти уже не в силах и иной раз думаю: “Ну и пусть будет, что будет!” Но потом спохватываюсь. Вот и получается дурацкая ситуация: она передо мной на коленях, садистом называет, а я, как добрый христианин, все никак ей не отдамся. Так что ситуация: толстовский отец Сергий с его будущей игуменьей (в скит, помнишь, приехала его соблазнять), для которой, чтобы не отдаться, он рубанул себе палец.
Кстати, та, о которой пишу, тоже в монашки собиралась — да я не монах. Отец Сергий неполноценно питался, на воде и хлебе сидел, плюс малоподвижный образ жизни вел, болезненный, а я спорт не бросаю, совсем, во всяком случае. Не пью, не курю — здоровья много. Так что, не сравнить с отцом Сергием — одного пальца маловато будет! Но что удивительно, отец Сергий пал чуть ли не с первого предъявления, во всяком случае, с той, больной слабоумием девушкой, а я уже скоро два месяца держусь, не отдаюсь. Как у меня при том, что мы почти каждый день встречаемся, еще крыша на месте — не понимаю…
11 декабря … года
До встречи. Да благословит тебя Бог.
Р. S. А про себя я уже и не знаю, христианин я еще, или уже нет.
Вроде бы — да”.
***
“Опять здравствуй. Так я тебе письмо и не отправил. Дней, наверное, двенадцать лежит. Тут у меня за это время одно интересное событие произошло.
Все у меня хорошо. Я не написал, что взялся из своей экстрасенсорши сделать клира (от английского слова clear — чистый, терминология Хаббарда), то есть, человека, полностью свободного от всех полученных за жизнь неврозов. Другими, кроме психокатарсиса, методами это бесконечно долго и безумно дорого. Если вообще возможно. Психокатарсис позволяет проделать это в сроки обозримые. Месяца в четыре надеюсь уложиться. Часа по два в неделю — это не много. Так вот, в процессе ее “чистки” выяснилось, что ее сверхчувствительность, кроме преимуществ, как и все в этом мире, имеет свою оборотную сторону. Выражается это, во-первых, в том, что любая, достаточно сформировавшаяся сволочь может поставить ее под контроль, закодировать. Сложно назвать это недостатком, потому что мы все попадаем в это положение раба. Хотя бы раз в жизни. Я попадал не менее десятка раз. А во-вторых, сверхчувствительность означает, что окажись рядом какая сволочь (подавляющий индивид, некрофил, Наполеон какой-нибудь недорезанный — все это синонимы), она немедленно получает обессиливающую психоэнергетическую травму. Из этого есть следствия мировоззренческого характера. Одно заключается в том, что самые лучшие женщины — то есть самые чуткие и чувствительные — уже к первой молодости получают такое количество психоэнергетических травм, что вскоре ни на что, даже хорошее, адекватно реагировать не могут. Интеллект становится — ноль. Обидно за женщин.
Но ты же их знаешь: попробуй какой объяснить, что она не предел совершенства и кое-что неплохо было бы в ней изменить — визгу будет!! Медведи за полярным кругом услышат. А моя, между прочим, с готовностью идет на психотерапию — добрый знак. А еще важнее, что работать с ней чрезвычайно просто и даже приятно. Это значит, подавляющее поле не индуцирует. Этот знак еще более добрый. Словом, удивительное дело: чем больше ее узнаю, тем не только, как обычно, не разочаровываюсь, а наоборот, все больше и больше начинаю изумляться. Да и вообще, когда я с ней рядом — ощущение, что как будто с меня сняли железную маску. Знаешь про железную маску? Это одному наследному принцу надели, от выросшей под ней бороды он и задохнулся.
Однако что-то я уж очень сильно уклонился. Событие же произошло следующее. Я так, между прочим, и не пал; и таким “непавшим” вчера, спустя два месяца после с моей милой знакомства, отправился с ней в гости к моему пастору. Ты его знаешь, это Д. — самый толковый, или один из самых толковых, по моему мнению, пасторов в Москве. Да к тому же у него жена — экстрасенс, людей насквозь, вдоль и поперек видит. Тоже, разумеется, таится. Только свои и знают.
Так вот, когда я мою милую к пастору вел, предупредил ее, что жена его людей видит насквозь, и всякие тому подобные ауры и все их тайны, и секреты для нее — открытая книга. Моя перепугалась настолько, что боялась идти. Это была военная хитрость. Обжегшись на молоке, дуешь на воду — после двух неудачных браков, от которых меня отговаривали разве что не все подряд, теперь сам ищу советчиков, проверяю да перепроверяю. Решил таким образом мою милую расслабить. Чего и добился. Пасторша тоже, я понял, была в полной боевой готовности. Как старая полковая лошадь, которая по опытности не боится орудийной пальбы, так и пасторша привыкла ко всему: ведь сексуальные проблемы целой церкви выплескиваются исключительно на нее. Но тут случай особый: моя-то еще работала в экстрасенсорном целительском Центре, а по понятиям правоверного члена Церкви, если чудотворное исцеление происходит по молитве человека вне списочного состава, то все это непременно от сатаны. Или что-то вроде того. А у пастора с пасторшей тоже опыт чудотворных исцелений. Словом, конкурирующие организации. Итак, милейшие сии две женщины приготовились так, будто белые рубахи перед последним смертным боем одели, и — встретились. Вот это был ци-и-ирк!..”
IX
Вот уже почти два месяца Ал встречался с Галей, а все никак не мог решиться на самое трудное. Самое трудное состояло в том, чтобы сказать ей, что он верующий. И что не просто верующий, а сектант. И не просто сектант, а из той редкой породы сектантов, которые помимо прочих заповедей и четвертую соблюдают дословно.
Как ни странно это может показаться для формально мыслящего человека, заповеди Десятисловия отнюдь не равноценны. То есть, они равноценны в глазах Божьих, ибо любое Его Слово весомо, но у людей есть построения, которыми они гордятся и с особой интонацией называют логическими, из которых следует, что заповеди Десятисловия не равноценны. Так вот, к целесообразности заповедей “не убий”, “не кради”, “не лжесвидетельствуй” (пусть ограниченно понятых) можно прийти “логически”, опираясь даже на ложное основание. Например, если какой-нибудь император типа Гитлера или Наполеона, которому удалось овладеть умами только одной нации, хочет расширить свое господство если не на весь мир, то хотя бы на свой континент, он заинтересован в том, чтобы его подданные друг друга не истребляли (“не убий”), отчего народонаселение растет — растет и численность готовых к агрессии армий. Одна из причин поножовщин между селениями и отдельными бойцами — муки ревности, тем более сильные, если к тому есть хоть малейшее основание. Отсюда, для поддержания чувства локтя в боевых частях целесообразно исполнение заповеди “не прелюбодействуй”. Соблюдение населением заповеди “не лжесвидетельствуй” позволяет уменьшить судебно-следственный аппарат, соответственно, освободившихся чиновников можно объединить в штурмовые отряды. Полезно даже отделить один из семи дней недели, как якобы богослужебный, — для психологических накачек подданных и внедрения в их подсознания единых символов, активизированием которых в соответствующие моменты можно добиться монолитности полков. Для этих целей подходит любой день недели — но не суббота, потому что непонятное несоответствие внушаемых верований прославляемым Священным Писаниям перегружает массам сознание и усиливает в них чувство зависимости от поводырей.
Итак, единственно к чему невозможно прийти “логически”, исходя из ложных посылок, — так это к тому, который из семи дней богоданный. Отсюда получается, что принцип мышления “суббота в субботу ” — основание не просто жизненных правил, но проявление принципов и духа, эротической совместимости в частности.
Трудность для Ала состояла в том, что объяснить все это другому человеку логически-цифровым способом невозможно. Фазовое совмещение с ключевым днем недельного ритма происходит подсознательно, логические вокруг построения — не более чем следствия. Следствия же имеют свойство отрываться от породившего их основания, тем превращаясь в формальность и разобщая людей.
Ал встречался с Галей три дня из четырех (она работала, как принято говорить, “сутки через трое”). Они ходили на вечерние лекции в Третьяковку, на элитарные фильмы в Музей кино, в Хаббард-центр, и первое, чем интересовался Ал, вступая на эскалатор метро, длинный он или нет: от этого зависила продолжительность поцелуя. Чем больше он занимался психокатарсисом с Галей, тем строже и мощнее становилось у нее понятийное мышление и тем иной раз больше требовалось Алу времени, чтобы постигнуть некоторые ее мысли. Она заговаривала и о взаимоотношении с Богом, причем иногда в форме обсуждения религиозных воззрений, но Ал ужасался при мысли, что, начни он говорить о своем восприятии мира на доктринальном языке, то все дружеские отношения тут же сразу и кончатся, поэтому всякий раз усилием ума находил изощренные лазейки, чтобы от погружения в религиозные вопросы ускользнуть. Прошло почти два месяца, а в этом отношении почти ничего не менялось. Однако вечно так продолжаться не могло.
И, наконец, он решил дать ей набор своей первой книжки — повесть и цикл рассказов о Понтии Пилате — для корректорской правки. Она давно предлагала ему в этом помочь (да что там — просила!), собственно, с той самой минуты, как узнала, что Ал еще и пишет и даже готовит к публикации книгу. Ал отнекивался, объясняя свой отказ самыми несуразными причинами. Истинная же причина заключалась в том, что он попросту боялся потерять Галю — первую в его жизни женщину, с которой поговорить действительно было интересно: по текстам произведений можно выявить его доктринальные воззрения (кроме субботы), а в предисловии и вовсе было написано, что Ал — верующий и одно время работал при духовной академии переводчиком богословских текстов…
— Вот, — сказал Ал, когда они подошли к Галиному дому, и достал из сумки распечатку своего сборника.
— Наконец-то, — обрадовалась Галя. — А я уж было перестала надеяться, что ты окажешь мне такую честь, — шутливо сказала она.
— Так получилось, — замялся Ал. — Я тебе позвоню завтра на работу, ладно? — и, уходя, поцеловал Галю так, как будто расставался с ней навсегда.
Из конструкторского бюро, в вычислительном центре которого работала Галя, основная часть сотрудников уходила в пять, а она еще с двумя женщинами оставалась там до утра — следить за работой больших счетно-вычислительных машин. Часов с шести посторонних в вычислительном центре точно не оставалось, и потому это и было самое удобное для звонка время: подслушивать некому, соответственно, и стесняться тоже некого. Но Ал позвонил полшестого.
Галя подняла трубку сразу.
— Что случилось? — встревожился Ал, услышав, что она плачет навзрыд.
— Чи… Чи… К-книгу твою читаю, — наконец справилась она.
“Это конец, — понял Ал и сердце его оборвалось. — Все …"
— Что именно?
— Про… про монахов.
— Тебе жалко Альменде?
— Ме… Ме…
Это было не “да” и не “нет”, слова же, продолжающего эти две буквы, Ал представить не мог, и оттого с каждым повторением они становились все страшнее и страшнее.
“Ну, что ж, — успел подумать Ал, — иначе и быть не могло…”
— Ме… Мелко п-плаваешь. На… конец-то я встретила человека, который мыслит так же, как и я…
Про монахов был только второй от начала сборника рассказ, еще оставались четыре про Понтия Пилата, которые людей шаблонного мышления приводили в состояние прямо-таки звериной ярости, поэтому у Ала еще оставалась возможность все потерять. Кроме того, первое впечатление от его текстов могло пройти и смениться чувством, которое власти усиленно и небезуспешно прививали населению: ненавистью ко всякому сектанту. Впрочем, не случилось ни того, ни другого — Гале последние рассказы понравились даже больше первых. Но прежде чем Ал об этом узнал, ему еще предстояла беспокойная ночь. И, между прочим, небезосновательно: как и положено, ко всем сектантам Галя относилась с ужасом.
— Спасибо тебе, Ал, — сказала Галя, когда на следующий день вечером они встретились на “Проспекте Мира”. И дотронулась до его руки.
До каморки они дошли молча.
Повезло им и на этот раз: вновь соседки дома не оказалось. Но на этот раз табуреток с кухни они брать не стали, а из клеенки и двух сложенных вчетверо штор сделали подобие ковра — для мягкости.
— А теперь ты меня послушай, — сказал Ал тоном, видимо, весьма похожим на тот, которым почти два месяца назад Галя здесь же, в этой каморке старинного московского дома, сказала Алу: “Можно мне Вам исповедаться?” — И постарайся, если сможешь, не перебивать.
Ал сел на “ковре”, по-восточному скрестив ноги, и, смотря поверх Гали в верхнюю, не закрытую бумагой часть окна, за которым угадывалось небо, стал рассказывать:
— К своим 29 годам (восемь лет назад!) я поразительно хорошо сохранился. Сохранился в том смысле, что, хотя читал много, про Христа не знал практически ничего. В буквальном смысле ничего. И это несмотря на то, что читал и Достоевского, и Толстого, и многих прочих не мыслящих себя вне религии писателей. Конечно, режим в стране был такой, что люди боялись в доме Евангелие не то что читать, но даже просто хранить. Не говоря уж о том, что купить его было просто невозможно. И все-таки, мне кажется, из обрывочных упоминаний о Христе даже в разрешенной художественной литературе некое познание обрести все-таки можно было — мне же удалось не знать ничего… Сохранился, и это при том, что когда мне было лет пятнадцать или шестнадцать, Евангелие я в руках все-таки держал. Друг у меня был в школе — Лёня, он мне и дал. Смешно сказать, но я там тогда тоже ничего не понял. То есть настолько ничего, что даже не понял сюжет — за что и почему Его распяли. А раз не понял, то, соответственно, ничего и не запомнил… Одну притчу, правда, запомнил. Которую, как и прочие, тоже не понял. А запомнилась она мне потому, что показалась особенно бессмысленной. Там речь шла о том, как нанимали работников для уборки винограда. Нанимали в несколько приемов: первых утром, а когда стало ясно, что до вечера все убрать не успевают, то пошли и наняли еще других, а третьих, по той же причине, вообще за час до конца работы. Когда же стали расплачиваться, то всем заплатили одинаково. Я тогда и подумал: как глупо! Ведь тем, кто работал всего час, можно было заплатить в десять раз меньше! Или хотя бы в пять. А всем поровну заплатить мог только идиот. Деньги — деньги! — зря потрачены. Вот бы их лучше мне!.. Потому, видно, и запомнил… Вот, собственно, и все мои познания о Евангелии. Вот я и говорю: хорошо сохранился!
