Она замирает. Я замираю. Мы стоим посреди улицы перед входом в студию. Слова Надин висят в воздухе, острые, как жала.
— Спасибо, — тихо говорю я.
— Ах, Элли. Я не хотела тебя обидеть.
— Как раз хотела, — говорю я. — Слушай, я ведь не хотела ехать и все-таки поехала с тобой. Я старалась тебя поддерживать, столько часов просидела, глядя на вас на всех. Старалась тебя утешить, когда тебя не выбрали, а когда этот наглый фотограф к тебе подвалил, я старалась тебе растолковать, что его предложение явно с душком — все это потому, что я твоя подруга, Надин, а не жирная завистливая гадина. Очень грустно, что ты так ко мне относишься.
Я поворачиваюсь на каблуках и ухожу. Надин бежит за мной, берет меня под руку, просит прощения.
— Конечно, ты не гадина, Элли. Это я гадина, что сказала такое. Ну, слушай, не дуйся на меня. Это мне сейчас надо кукситься оттого, что меня не выбрали.
Я даю ей какое-то время продолжать в том же духе — честно говоря, мне это приятно. Мы проходим мимо других неудавшихся фотомоделей, все они разными способами выпускают пар. Некоторые ссорятся, совсем как мы. Одну девочку тащит за руку мать.
— Мало того, что ты меня подвела. Ты и себя подвела, — визжит мамаша. — Сейчас пойдем назад, в студию, и ты потребуешь, чтобы тебе дали еще один шанс.
О боже! Это Хейли. Матушка умудрилась приволочь ее обратно — но сейчас уже слишком поздно.
— Нас с тобой еще нечего жалеть. Пожалей лучше бедную Хейли, — говорю я.
— Бедная, бедная Хейли, — говорит Надин. — Элли, ты еще злишься?
— Ну, конечно, злая, как черт. — И я обнимаю ее.
Тяжело изображать праведную обиду. Я уже тоже готова помириться. По дороге домой мы видим из окна поезда мальчишек, играющих в футбол, и начинаем гадать — нет ли среди них Магдиного Мика. Приглядываемся, но белокурой головки и мехового жакета не видно около поля.
— Интересно, куда они пойдут после матча? Как ты думаешь, он поведет ее в какой-нибудь клуб потанцевать? — спрашиваю я.
— Нет, он выложится на футболе. Наверное, пойдут куда-нибудь есть. Может, мы с тобой тоже сходим куда-нибудь поедим, а, Элли? Я тебя угощаю, потому что ты сегодня настоящая подруга.
— Есть нельзя. Диета.
— Ой, Элли. Можно пойти в пиццерию, а ты возьмешь себе самый маленький кусочек пиццы и салатик.
— Нет, Надин.
— Все еще злишься на меня?
— Нет, не злюсь. Хотя не очень-то приятно, когда тебя называют жирной гадиной.
— Я не называла! Ты сама это сказала!
— Да, но ты так подумала.
— Нет, не думала. Знаешь, Элли, извини, но ты становишься настоящим параноиком.
— Так, значит, теперь я не просто жирная гадина, а еще и параноик? — Но я уже и сама смеюсь. Даже мне понятно, что я веду себя смешно.
Но все-таки я уклоняюсь от угощения. Вернувшись домой, я говорю папе и Анне, что поела вместе с Надин. Я не задерживаюсь внизу. Поднимаюсь к себе в комнату, включаю музыку, беру цветные карандаши и рисую громадную картину: безумный пейзаж, где вместо солнца — гигантская пицца, горные пики — огромные булки с глазурью и вишенкой наверху, леса — из пирогов, реки — из пенистого клубничного коктейля, а трава усеяна цветочками-леденцами.
Пораньше ложусь в постель, утром стараюсь поспать подольше — тоже способ увильнуть от еды.
В десять часов ко мне в комнату заходит Анна.
— Элли, тебя Магда к телефону.
Господи, что ей нужно в такую рань? Я вспоминаю про ее знаменитое свидание с Миком. Наверное, хочет похвастаться и рассказать мне все подробности. Со стонами вылезаю из кровати. Вдруг комната начинает вращаться.
— Элли? — Встревоженная Анна подбегает ко мне. — У тебя все нормально?
— М-м-м. Просто голова немножко закружилась, больше ничего. Уже все в порядке.
— А выглядишь ты плоховато. Тебя опять тошнит?
— Немножко.
Тошнит от голода, от голода, от голода…
— Элли… — Анна смотрит на меня, кусая губы.
— Извини, Магда ждет. — Я проскакиваю мимо нее.
Не хочу, чтобы Анна начала суетиться и узнала о том, что я почти ничего не ем. Если она бросила свою диету, это не значит, что я тоже должна отказаться от своей. И потом, Анна и так тощая.
— Привет, Магда, — говорю я в трубку. — Что-то ты рановато, а? Я хотела сегодня поспать подольше.
— Ох, прости. Я не подумала. Я только хотела с тобой поговорить. — Сегодня Магда кажется необыкновенно притихшей.
— Магз? В чем дело?
— Не хочется сейчас углубляться в подробности, — говорит Магда. На заднем плане слышится музыка и разные домашние звуки. — Здесь у нас сумасшедший дом. Можно я приду к тебе, Элли?
— Ладно, приходи.
— Например… прямо сейчас?
— Отлично.
Я быстренько принимаю душ, кое-как одеваюсь. Анна приготовила мне чай с гренками. Она хочет, как лучше, но я бы предпочла кофе, его можно пить без молока, где так много калорий. И гренки она мне намазала маслом, оно растеклось желтыми лужицами и пропитало весь хлеб.
— Спасибо, мне что-то не хочется чаю, — говорю я, стараясь быть тактичной. Изящно откусываю краешек гренка и с благодарностью вскакиваю, когда Магда звонит в дверь.
Вид у нее ужасный. Волосы зачесаны назад, ни следа косметики, и одета она в какую-то старую серую шерстяную кофту вместо чудесного мехового жакета.
— Магда? Давай входи. — Я быстро загоняю ее наверх, в свою комнату, пока ее не перехватили Анна, папа или Моголь. Ей сейчас явно не до светских разговоров.
Она садится на край моей разобранной постели. Из пододеяльника выпадает грелка в виде собачки Пэтча. Магда кладет ее к себе на колени и рассеянно поглаживает, как будто это настоящая живая собака. Магда словно снова стала маленькой девочкой.
— Магда?
Она пытается что-то сказать, кашляет, начинает опять, но не может выговорить ни слова. Она нетерпеливо трясет головой.
— Да что со мной такое? Так торопилась тебе рассказать, специально для этого тебя разбудила, и вот пришла, а никак не могу начать. — Она хватает Пэтча за уши. — Все из-за Мика.
— Да, я так и подумала.
Я жду. И Магда ждет. Если бы пес был настоящий, он бы сейчас уже заскулил.
— Он не пришел? — спрашиваю я.
— О, прийти-то он пришел. Ну вот, я смотрела на его игру, весь матч смотрела. Не знаю, сколько часов там простояла. Там было так холодно и так скучно, и мне до смерти хотелось в туалет по-маленькому, но я терпела, и каждый раз, как он подходил к мячу, вопила, как ненормальная.
— Ну? А потом?
— Он там сто лет переодевался вместе со своими приятелями. Я все ждала. Чуть было не потеряла терпение и не ушла домой. Я хочу сказать, я не привыкла болтаться по целому часу около вонючих раздевалок. А они там распевали какие-то детские песенки, ну, ты знаешь. В общем, я все-таки дождалась, в конце концов он вышел, опять же вместе с приятелями. Выглядел просто сказочно, в этой черной кожаной куртке, волосы такие пушистые и блестящие — он успел вымыть голову. Просто нечестно, почему такой подонок выглядит так сногсшибательно?
— Он подонок?
— Самый распоследний! Потому что… в общем, мы пошли в парк.
— Ты и Мик?
— И все его приятели. Я хочу сказать, я их почти всех знаю. Джейми нормальный парень, и с Ларри я тогда ходила. Они все вроде были в хорошем настроении, шутили, немножко ухаживали за мной, ну, ты знаешь.
— Вообще-то на своем опыте не знаю. Но я видела, как себя ведут мальчишки около тебя. Как мухи вокруг горшка с медом.
— Вот и я начала чувствовать, что увязла. У них у всех были банки с пивом, и скоро они малость окосели. Один или два начали вроде как приставать ко мне. Ну, я подумала, это все просто шуточки. Не всерьез. И потом, я была уверена, что мы скоро от них отделаемся. Я намекнула Мику, что пора пойти поесть. Он говорит: "Ребята, Магда проголодалась, пошли в «Макдоналдс». Мне показалось, что это не очень романтично, и еще хотелось избавиться от парней, вот я и спросила, нельзя ли пойти нам с ним вдвоем в нормальный ресторан. Он говорит: "О-о, Магда ждет не дождется, когда мы с ней останемся наедине", и так это глупо подмигивает. Ларри и все остальные давай ржать, а мне все это уже начало надоедать, и я пошла от них. Мик понял, что я не шучу, обнял меня за плечи и вдруг стал такой ласковый. Извинился, спросил, куда мне хочется пойти, говорит, назови любой ресторан, ну, я и назвала «Рубин» — знаешь, тот чудный индийский ресторанчик с мраморными слонами? Я всегда думала, как романтично было бы пойти туда с парнем. Он говорит, ладно, Магда, для тебя — все, что угодно, только будем надеяться, что ты того стоишь… А до меня все никак не доходит, что к чему. О боже…
Магда склоняется над Пэтчем, еле сдерживая слезы.
Я сажусь на кровать рядом с ней, обнимаю ее. Я чувствую, как она дрожит.
— И что было, Магз?
— Я… они…
— Они тебя не изнасиловали?
— Нет! Нет, я просто дурочка, развожу шум из ничего. Они — ничто. Не знаю, что это на меня нашло. Надо было просто рассмеяться им в лицо. Ну, ладно. Пошли мы в «Рубин», Мик и я. Те все остались в парке, я и подумала, что теперь все хорошо. Мик… он был такой нежный, говорил такие слова… Теперь меня тошнит, как подумаю об этом, но тогда мне очень нравилось, и он мне нравился, я подумала: вот оно. Настоящая Любовь. О боже! Ну вот, мы взяли пару пива, Мик сказал официанту, что нам уже восемнадцать, и заказали кэрри. Одну порцию на двоих. Было немножко неловко, официанта это не обрадовало, но я подумала: может, у Мика нет с собой денег. Мне стало совестно, что я потребовала идти в «Рубин». Думаю, предложу заплатить за себя, как-нибудь поделикатнее, чтобы он не обиделся.
Мне уже было трудно соображать. Я на самом-то деле не очень привычная к пиву. Потихоньку удрала в дамскую комнату, умылась холодной водой, стала строить такие дурацкие рожицы перед зеркалом, губки бантиком, и все думала о Мике. Потом выхожу из туалета, а он тут как тут, дожидается. Он меня поцеловал, и сначала это было замечательно, точно так, как я себе представляла, даже лучше, и он сказал, что уже расплатился, и говорит: "Идем отсюда", и повел меня через черный ход туда, где паркуют машины, и я подумала, что это как-то странно, ведь у Мика нет машины, и я стала ему об этом говорить, а он не слушает, взял меня под мышку и тащит к тем деревьям, за домом, а потом… Ну, сначала я была не против, он просто меня целовал, и мне нравилось, только я немножко беспокоилась за свои туфли, потому что мы стояли среди каких-то листьев и грязи, и я ему говорю: давай, отойдем от лужи, — а он не понял, снял куртку и говорит, что я могу на нее лечь. Я говорю: "Ты что, я не собираюсь ложиться", а он: "Ладно, можно и стоя, мне-то что", и прижал меня к дереву, и… В общем, я сначала подумала, он проверяет, много ли я позволю, и сказала, чтобы он перестал, а он не перестает и руками начинает шарить, а потом взялся за мои джинсы, я разозлилась и говорю: прекрати, за кого ты меня принимаешь, а он сказал… Он сказал: "Все знают, какая ты, Магда, так что кончай ломаться" — и полез напролом. Я испугалась — вдруг он меня и правда изнасилует? Дала ему по роже, но он только хуже озверел, ну, тогда я извернулась и как врежу ему коленкой изо всех сил, он повалился, лежит и стонет.
— Молодец, Магда!
— Я побежала от него, подбегаю к автостоянке, а там все его приятели, улюлюкают, все бухие, и один говорит: "Теперь наша очередь, Магда", а тут Мик выходит из-за деревьев, шатается, обзывает меня самыми мерзкими словами, и они все вслед за ним, и тут на стоянке появилась какая-то парочка. Они ужинали в «Рубине», и вот они смотрят на этих парней, на меня, и потом женщина ко мне подошла и спрашивает, не надо ли меня подвезти, а я говорю: да. Они со мной обращались очень по-доброму, но все равно мне было ужасно, я знала, что они наверняка считают меня обыкновенной дешевкой, раз я была одна с этими жуткими пьяными мальчишками. У меня вся губная помада размазалась и джинсы были в грязи. Я выглядела, как настоящая дешевка, и… Может, я такая и есть? Парни меня все время так называли, они думают, что я такая.
— Никакая ты не дешевка, Магда. Не сходи с ума. Ты чудесная, потрясающая девчонка, которая познакомилась с обыкновенным извращенцем, а он вообразил себе невесть что, — говорю я с жаром, крепко обнимая ее. — Надеюсь, у него до сих пор болит там, куда ты его треснула. Как он смеет так с тобой обращаться!
— Он сказал, что я сама напросилась. Сказал, зачем я оделась, как дешевка, если не хочу вести себя соответственно, — всхлипывает Магда.
— Ну, по-моему, он просто больной, и разговаривает, как больной, он просто-напросто больной, ненормальный подонок, — говорю я. — Забудь о нем, Магда. Забудь о нем напрочь.
Глава 7 ДЕВОЧКА-ВЕЛИКАНША
В понедельник утром я иду на плавание. Зои тоже пришла. Я слышу, как две девчонки ахают, когда она снимает в раздевалке свой спортивный костюм. Зои поворачивается к ним спиной и завязывает волосы в хвостик. Хвост уныло свисает — волосы заметно поредели.
— Зои? — неуверенно окликаю я. — Зои, ты так похудела.
— Ничего подобного, — отвечает она, но видно, что ей приятно.
— Сколько ты весишь?
— Точно не знаю, — отвечает Зои. — Но все равно мне нужно еще много сбросить, потому что папа хочет, чтобы я обязательно поехала с ними на Рождество, и там будет напихивать меня едой, так что мне нужно похудеть про запас.
— Зои, ты уже не худая, ты просто как скелет, — говорю я, но слишком нажимать не решаюсь.
Вдруг она подумает, что я завидую. А вдруг я и правда завидую?
— Твоя подружка, Магда, сегодня придет? — спрашивает Зои.
— Нет, — отвечаю я. Стоило вспомнить о Магде, как у меня начинает щемить сердце.
Я уже не думаю о Зои. Не думаю о себе. Я думаю только о Магде, плавая взад-вперед, взад-вперед по бассейну. Я чувствую, как адреналин бежит по жилам. Я плыву быстрее, чем обычно, обгоняю Зои, обгоняю всех девчонок, обгоняю даже некоторых мальчишек.
В мелком конце хохочет какая-то компания. Я плохо их вижу без очков. Я не уверена, есть ли среди них знакомые Мика, которые могли быть с ним в субботу.
Но в кафетерии я безошибочно узнаю самого Мика. Я вхожу туда — волосы еще мокрые, очки запотели, ноги ярко-розовые после плавания, но мне плевать, пусть я выгляжу ужасно. Подхожу прямо к нему. Он сидит со своими дружками с наглой улыбкой во все лицо.
— Кто это к нам пришел?
— Деточка, тебе чего?
— Это подружка Магды.
— А где же Магда?
— Где Дуся-Магдуся? — говорит Мик, и все ржут.
Моя рука взлетает сама собой, и я отвешиваю ему основательную пощечину. От неожиданности голова у него дергается, глаза выпучились, вот-вот выскочат и покатятся на пол.
— Заткнись, подонок, — говорю я. — Магда — не дешевка. Она очень разборчивая, она никогда не стала бы заводить роман на одну ночь ни с тобой и ни с кем другим. Если ты посмеешь обзывать ее или говорить о ней гадости, я скажу ее братьям и их друзьям, они вас, сопляков, в котлету разделают. Так что не вякайте, понятно?
Я бурей проношусь по кафетерию к дверям под изумленными взглядами посетителей. Некоторые мальчишки ухмыляются, другие смеются. Потом они начинают орать мне вслед. Они обзывают меня дешевкой. Обзывают меня «Голова-помело» и «Очкарик». И еще «Жиртрест». А мне все равно. По-честному, все равно. Я рада, что отплатила за Магду. А остальное не важно.
В школе она все такая же тихая и грустная. Надин тоже невеселая — все, естественно, спрашивают у нее, как все прошло на конкурсе, и ей приходится отвечать, что ее не выбрали. Поэтому на большой перемене мы втроем прячемся от всех. Мы устраиваемся на своем любимом крылечке за сарайчиком во дворе и долго, со вкусом жалуемся на жизнь. Магда разливается о том, что мальчишки — свиньи, почему только они ей до сих пор нравятся? Надин разливается о журнале «Спайси» и о том, как скучно и противно все было в субботу, так почему же ей до сих пор так хочется попасть на съемки? Я разливаюсь о том, как плохо быть толстой, и о том, что я знаю, важна только личность человека, а не его внешность, так почему же я до сих пор сижу на диете, как оголтелая?
— Да ты же не толстая, Элли, — говорит Магда.
— От твоей диеты у меня скоро крыша поедет — смотреть, как у тебя текут слюни каждый раз, когда я откусываю шоколадку, а уж ты небось давно от нее спятила, — говорит Надин.
— Ничего себе! Спасибо за сочувствие и поддержку, — говорю я. Я сижу между ними и поэтому могу ткнуть обеих одновременно локтем в бок. — Слушайте, я для вас из кожи вон лезу. Могли бы немножко душевнее отнестись к моей проблеме.
— Нет у тебя никаких проблем, психопатка, — говорит Магда, внезапно оживая.
— Правильно, у тебя просто шарики за ролики заехали, — поддерживает ее Надин. — Смотри, кончишь, как Зои.
— Ну ладно, я понимаю, Зои действительно перестаралась. Но… Если бы я могла только дойти до нормального размера…
— Ты и так нормального размера! Господи, ты себя ведешь, как будто ты какой-то урод природы, великанша, которую показывают в цирке. — Магда хватает прядь моих курчавых волос и прижимает мне к подбородку. — Ты еще могла бы изображать Женщину с бородой, это сколько угодно. Но насчет толщины — забудь!
— Я правда толстая. Гораздо толще вас, девчонки.
— Спорим, мы весим одинаково, — говорит Магда и называет свой вес.
Всего на какой-нибудь килограмм меньше, чем у меня.
— Чепуха. Ты выдумываешь. Ты не можешь так много весить, — говорю я. — Или у тебя другой организм. Тяжелые кости. И большие мускулы от танцев.
— Я у тебя получаюсь прямо какая-то русская толкательница ядра, — говорит Магда. — А ты сколько весишь, Надин?
Надин называет цифру. Намного меньше.
— Вот видишь! А ведь Надин гораздо выше, — говорю я. — А я — толстопузая коротышка.
— Ты — ненормальная психованная коротышка, — говорит Магда. — Но все равно мы ее любим, правда, Надин?
— Наша обожаемая Элли-Толстелли, — говорит Надин и щекочет мне живот.
— Не надо! Перестань! Прекрати! — пищу я, а они обе разом безжалостно меня щекочут.
Я пытаюсь щекотать их в ответ, и все мы скатываемся по ступенькам, визжа и извиваясь.
Две пятиклассницы прошмыгивают мимо с таким видом, как будто нечаянно наткнулись на оргию. От этого мы хохочем еще пуще. Мне так весело, что, когда Надин достает батончик «Твикс», я беззаботно соглашаюсь откусить кусочек. Два кусочка. Полбатончика.
Может, нужно бросить эту диету. Может, это правда сумасшествие — столько суетиться из-за своей внешности. И вообще, все это так глупо. Вот Магда — внешность, как у кинозвезды, но это только наводит разных гадких мальчишек на гадкие мысли. Надин похожа на фотомодель, но в субботу она была всего лишь одной из огромной толпы хорошеньких стройных девочек.
Может быть, не так уж и плохо, что я — это я? Магда и Надин меня любят. И Дэн тоже.
Дэн.
Что с Дэном? На прошлой неделе он прислал мне смешную открытку, но письма все нет. Раньше он присылал мне письма практически каждый день. И звонил. Однажды приехал погостить на уик-энд. Но с тех пор не появлялся.
Правда, я ему сказала, чтобы он не выскакивал, как чертик из табакерки, лучше подождем и встретимся на Рождество. Похоже, он решил поймать меня на слове.
Я спрашиваю Анну, когда мы поедем на дачу на Рождество.
— Я думала поехать на пару дней раньше, хотя бы привести эту ужасную плиту в рабочее состояние, — вздыхает Анна. — Господи, как подумаю про все эти списки, покупки, сборы, а потом мы все сидим закупоренные в сыром домишке…
— Я думала, тебе нравится ездить в Уэльс на праздники.
— Ну, да… Конечно. Просто… Знаешь, я сегодня снова встречалась с Сарой — той моей подругой, модельером, так она проводит Рождество в Нью-Йорке. — Анна завистливо вздыхает. — Я не хочу сказать, что поменялась бы с ней местами — на самом деле нет, но ты только представь: походить по роскошным большим магазинам, таким, как «Блумингдейл», подняться на Импайр-Стейт-Билдинг в канун Рождества…
— Посмотреть рождественские картины в музее «Метрополитен», а потом пойти кататься на коньках в Рокфеллер-центр, — говорю я, потому что видела нечто подобное в кино.
Мы даем волю своей фантазии… и вздыхаем.
— Знаешь что, — говорит Анна, — если когда-нибудь я сумею найти приличную работу, когда Моголь станет постарше (Сара обещала подыскать мне что-нибудь), то я подкоплю денег и мы поедем на Рождество в Нью-Йорк.
— Папа не переносит самолетов. А с Моголем в магазине одна морока.
— Без них. Только мы с тобой. Может быть, к самому Рождеству мы вернемся — не хочется проводить Рождество порознь, но вполне можно удрать на несколько дней: только ты и я.
У меня внутри все как-то странно сжимается. Я понимаю, это просто игра, на самом деле ничего этого не будет, но все равно так удивительно — мы с Анной играем вместе. Мы всегда были по разные стороны баррикады. А теперь мы почти как лучшие подруги.
А я не прочь. Мне нравится Анна. Но вдруг я вспоминаю свою родную маму и чувствую, что поступаю подло по отношению к ней.
— Элли? Что случилось? — спрашивает Анна.
— Ничего, — отвечаю я и быстро убегаю, пока не разревелась.
Что-то у меня в последнее время плаксивое настроение. Последний день в школе всегда напрягает. О, и веселья, конечно, тоже много, потому что шестой класс устраивает специальное представление, жутко нахальное, и мы все помираем со смеху. Но вот наступает последний урок миссис Хендерсон в этом полугодии, и она вдруг достает громадную сумку: оказывается, она каждой ученице купила по маленькому шоколадному Деду Морозу. Они не такие большие, как тот, которого миссис Лилли вручала в виде приза, но зато у каждой девочки свой персональный Дед Мороз. Иногда учителя дарят открытки, но я никогда еще не получала подарка от учителя, а тем более от такой строгой учительницы старого закала, как миссис Хендерсон.
Большинство девчонок тут же поедают свои шоколадки: ам — и нет головы вместе с бородой, ам — нет живота, хрум — прощайте, сапоги, и вот уже от Деда Мороза ничего не осталось. Я своего аккуратно заворачиваю в салфетку и убираю в портфель.
— Господи помилуй, Элли, от одной несчастной шоколадки ты не растолстеешь, — говорит Магда.
— Я его хочу сохранить на память, похудение тут ни при чем.
— Смотри не перестарайся, Элли, — говорит миссис Хендерсон — она, как всегда, все слышит. — Слопай несколько пирогов с мясом и рождественский пудинг, оторвись на всю катушку! В случае чего, сможешь все наверстать в январе на моих занятиях по аэробике.
Она такая славная, мне даже становится совестно, что я ей не приготовила подарка.
У меня имеется подарок для миссис Лилли. Точнее, для ее младенца. Я нахожу ее на переменке в кабинете рисования и вручаю ей маленький пакетик в ярко-красной бумаге, чувствуя себя при этом довольно глупо.
— Можно мне посмотреть? — спрашивает миссис Лилли.
— Ладно. Если хотите, — смущаюсь я, жалея, что там нет ничего особенно замечательного.
Я делала подарок в страшной спешке, в течение двух часов прошлой ночью. Это маленький желтый медвежонок в красном джемпере и фиолетовых штанах.
— Я сначала сделала ему глаза из пуговиц, но потом подумала, что малыш может подавиться, и вместо этого вышила глаза. Они получились немножко косые.
— Нет-нет, просто у него чуточку озабоченный вид. Ах, Элли, это просто чудо! — Миссис Лилли заставляет медвежонка шагать на мягких лапках, она сама как маленький ребенок.
Мне так приятно, что мишка ей понравился, и так грустно, что она от нас уходит, что я шмыгаю носом.
— Без вас будет так плохо на рисовании, — бормочу я.
— А! Я думаю, наоборот, вы еще больше полюбите уроки рисования, — говорит она. — На днях я познакомилась с вашим новым учителем рисования. По-моему, вас ждет сюрприз.
— Так она симпатичная? А она молодая? Какая она?
— Ни слова больше не скажу, — хохочет миссис Лилли. — Но я думаю, что уроки будут очень веселыми. Тебе, Элли, не помешает немножко развеселиться. В последнее время ты как-то приуныла. Надеюсь, ничего серьезного?
— Нет, ничего. Просто иногда так хочется измениться, — говорю я.
— В чем измениться?
— Ах, ну, вы знаете… — Я краснею. Зря я это сказала.
Мне бы хотелось рассказать ей, как я мечтаю стать стройной. Но какой смысл? Она начнет меня утешать, говорить, что я и так неплохо выгляжу. Я знаю, глупо столько думать о своей внешности. Я знаю, нужно интересоваться другими вещами. Меня правда волнуют войны, голодающие дети, издевательства над животными и ущерб, который человек наносит природе. Просто, если быть честной на сто один процент, нужно признать, что собственная толщина волнует меня несколько больше.
Раз уж мишка имел такой успех, я решаю вернуться к старой традиции самодельных подарков и делаю всем к Рождеству мягкие игрушки. Первые несколько дней каникул проходят довольно весело: я закупаю разные материалы, потом часами крою, наметываю и шью.
Моголь все время канючит, чтобы с ним поиграли. Это меня отвлекает, и вот я нахожу для него карточку из пачки кукурузных хлопьев и обучаю его вышивать крестиком. Ему очень понравилось, он с удовольствием тычет иголкой, создавая громадные кривые кресты.
Оказывается, за шитьем не так мучает голод, потому что невозможно есть и шить одновременно. Жаль только, что это сидячая работа. Я уже довольно давно не плавала — боюсь, как бы дружки Мика меня не утопили, если сунусь в бассейн. Интересно, Зои еще бывает там или ее уже увезли за границу на каникулы? Можно поспорить, что она в самолете занимается аэробикой в проходе между креслами и наотрез отказывается от бесплатного арахиса. Я не настолько хорошо знакома с Зои, чтобы сделать ей рождественский подарок, а не то я точно знаю, какое животное изготовила бы для нее: насекомое-палочника.
Для Магды я сшила пушистую беленькую кошечку с большими голубыми глазами, очень гордую и словно бы мурлыкающую. На шею киске я повязала красный шелковый бантик. Для Надин я сделала лемура с громадными глазищами, обведенными черной каймой, с черными лапками и длинным полосатым хвостом.
Двадцать второго числа мы устраиваем девичник, чтобы обменяться рождественскими подарками. Магда и Надин хотят встретиться в пиццерии «Пицца-Хат». Я против. Побеждаю не я. Долго мучаюсь с заказом. Мне так хочется пиццу, большущую, на всю сковородку, с сыром и чесночным хлебом, и еще самый большой стакан кока-колы — но я мысленно складываю калории, цифры мелькают с огромной скоростью, как в игральном автомате, 100, 200, 500, 1000, и я так и не могу ни на что решиться.
Магда уже сделала заказ. Надин уже сделала заказ.
— Я подойду через несколько минут? — спрашивает официантка, подняв брови.
— Нет-нет, она тоже возьмет пиццу со всеми приправами, что там у вас есть — ананас, пепперони, все несите, — говорит Магда.
— Нет, не надо! — возражаю я.
— Запишите на мой счет. Тебе пора начать нормально питаться, Элли, а то плохо будет.
— Смотри, как ты похудела, — говорит Надин, оттягивая пояс моей юбки. — Ты просто таешь! Возьми «Особую» пиццу, а?
— Отстань, Надин. Нет. Я возьму моццареллу, салат с помидорами и минеральную воду, — говорю я, хотя сыр «Моццарелла» я пробовала всего один раз в жизни и ощущение было такое, как будто мне набили полный рот мыла.
Я не дотрагиваюсь до сыра. Съедаю помидор и листочки базилика, пью минералку с пузырями. Глядя на Магду и Надин, я испытываю такой бешеный голод, что даже вытаскиваю из стакана лимон и съедаю его до последнего крошечного кусочка.
— Фу, не делай так! — говорит Магда, уписывая пиццу за обе щеки.
— Элли, честное слово, ты — чемпион среди психов, — говорит Надин, вгрызаясь в мощный ломоть чесночного хлеба.
— Девчонки, кончайте меня пилить!
— Да мы же беспокоимся о тебе!
— У тебя просто какой-то бзик с этой диетой.
— Слушайте, вы, у меня все нормально. Просто я не очень проголодалась. Не лезьте вы ко мне!
Мне невольно становится обидно. Я так старалась поддержать Надин. Я так старалась поддержать Магду. Почему бы им для разнообразия не поддержать меня?
От огорчения в животе у меня все завязывается в узел, и я на самом деле теряю аппетит. Я откладываю нож и вилку, жду, пока Магда и Надин кончат есть. А они не торопятся. Они болтают с набитым ртом: масляные губы, раздутые щеки, судорожно глотающие горла.
— Элли, прекрати! — говорит Надин.
— Что такое? Я ничего не делаю.
— Ты на меня так уставилась, как будто я — удав, пожирающий кролика живьем.
— Ладно тебе. Давайте дарить подарки.
— Сначала доедим.
— Вы уже почти доели.
— А сладкое? — говорит Магда. — Я хочу мороженое, а ты, Надин?
Вот утонченная пытка! Я всю жизнь обожала мороженое. Может, они нарочно это делают? Официантка приносит три мисочки клубничного мороженого.
— Спасибо, мне не надо, — отказываюсь я, не осмеливаясь дышать, чтобы не вдохнуть упоительный запах клубники.
— Это я ей показала, что нужно три порции. Ешь, Элли. Не порти нам настроение своим кислым видом, — говорит Магда.
— Ну, если вам мой вид так не нравится, то я могу и уйти. — Я встаю с места.
— Сядь, Элли-слоник, — говорит Магда.
— Не дуйся на нас, Элли-Толстелли, — говорит Надин.
— Неудивительно, что у меня комплекс на почве толщины, — говорю я.
