Ева подняла на него печальные глаза. Глеб прошел к окну, раздвигая ногами валяющиеся на полу вещи. Взял с журнального столика бутылку виски и приложился. Пару секунд он стоял так - в узкой полоске света, льющегося в окно между двумя несомкнутыми шторами. Высокий, с идеальной фигурой античного атлета, с закинутой вверх бутылкой - как герой, явившийся в город, чтобы возвестить народу об очередной своей победе. Ликуйте!
- Я не понимаю, чего ты хочешь. Ты знаешь - я тебя люблю... - не вынимая сигареты изо рта, Глеб то ли сказал, то ли промычал это свое «признание».
За все это время он ни разу так и не повернулся к Еве, даже не поднял на нее глаз. И он на самом деле не понимал из-за чего, почему, собственно, она так суетится. Ему и вправду казалось, что все нормально. «Я тебя люблю...» - эти три слова прозвучали лишь для того, чтобы отвязаться и сменить тему.
- Любишь... - обреченно, разочарованно, почти безжизненно повторила за ним Ева, словно закончила чтение своего смертного приговора.
- Ага, - гакнул Глеб, оторвавшись от бутылки. - Именно!
Он встряхнул голову, уронил ее на грудь и с призывным стоном, проведя рукой по шее к затылку, запустил пальцы в волосы. Эти его руки... Сильные, всегда такие уверенные, нахально-уверенные руки. Ева не хотела, но смотрела и любовалась. Как загипнотизированная.
- А-а-а... Как голова болит! - простонал Глеб, но тут его взгляд оказался в области паха, и он улыбнулся - невольно, вальяжно, обворожительно, как только он один умеет. Улыбнулся и поздоровался: - Привет! А вот ты, малыш, никогда не болишь... Спасибо тебе! Только ты меня понимаешь...
Глеб сделал еще один глоток из бутылки, поставил ее на стол, и закусил выпивку оставшейся еще с вечера, потемневшей и подсохшей четвертинкой яблока. Раздался характерный хруст. Этот особенный хруст... Словно бы ломаются какие-то маленькие, крошечные, игрушечные стены. Стены маленького, крошечного, игрушечного мира. Плоть яблока напрягается от давления и трескается, пропуская в себя белые резцы.
У Евы защемило сердце. В эту секунду она как никогда любила и ненавидела Глеба, ненавидела за то, что любит. Он абсолютный эгоист, одинаково мило общающийся с ней - с Евой, с другими девушками из личной «службы спасения», со своим «зеленым другом», со своим «малышом». Со всеми одинаково. Он, действительно, любил всех, кто доставлял ему удовольствие. А в другом качестве никто не был ему интересен. Неинтересен и все.
- Ты всех так любишь, Глеб, - пожала плечами Ева. - Так, как умеешь. Я все понимаю. Я приняла решение...
Глеб посмотрел на Еву сначала недоуменно, а потом как на какое-то ничтожество и недовольно усмехнулся:
- Решение?.. Ты? С чего вдруг?
Ева дрогнула, напряглась, вытянулась струной.
- Вот в этом всё, Глеб. В этих твоих словах! - ее вдруг как прорвало: - Ты меня не уважаешь, Глеб! Совсем. Я, по-твоему, не могу принять решение? Все зависит только от тебя? Хочешь - не хочешь, будешь - не будешь? Словно меня не существует, Глеб! Словно есть только твое желание!
- Мое желание?.. - Глеб чувственно, не торопясь, коснулся пальцами губ. Его лицо приобрело лукавое выражение. - Не знаю, мне кажется, всем именно это и нравится...
Ева залилась краской. Отчаяние, гнев и сладостное возбуждение смешались в ней. Все это!
Она почувствовала, что сгорает от стыда, превращается в соляной столп, словно жена Лота, обернувшаяся посмотреть на горящий Содом. А он просто дурачился. Он действительно не понимал, почему Ева так переживает - из-за чего? Понимал ли он вообще, что с ней что-то происходит? Нет. Он знал, чем берет, и брал именно этим...
Глеб был мастер таких историй. Как хищник, заводящий свою жертву в западню, он танцевал этот танец соблазнения - не останавливаясь, ничего не смущаясь и никогда не уступая. Он знал, что шантажировать можно только тем, что желанно. Прикасаясь к самым чувствительным, к самым болезненным точкам в душе своей жертвы, он заставлял ее саму идти на заклание. Он был слишком аристократичен, слишком «хорошо воспитан», слишком «благороден», чтобы требовать жертв. Он был готов только принимать их.
Не спеша, вальяжно Глеб натянул на себя единственный предмет гардероба - белый, облегающий, подчеркивающий... От неизменных Dolce & Gabbana. Широкая резинка с логотипом обвела снизу возвышающиеся над ней кубики пресса, ноги стали казаться еще длиннее, а то, что над ними, - рельефнее. Глеб знал, что Ева будет смотреть на него, что Ева будет завороженно наблюдать за ним, что Ева будет любоваться им. Им - таким любящим, таким беззаветно и самозабвенно любящим... самого себя.
- Принимай решение... - прошептал он, выгнув голову. А потом показал взглядом туда- на того, с кем он только что «здоровался». - Ты всегда можешь принять это решение, Ева, всегда.
«Господи! Господи! Это же так глупо, так пошло! Почему я не могу ничего с собой поделать, Господи?!» - Еву начало буквально трясти.
- Это унизительно, понимаешь?! - закричала она, как будто у нее от ужаса вдруг прорезался голос. - Так нельзя с людьми, Глеб! С чужими нельзя, а с близкими - тем более. Зачем ты это делаешь? Кого ты пытаешься обмануть? Что ты все играешь? Это ведь не ты, не ты настоящий! Зачем?! Ты даже посмотреть на меня боишься... Устраиваешь этот пошлый стриптиз. Или тебе мерзко?
- Дура, - подчеркнуто бесстрастно прохрипел Глеб сквозь зубы и плюхнулся в кресло. Он закинул ногу на широкий подлокотник, недовольно скривился и затянулся сигаретой.
- Да, я угадала. Я угадала! Тебе мерзко! - Еве казалось, что ее сейчас разорвет от напряжения. - Я для тебя просто подстилка! Любимая подстилка, может быть. Так, наверное, ты думаешь. Одна из... Мне не обидно. Нет, правда. Почти совсем не обидно. И так ведь честнее. Каждый должен знать свое место. И ты мне мое указал. Я все понимаю. Не считай меня за идиотку, ладно? Это тоже унизительно...
- Брось, а?.. - Глеб нарочито небрежно выпустил из себя струю табачного дыма.
Странно, но этот пренебрежительно-примиренческий тон заставил Еву очнуться. Она для него - никто. Она для него не человек, она для него просто сексуальная игрушка, которая успевает наскучить еще до того, как что-то серьезное случится. Она - Ева - никто. И только в эту секунду Ева, наконец, почувствовала, как невыносимая тяжесть ее почти патологической зависимости от Глеба спала. Всю ночь, да и все последние дни, месяцы, годы, Ева гнала ее прочь, но та не уходила. Никак, ни при каких условиях. И вот, вдруг, отпустила. Как-то сама собой...
Душа целостна, не разделена на части. В ней нет противоречий и внутренней борьбы. Но, оказавшись в теле человека, она находится в напряженном поле противоположных сил. Ее движения - движения заряженной частицы между «плюсом» и «минусом», между тем, что можно назвать «страстями», и тем, что мы обычно называем «добром».
Наши представления о «добре» и «благе» - это вовсе не истины Света. Наши представления о «добре» и «благе» - это алгоритм, который выработало человечество, желая обезопасить самого себя от собственных страстей. Наши страсти - плоть от плоти - часть этого мира. Светлые или темные - не имеет значения, их цель всегда - господство. Гнев, страх, любовь - все они жаждут власти...
Душа жаждет «власти» и стремится к «добру». И то и другое - иллюзии. Но она не знает об этом. Когда ее пожирает страсть, душа оправдывает страсть. Когда страсть съедает саму себя, душа устремляется к «добру». Эти силы играют с ней, как целая стая кошек с маленькой беззащитной мышкой. Впрочем, душе кажется, что она совершает внутренний труд и растет.
