Лекции.Орг


Поиск:




Психоанализ и человеческая проблема




 

Птицы и козы находились где‑то в другом месте, а здесь и на большом расстоянии вокруг было необыкновенно тихо; эту тишину создавало дерево с широкой кроной, одиноко стоявшее среди простора полей, хорошо обработанных и покрытых обильной зеленью всходов. В отдалении высились горы; они были суровы и непривлекательны в лучах полуденного солнца, но в сумраке листвы дерева было прохладно и приятно. Дерево это, огромное и внушительное, в своем одиночестве накопило большую силу и приобрело симметричные очертания. Оно сделалось живым существом, пребывающим в уединении; и однако казалось, что оно господствует над всем окружающим, включая и дальние горы. Жители деревни почитали его; напротив широкого ствола находился выдолбленный камень, и кто‑то возложил сюда ярко‑желтые цветы. По вечерам к дереву никто не подходил; в своем одиночестве оно излучало слишком большую силу, поэтому лучше было воздавать ему почести в дневное время, когда под деревом была глубокая тень, перекликались птицы и слышались звуки человеческих голосов. Но сейчас все жители деревни находились около своих жилищ, и под деревом царил глубокий мир. Солнце никогда не проникало до нижней части ствола, и потому цветы сохраняли свою свежесть до следующего дня, когда их сменяли следующие приношения. К дереву вела узкая тропа, которая продолжалась и дальше через зеленые поля. Вдоль этой тропы осторожно прогоняли коз, до подножия гор, где они расходились кругом, поедая все, до чего могли добраться. Полного величия дерево достигало к вечеру. Когда солнце заходило за горы, поля становились еще более зелеными, и теперь только вершина дерева подхватывала последние лучи, золотистые и прозрачные. С наступлением темноты дерево, казалось, замыкалось от всего, что его окружало, и уединялось в самом себе на предстоящую ночь; его таинственность росла, проникая в мистерию всего живущего.

Это был психолог и специалист по психоанализу, в течение многих лет он занимался врачебной практикой и имел на своем счету много случаев излечения. Он работал в больнице, а кроме того имел частную практику. Многочисленные богатые пациенты сделали и его состоятельным: у него были роскошные машины, загородная дача и все прочее. Он относился к работе серьезно, она не была для него лишь способом зарабатывать деньги; он применял различные методы психоанализа, в зависимости от состояния пациента, изучил месмеризм и в целях эксперимента в отдельных случаях применял гипноз.

«Весьма удивительно, — продолжал он, — как в состоянии гипноза люди свободно и легко говорят о своих скрытых побуждениях и реакциях, и всякий раз, когда пациент подвергается гипнозу, я чувствую необычность этого состояния. Во время сеансов я был безукоризненно честен, но я полностью осознаю опасности, связанные с применением гипноза, особенно в руках людей, неразборчивых в средствах, независимо от того, будут ли это медики или другие. Гипноз может быть или не быть кратчайшим путем к излечению, но не думаю, чтобы применение его можно было оправдать, разве только в отдельных случаях, трудно поддающихся обычному лечению. Для того, чтобы вылечить больного, требуется немалое время, обычно несколько месяцев. В целом, это довольно утомительная работа».

«Не так давно, — продолжал он, — ко мне явилась одна больная, которую я лечил в течение нескольких месяцев. Это весьма неглупая женщина, хорошо начитанная и с широким кругом интересов. Находясь в большом возбуждении, с улыбкой, которую я давно у нее не видел, она рассказала, что один ее друг убедил ее побывать на ваших беседах. По‑видимому, во время бесед она почувствовала, что освободилась от угнетенного состояния, которое имело довольно серьезный характер. Она сказала, что первая беседа совсем ее ошеломила: слова и мысли показались ей новыми и противоречивыми, поэтому она не хотела присутствовать на второй беседе. Но друг объяснил, что так нередко бывает и что ей необходимо выслушать несколько бесед, прежде чем составить свое мнение. В конце концов она прослушала все беседы и, как я сказал, почувствовала, что освободилась от депрессии. То, о чем вы говорили, очевидно, затронуло какие‑то стороны ее сознания; не делая усилий, чтобы устранить свою депрессию, она обнаружила, что угнетение ушло, просто перестало существовать. Это произошло несколько месяцев назад. На днях я снова ее видел; ее угнетенное состояние, несомненно, прекратилось, она в нормальном состоянии и счастлива, особенно в своих отношениях с семьей. По‑видимому, все у нее идет так, как надо».

«Все это лишь вступление, — сказал он далее. — Знаете, благодаря этой пациентке я прочел некоторые из ваших поучений. Мне хотелось бы обсудить с вами следующий вопрос: существует ли путь или метод, при помощи которого мы могли бы быстро определить корень всех страданий человека? Наши современные методики требуют много времени и нуждаются в значительном количестве проводимых на пациентах исследований».

— Позвольте спросить вас, сэр, что именно вы стремитесь сделать с вашими пациентами?

«Если говорить просто, не прибегая к языку психоанализа, мы стремимся помочь нашим пациентам преодолеть их душевные трудности, депрессии и т.д., с тем, чтобы они могли идти в ногу с обществом».

— Думаете ли вы, что это так важно: помогать людям идти в ногу с этим извращенным обществом?

«Оно, может быть, в самом деле извращено, но реформирование общества не входит в нашу задачу. Наше дело — помочь пациенту приспособиться к окружению и стать более счастливым и полезным гражданином. Мы имеем дело со случаями отклонения от нормы, но не стремимся создавать сверхнормальных людей. Я не думаю, чтобы это было нашей задачей».

— Вы полагаете, что вы можете отделить себя от своей функции? Позвольте спросить, не входит ли в вашу задачу также и создание совершенно нового порядка, создание условий, при которых не будет войн, антагонизма, конкуренции и т.д.? Разве все эти тенденции и стремления не порождают такие социальные условия, при которых развиваются ненормальные люди? Если вы ограничитесь лишь помощью которая позволит индивидууму сообразовываться с существующим социальным порядком, здесь или там, разве вы не будете тогда поддерживать причину, которая ведет к краху, болезням и разрушению?

«В том, что вы говорите, конечно, содержатся правильные установки, но как специалист по психоанализу я не думаю, чтобы мы были готовы так глубоко проникнуть в комплекс причин, обусловливающих болезни человека».

— Но тогда вы очевидно имеете дело не с целостным развитием человека, а с одной какой‑то частью всего его сознания. Лечить эту часть, может быть, и необходимо, однако без понимания целостного процесса человека мы можем вызвать другие формы болезни. Это, конечно, не предмет аргументации или рассуждений — это очевидный факт, который необходимо принять во внимание не только специалисту, но и каждому из нас.

«Вы подводите к очень глубоким вопросам, которые для меня непривычны, а сам я далек от собственных глубин. Обо всем этом я думал весьма расплывчато, так же как и по поводу того, что мы в действительности стремимся сделать с нашими пациентами, если не касаться обычных процедур. Видите ли, большинство из нас не имеет ни склонности, ни свободного времени для изучения всех этих вопросов; но я думаю, что мы должны их изучать, если хотим освободить самих себя и помочь нашим пациентам разобраться и избавиться от хаоса и болезней современной западной цивилизации».

— Хаос и болезни существуют не только на Западе, во всем мире люди находятся в одинаковом положении. Проблема индивидуума — это также и мировая проблема, это не два отдельных и отличающихся один от другого процесса. Мы озабочены человеческой проблемой независимо от того, где человек живет, на Востоке или на Западе. Это разделение по географическому принципу — произвольно. Сознание человека полностью занято Богом, смертью, правильным и счастливым образом жизни, детьми и их воспитанием, образованием, войной и миром. Без понимания всего этого невозможно лечить человека.

«Вы совершенно правы, сэр, но я думаю, что очень немногие из нас способны на такое широкое и глубокое исследование. В большинстве своем мы получили неправильное образование. Мы становимся специалистами, хорошо владеющими техникой своего дела; это, конечно, необходимо, но, к сожалению, у нас на этом все и кончается. Каждый специалист, занимается ли он сердечными болезнями или является специалистом широкого профиля, создает свое крохотное небо, так же как это делает священнослужитель; и хотя изредка он может прочесть кое‑что из того, что находится за пределами его специальности, он тем не менее до самой смерти остается в избранной им области. Вы, несомненно, правы, но жизнь остается жизнью.

Теперь, сэр, я хотел бы вернуться к своему вопросу. Существует ли какой‑либо метод или технический прием, с помощью которого мы могли бы подойти прямо к корню наших страданий, в особенности страданий наших пациентов, и благодаря этому в короткое время их устранить?»

— Позвольте вас спросить еще раз: почему вы так упорно мыслите в аспекте методов и приемов? Может ли метод или технический прием освободить человека; не лепит ли он человека в соответствии с желаемой целью? Но ведь эта цель, которая противополагается тревогам, страхам, крушениям надежд, воздействиям, — сама она является их результатом. Реакция противоположного не является истинным действием ни в сфере экономики, ни в сфере психологии. Фактор, который принесет истинную помощь человеку, может существовать лишь за пределами техники и методов.

«А что же это такое?»

— Возможно, это — любовь.

 

ОЧИЩЕНИЕ ОТ ПРОШЛОГО

 

К подножию холма вела хорошая дорога, а оттуда вверх шла тропа. На вершине холма лежали руины весьма древнего укрепления. Тысячи лет тому назад это место наводило страх — здесь стояла крепость, построенная из гигантских камней, с величественными колонными залами, мозаичными полами, мраморными ваннами и комнатами. Чем более мы приближались к этой цитадели, тем выше и толще становились стены, тем больше представлялась их способность отражать нападение. Однако крепость пала, была разрушена и впоследствии вновь отстроена. Внешние ее стены были сложены из огромных скальных блоков, уложенных один над другим и соединенных без цементирующего слоя. За стенами находился древний, очень глубокий колодец со ступеньками, которые вели вниз. Ступеньки были гладкими и скользкими, а на стенках колодца сверкали капли воды. Сейчас все было в развалинах, но вид с вершины холма оставался таким же чарующим. С левой стороны на горизонте искрилось море, перед ним простирались открытые участки равнины, позади которых высились холмы. Недалеко or крепости возвышались два холма; в те далекие времена на них также были крепостные сооружения, но их нельзя было сравнить с этой величественной цитаделью, которая сверху вниз смотрела на соседние холмы и равнину. Было прекрасное утро; с моря дул ветер и раскачивал яркие цветы, которые росли среди руин. Цветы были удивительно красивы, поражало разнообразие их окраски и глубина цвета. Они росли в самых необычных местах, на скалах из трещин разрушенных стен, покрывали внутренний двор. Несчетное число столетий они росли в этих местах, особенно вдоль тропы, дикие и свободные, и казалось святотатством наступать на них; здесь находился их мир, а мы были чужими, хотя цветы и не давали пришельцам это почувствовать.

Вид, который раскрывался с вершины холма, не захватывал дыхание как это иногда случается, когда красота природы совершенно подавляет своим величием и безмолвием. Здесь было не так. Здесь пребывало полное мира очарование, мягкое и разливающееся вокруг; вы могли находиться, не ощущая времени, без прошлого и будущего, вы были едины со всем этим ликующим миром. Вы не были человеческим существом, пришедшим из другой страны, а составляли одно целое с холмами, с козами и пастухами. Вы были едины с небом и цветущей землей; вы не существовали отдельно от них, вы были от них. Но вы не сознавали, что вы от них, как не сознавали этого и цветы. Вы были этими улыбающимися полями, этим синим морем, проходящим вдали поездом. Ваше «я» не существовало; «я», которое выбирает, сравнивает, действует и ищет; вы были едины со всем. Кто‑то сказал, что уже поздно и нам надо идти; мы спустились по дорожке, которая шла с другой стороны горы, а потом пошли по дороге, ведущей к морю.

Мы сидели под деревом, и он рассказывал, как в молодости и в зрелом возрасте работал в разных частях Европы, в период, включающий обе мировые войны. Во время последней войны у него не было дома, он часто голодал, и несколько раз его чуть не убивали по какому‑то поводу солдаты враждующих армий. Много бессонных ночей он провел в тюрьме, так как во время странствий потерял паспорт, и никто не верил его простосердечным объяснениям о том, где он родился и к какой стране принадлежал. Он говорил на нескольких языках; сначала работал инженером, потом на каком‑то предприятии, а сейчас занимается живописью. Теперь у него есть паспорт, сказал он, с улыбкой, и постоянное место жительства.

«Есть много людей, подобных мне, которые были раздавлены и вновь вернулись к жизни, — продолжал он. — Я не жалею об этом, но чувствую, что в какой‑то степени утерял контакт с жизнью, по крайней мере с тем, что люди называют жизнью. Я сыт по горло армиями и королями, флагами и политическими деятелями. Они причинили людям столько же зла и страданий, сколько и государственная религия, которая пролила больше крови, чем любая другая; даже мусульманский мир не может сравниться с нами по жестокости и ужасу содеянного, а теперь мы снова оказались в тех же условиях. Я часто бывал довольно циничным, это тоже ушло. Я живу одиноко, моя жена и ребенок умерли во время войны; для меня хороша любая страна, если только в ней тепло. Мне все равно, по какому пути идти; время от времени я продаю свои картины, и это дает мне средства к существованию. Иногда бывает довольно трудно сводить концы с концами, но всегда что‑то получается, а так как мои потребности невелики, то я не особенно беспокоюсь о деньгах. В душе я монах, но пребывающий вне монастырской тюрьмы. Все это я говорю не для того, чтобы просто рассказать о себе, а чтобы дать общую картину моего прошлого, потому что во время беседы с вами мне, возможно, придется уяснить то, что приобрело для меня первостепенную важность. Ничто другое, даже живопись, меня теперь не интересует.

Однажды я направился к этим холмам, захватив с собой холст и краски, так как увидел там кое‑что, что мне захотелось написать. Было довольно рано, когда я дошел до места; небо было слегка облачным. С того места, где я находился, можно видеть всю долину до моря. Я был в восторге от того, что я один, и начал писать. Видимо, некоторое время я уже писал и получилось что‑то красивое, без всякого напряжения и усилия, как вдруг я осознал, что в моей голове, если можно так выразиться, происходит нечто необыкновенное. Я был так поглощен своей работой, что сначала не замечал того, что со мной случилось, но потом внезапно ощутил все. Я больше не мог писать и сидел совершенно неподвижно».

После минутной паузы он продолжал:

«Не подумайте, что я сошел с ума, это совсем не так; но сидя там, я почувствовал необыкновенную творческую энергию. Не я обладал этой энергией творчества, но было во мне нечто такое, что было и в тех муравьях и в той неугомонной белке. Не думаю, что мне удастся это очень хорошо объяснить, но вы, конечно, понимаете, что я имею в виду. Это совсем не то творческое состояние, которое бывает у какого‑нибудь Тома, Дика или Гарри, когда они пишут стихи, или у меня самого, когда я пишу бессодержательную картину; это было творчество, чистое и простое, а то, что создано умом или рукой человека, находилось где‑то на его периферии, имея ничтожное значение. Мне казалось, что я погружен в творчество; вокруг него была святость и благословение. Если бы мне надо было выразить это словами религии, я сказал бы. Но не надо. Слова религии не звучат, они более не имеют для меня никакого значения. Это был центр Творчества, сам Бог... Опять эти слова! Но я говорю вам, что там было нечто святое, — не созданная человеком святость церквей, воскурений и гимнов, весь этот незрелый вздор. Это было нечто непорочное, не тронутое мыслью, и слезы катились у меня по щекам; с меня было начисто смыто все мое прошлое. Белка перестала суетиться и хлопотать о еде; стояла удивительная тишина — не тишина ночей, когда все спит, а то безмолвие, в котором все бодрствовало.

Я, вероятно, сидел там, не двигаясь, очень долго, пока солнце не перешло на западную сторону. Все мое тело одеревенело, одна нога не сгибалась, и лишь с трудом мне удалось встать. Я не преувеличиваю, сэр, но мне казалось, что время остановилось, скорее даже, что оно вообще исчезло. У меня не было часов, но, очевидно, с того момента, как я опустил кисть, и до того, как встал, прошло несколько часов. Я не склонен к истерии, я не был в бессознательном состоянии, как можно было подумать; наоборот, мой ум был совершенно ясен, и я сознавал все, что происходило вокруг меня. Собрав все мои принадлежности и аккуратно уложив их в рюкзак, я встал и в таком необыкновенном состоянии пошел домой. Обычный шум небольшого города нисколько его не нарушил; оно продолжалось еще несколько часов после возвращения домой. Когда на следующее утро я проснулся, оно полностью ушло. Я посмотрел на свою картину — она была хороша, но в ней не было ничего особенного».

«Простите, что таким длинным оказался мой рассказ, — закончил он, — но все это было скрыто во мне, я не мог рассказать о нем никому другому. Если бы я это сделал, то позвали бы священника или посоветовали бы обратиться к специалисту по психоанализу. Я не прошу у вас объяснений, но скажите, каким образом приходит это состояние? Каковы обстоятельства, необходимые для того, чтобы оно проявилось?»

— Вы задаете такой вопрос, так как желаете пережить его вновь, не правда ли?

«Я думаю, что именно поэтому и задал вопрос, но...»

— Пожалуйста, давайте продолжим отсюда. В данном случае важно не то, что случилось, а то, что вам не следует вновь его искать. Жадность питает высокомерие, а здесь необходимо смирение. Вы не можете культивировать смирение; а если попытаетесь, то это уже будет не смирение, а лишь новая форма приобретения. Важно не то, чтобы у вас было другое такое переживание, но чтобы была невинность, свобода от памяти о переживании, хорошем или плохом, приятном или мучительном.

«О, Господи! Вы говорите, чтобы я забыл то, что приобрело для меня величайшую важность в жизни. Но вы требуете невозможного — я не могу забыть происшедшее, я не хочу забыть».

— Да, сэр, именно в этом вся трудность. Прошу вас терпеливо и внимательно выслушать меня. Что вы имеете сейчас? Мертвое воспоминание. Пока переживание происходило, оно было живым; тогда не было «я», которое переживало эту живую реальность, не было памяти, привязанной к тому, что было. Тогда ваш ум был в состоянии невинности, он не искал, не спрашивал, ничего не удерживал, он был свободен. Но теперь вы ищете, вы привязаны к мертвому прошлому. О, да, оно уже мертво; ваши воспоминания уничтожили его и теперь создают конфликт двойственности, конфликт между тем, что было, и тем, что вы надеетесь получить. Конфликт — это смерть, поэтому вы пребываете во тьме. Переживание приходит тогда, когда «я» отсутствует; но воспоминание о нем, желание повторить его усиливает «я» и стоит на пути проявления живой реальности.

«Но как мне стереть это изумительное воспоминание?»

— Ваш вопрос опять‑таки указывает на желание еще раз пережить это состояние, не так ли? Вы готовы стереть воспоминание о нем с тем, чтобы пережить его снова; а это означает, что желание продолжает оставаться, хотя вы и готовы забыть о том, что произошло. Ваше стремление вновь пережить это необыкновенное состояние напоминает состояние человека, который страдает алкоголизмом или наркоманией. Чрезвычайно важно не вторичное переживание этой реальности, а понимание вашего желания, благодаря чему желание отойдет естественно, без сопротивления, без участия воли.

«Разве вы думаете, что воспоминание об этом состоянии и мое стремление вновь его пережить стоят на пути появления нового переживания, такого же или иного характера? Разве я ничего не должен предпринимать, сознательно или несознательно, чтобы его вызвать?»

— Если вы действительно поняли, то это так.

«Вы требуете почти невозможного, но ведь никогда не знаешь...»

 





Поделиться с друзьями:


Дата добавления: 2016-12-05; Мы поможем в написании ваших работ!; просмотров: 260 | Нарушение авторских прав


Поиск на сайте:

Лучшие изречения:

Свобода ничего не стоит, если она не включает в себя свободу ошибаться. © Махатма Ганди
==> читать все изречения...

622 - | 566 -


© 2015-2024 lektsii.org - Контакты - Последнее добавление

Ген: 0.013 с.