Лекции.Орг
 

Категории:


Электрогитара Fender: Эти статьи описывают создание цельнокорпусной, частично-полой и полой электрогитар...


Нейроглия (или проще глия, глиальные клетки): Структурная и функциональная единица нервной ткани и он состоит из тела...


Деформации и разрушения дорожных одежд и покрытий: Деформации и разрушения могут быть только покрытий и всей до­рожной одежды в целом. К первым относит...

Глава 3 ДЕВОЧКА-ЦЕНИТЕЛЬНИЦА ПРЕКРАСНОГО 1 страница



Я не могу спать. Лежу на спине и думаю о ЕДЕ. Если вдохнуть поглубже, и сейчас еще можно почувствовать запах пиццы, которую они заказали с доставкой на ужин. Папа съел чуть не половину. Моголь обкусал верхний слой и хрустящие корочки. Анна не стала есть, сказала, что наелась с подругой. А я сказала, что меня все еще тошнит.

Меня и в самом деле подташнивает. От голода. В животе что-то непрерывно клокочет, словно гейзер. С голодухи у меня все болит. Я со стонами ворочаюсь с боку на бок. Я чувствую себя птенчиком, у которого клюв постоянно разинут, требуя еды. Например, кукушонком. Здоровенный отъевшийся кукушонок, вдвое крупнее всех остальных птенцов, жирнее несчастных приемных родителей, лихорадочно таскающих ему корм. Это мы с Анной.

Мне надоело, что она настолько стройнее меня. Надоело быть жирненькой, пухленькой подружкой при Магде и Надин. Надоело быть толстой. Меня от этого тошнит. Меня должно тошнить при мысли о еде. Это поможет мне удержаться. Нужно сбросить так много килограммов. Я должна похудеть, должна, должна…

Я выскакиваю из кровати, сбегаю босиком вниз по лестнице, бросаюсь на кухню. Где коробка с пиццей? Мне казалось, еще оставался большой кусок. Господи, неужели Анна выбросила его прямо в мусорный бак, нет, вот он, о-о, еда, еда, еда!

Остывшая пицца покрыта затвердевшим жиром, но мне все равно. Я глотаю, почти не жуя, отрывая громадные кусищи. Съедаю даже ту часть, которую облизал Моголь. Пальцем подбираю крошки со дна коробки. Достаю из холодильника пакет молока, пью так жадно, что струйки молока сбегают на ночную рубашку, но мне все мало. Есть хочется еще больше, чем раньше.

Я кидаюсь к хлебнице, делаю себе бутерброд с вареньем, потом еще, еще, потом ем варенье прямо ложкой, больше, больше… Так, что еще у нас есть? Хрустящие кукурузные хлопья в сахарной глазури! Я ем их прямо из пакета, зачерпывая рукой, а вот еще кишмиш, я набиваю полный рот, давлюсь, кашляю, липкий виноградный сок течет по подбородку. Вдруг я замечаю свое отражение в блестящем чайнике и не могу поверить собственным глазам. На кого я похожа? Полная психопатка. Господи, что я делаю? Что я съела? Я прямо-таки чувствую, как пища движется в желудок. В животе начинается резь. Что делать?

Я бегу в туалет, расположенный рядом с черным ходом. Наклоняюсь над унитазом. Пытаюсь вызвать рвоту. Тужусь изо всех сил, но ничего не выходит. Я сую себе палец в горло. Это ужасно, о мой живот, два пальца, я должна, должна… о-о… о-о-о-о-о…

Меня рвет. Кошмарно, мерзко, отвратительно рвет, медленно, снова и снова. Приходится схватиться руками за край сиденья, чтобы не упасть. Слезы льются из глаз, пот стекает по спине. Спускаю воду, пытаюсь выпрямиться, вокруг все кружится. В горле горит, во рту остался кислый привкус, сколько ни прополаскивай водой.

— Элли! — Это Анна в голубой пижаме, прическа «паж» растрепалась, сейчас она кажется моей ровесницей. — Ах, бедненькая! Тебе очень плохо?

— М-м-м.

— Иди сюда, давай-ка приведем тебя в порядок. — Она закрывает крышку унитаза, усаживает меня, смачивает полотенце водой из-под крана и вытирает мне лицо, волосы, бережно, как будто Моголю. Обмякнув, я прислоняюсь к ней, а она обнимает меня за плечи.

Странное дело — мы с Анной ведем себя как настоящие мать и дочь. У нас этого никогда не бывает. Я сразу дала ей понять, как только она переехала к нам, что мне не нужно второй мамы. У меня уже есть мама, хоть она и умерла. Долгие годы я не подпускала Анну к себе. Не то чтобы мы ссорились — мы просто жили, как два посторонних человека, которые вынуждены находиться под одной крышей. Только совсем недавно мы начали немного сближаться. Мы вместе ходим по магазинам, или смотрим видео, или листаем глянцевые журналы, но это все — как будто мы сестры. Старшая сестра и младшая. Большая и маленькая. А если точно, то я больше Анны. Не выше — толще. Это несправедливо! Ну почему я толще всех?

Слезы все еще текут у меня по щекам.

— Элл, — мягко говорит Анна, вытирая мне глаза, — ты действительно так ужасно себя чувствуешь?

— Да, — уныло отвечаю я.

— Сильно болит живот? Голова? — Анна прикладывает мне руку ко лбу. — Может быть, у тебя температура? Может, вызвать врача?

— Нет! Нет, я в порядке. Просто стошнило, только и всего. Наверное, съела что-нибудь!

— Ты вся белая и дрожишь. — Анна ведет меня в кухню, достает из-за двери свою старую джинсовую куртку. — Вот так. Она закутывает меня и усаживает за кухонный стол. — Хочешь воды?

Я пью воду маленькими глоточками.

— Папа сказал, тебе весь день было нехорошо, ты ничего не ела, — вздыхает Анна. — К сожалению, о нем этого не скажешь. Посмотри, в каком виде наша кухня! Наверное, он устроил тут тайный полночный пир, а потом будет стонать, что джинсы не застегиваются!

— Зачем ему вообще влезать в эти джинсы, — говорю я. Мне совестно, что мои грехи свалили на папу.

— Просто он не хочет признать, что растолстел. — Анна убирает еду в буфет.

— Я еще толще, — говорю я. Стакан звякает о зубы.

— Что? Не говори глупостей! — говорит Анна.

Правда. А я даже не замечала. В смысле, я это знала, но не волновалась по этому поводу. А теперь…

— Ах, Элли, ты совсем не толстая! У тебя просто… округлости. Это тебе идет. Такой тебя создала природа.

— Не хочу быть толстой, хочу быть стройной. Хочу быть худой, как ты.

— Уж я-то не худая, — говорит Анна, хотя выглядит она тоненькой, как спичка, в своей мальчишеской пижаме. — Сегодня я надела свои старые черные кожаные брюки, потому что это чуть ли не единственная сексапильная вещь, которая у меня осталась, а мне ужасно не хотелось показаться типичной домашней курицей из пригорода, но они оказались мне так тесны, я едва могла дышать. За ланчем молния так и врезалась мне в живот. Приятного мало. А эта моя подруга, Сара — ах, Элли, она выглядит просто невероятно! У нее фантастическая модная прическа, с высветленными прядями, а какие туфли — высоченные каблуки, и как она в них ходит! Все мужчины в ресторане глаз с нее не сводили.

— Да, но ты же не хочешь выглядеть как какая-нибудь глупая блондинка, — говорю я.

— Но она не глупая блондинка, она — главный дизайнер новой линии модной одежды. У нее скоро будет собственная этикетка: "Сара Стар". Она мне показывала логотип: две большие ярко-розовые буквы «С». Ах, Элли, она добилась настоящего успеха. Она вежливо расспрашивала меня, чем я занимаюсь, и мне пришлось сказать, что я сейчас даже не работаю.

— Ты же занимаешься Моголем.

— Да, но он уже не грудной ребенок.

— И папой.

— Вот это, действительно, младенец. — Анна наконец-то улыбается. — Но все равно… У меня такое чувство… Словом, я теперь еще больше буду стараться найти работу, хотя бы на неполный рабочий день. И сделаю что-нибудь со своими злосчастными волосами. И еще сяду на диету.

— Я тоже сажусь на диету, — говорю я.

— Ах, Элли, ты же еще растешь.

— Вот именно. Расту и толстею.

— Ну ладно, посмотрим, когда тебе станет получше. Надеюсь, это не желудочный грипп. Судя по звуку, тебя просто наизнанку вывернуло.

— Теперь мне лучше. Правда. Я пойду лягу.

— Элли, ты какая-то странная. — Анна озабоченно смотрит на меня. — Если бы тебе было по-настоящему плохо, ты бы мне сказала, правда?

— Да.

А вообще-то, нет. Я не могу сказать Анне, что в горле у меня саднит и в животе до сих пор что-то колобродит, потому что я слопала половину еды из буфета, а потом чуть ли не руками вытаскивала все это из себя обратно. Она подумает, что я совсем уже ненормальная.

Я снова ложусь в постель, натягиваю одеяло на голову. Вспоминаю игру, в которую играла в детстве, когда умерла мама. Я притворялась, как будто утром проснусь в другой, параллельной жизни, и мама будет сидеть на краешке кровати и улыбаться мне. Несколько лет прошло, пока я бросила эту игру. А вот сейчас я снова играю. Только это другая игра. Нет ни мамы, ни Элли — прежней. Я проснусь, встану с кровати, сниму ночную рубашку, а потом сниму с себя все лишние килограммы и окажусь новой, стройной, худенькой Элли.

Прежняя жирная толстуха Элли спит допоздна и утром еле плетется в ванную. Слышится слабый запах гренков с яйцом. О боже. Надеюсь, к тому времени, как я спущусь, они уже закончат.

Папа пьет третью чашку кофе и шарит в банке с печеньем. Моголь деловито ваяет коллаж из макарон и остатков кишмиша. От одного взгляда на них меня начинает тошнить.

— Гренки, Элли? — спрашивает Анна.

— Нет, спасибо. Только кофе. Черный, — отвечаю я торопливо.

— Посмотри, Элли, какая у меня красивая картинка, посмотри, — говорит Моголь.

— Тебе все еще не по себе, подруга? Анна сказала, что ночью тебя страшно тошнило, — говорит папа.

— Все нормально. Просто пока еще не хочется есть.

— Ты уверена?

— Угу. Может, я еще немножко полежу, ладно?

Наверху будет легче удерживаться от еды. А если удастся заснуть, я какое-то время не буду чувствовать голода.

— Знаешь, мы собирались отправиться куда-нибудь пообедать, а потом еще как-нибудь развлечься, — говорит папа.

— Папа сказал, пойдем в кино, — влезает Моголь. — А ты посмотри на мою картинку, Элли. Видишь, из чего она?

— Да, макароны с кишмишем, очень мило, — говорю я. — Вы все идите, а я лучше посижу дома.

— Но у меня ничего нет тебе на обед, Элли, — говорит Анна. — В субботу я не успела сделать покупки из-за встречи с Сарой.

Я приготовлю себе яичницу или еще что-нибудь. Все будет нормально, — уверяю я.

— Это же дама, Элли, ты что, не видишь? Макароны — это у нее кудряшки, а кишмиш — глаза, и нос, и улыбка, видишь?

— Ну, значит, у нее грязный нос и очень черные зубы, и волосы у нее сегодня явно не в порядке, — говорю я.

— Не вредничай, Элли. — Папа слегка подталкивает меня. — Пойдем с нами, а? На воздухе тебе станет лучше.

— Нет, спасибо.

Около двенадцати звонит Надин. Она обижена оттого, что я ей не перезвонила. Она хочет сегодня зайти ко мне и снова без умолку трещит про свою прическу, и макияж, и как ей нарядиться, если ее выберут сниматься для обложки журнала "Спайси".

— Надин, ты лучше подожди, пока они тебя пригласят. — У меня все-таки не хватает свинства прибавить: "Может, и не пригласят", но я подразумеваю именно это.

— Надо же быть готовой, Элли. Ну, пожалуйста, можно, я к тебе зайду? — Надин продолжает, понизив голос: — Пришли бабушка с дедушкой, этот спектакль на тему "Счастливая семья" мне не под силу. Все собрались вокруг Наташи и смотрят на нее, как будто она — телевизор или что-нибудь вроде того, а она-то, господи боже, работает на полную громкость.

— Ох, Над, — я начинаю смягчаться. — Послушай, я даже не знаю, чем смогу тебе помочь. Я ведь совсем не разбираюсь во всякой там косметике. Почему бы тебе не пойти к Магде?

По моим ожиданиям, Надин ответит, что мы с ней с давних времен лучшие подруги и ей хочется все обсудить именно со мной. Тогда я проглочу последнюю горькую пилюлю ревности, приглашу Надин к себе и буду хлопотать вокруг нее, как полагается лучшей подруге. Я буду очень-очень стараться не страдать из-за того, что у нее есть серьезные шансы сделаться фотомоделью, а я — просто ее толстая некрасивая подружка.

— Ах, я звонила Магде. Она потрясающе делает макияж. Я думала, может, она и волосы мне подровняет. Но она собралась идти гулять с мальчиком, с которым познакомилась в "Сода Фаунтэн". Не с тем, который ей понравился, а с его другом, но что поделаешь — такова жизнь. В общем, можно, я приду, Элли? Сразу после обеда?

Я делаю глубокий вдох.

— Извини, Надин. Мы будем есть не дома, а потом поедем в город. Встретимся завтра в школе. Пока.

— Ты идешь! — кричит папа из кухни. — Молодец!

— Можно не слушать, когда я разговариваю по телефону? Это мои личные разговоры, — говорю я. — И никуда я не иду. Я просто сказала это, чтобы отвязаться от Надин.

— Конечно, пойдешь, — говорит папа. — А что такое у вас с Надин случилось? Я думал, вы с ней чуть ли не сиамские близнецы. Неужели вы раздружились?

— Конечно, нет. Ты так говоришь, как будто мы маленькие дети, — говорю я надменно.

— Только смотри, не раздружись заодно и с Магдой. Вот уж действительно милашка! — Что-то папа проявляет многовато энтузиазма.

— Не цепляйся к Элли, — одергивает его Анна довольно резко. — Между прочим, Магда по возрасту годится тебе в дочери.

В результате я все-таки иду с Анной, папой и Моголем. Мы идем в чайную в Клэпеме. На самом деле здесь замечательно: чудесный интерьер в темно-синих и розовых тонах, мягкие плетеные кресла, круглые стеклянные столики, и ходят сюда разные интересные люди, студенты, артисты, большие компании друзей и романтические парочки… Но это не то заведение, куда принято ходить с родителями! Я чувствую себя полной идиоткой. Наверняка все таращатся на жалкую толстушку, у которой нет собственной личной жизни. А меню — сплошное мучение! Я дважды изучаю упоительный перечень: сандвич с беконом, салатом и помидорами, семга, яичница, рогалики, оладьи с вареньем и сметаной, сырный пирог, баноффи-пай,[2] карамельный пудинг…

— Черный кофе, пожалуйста, и больше ничего.

— Ну хоть что-нибудь съешь, Элли, — беспокоится папа. — Может, шоколадный торт? По-моему, это твое любимое.

Ах, папа, здесь все мое любимое! Я бы с легкостью проглотила весь набор из меню. Я чуть не плачу от голода, глядя на полные тарелки на столиках.

— Ей все еще немного не по себе, — говорит Анна. — Но ты должна что-нибудь съесть, Элли, иначе упадешь в обморок.

В итоге я соглашаюсь на яичницу. От яиц ведь не очень толстеют? Правда, к яичнице подают гренки — два золотистых кружочка, поблескивающих от масла. Я обещаю себе, что только чуть-чуть поковыряюсь вилкой в яичнице — но через пять минут тарелка у меня словно вылизана.

— Вот и отлично, вижу, к тебе вернулся аппетит, — радуется папа. — Так как насчет вредного тортика?

— Да, пап, я хочу тортика, — говорит Моголь, хотя он только едва надкусил свой сандвич с креветками. Креветок он повытаскивал из сандвича и разложил кружком на тарелке.

— Доешь креветки, Моголь, — велит Анна.

— А они не хотят, чтобы их ели! Они хотят поплавать у меня на тарелочке, правда, розовенькие креветочки? — говорит Моголь, тошнотворно играя на публику.

— Все эти креветочки просто мечтают поплавать у тебя в животике, — говорит папа. — Открой рот, они будут туда нырять.

— О господи, он же не грудной младенец, — злобно шепчу я.

Приходится высидеть весь спектакль и потом еще смотреть, как Моголю в награду дают торт "Клубничная горка". Он съедает клубнику, а гору взбитых сливок оставляет, лизнув раза два, чисто символически. Мне хочется схватить тарелку и сожрать все сливки одним глотком. Я крепко сжимаю кулаки, чтобы удержаться и не протянуть руку. Я мысленно представляю себя в виде горы с клубничниками в соответствующих местах, и это помогает мне взять себя в руки.

Анна прихлебывает кофе, не проявляя явных признаков зависти. Папа беззаботно поедает здоровенный кус бананового торта — вот человек без комплексов! Пуговицы на рубашке того и гляди оторвутся, живот свешивается через пояс джинсов, а ему и горя мало. Это несправедливо, что у мужчин все по-другому: мой толстый старенький папочка до сих пор нравится женщинам. Хорошенькая официантка в крошечной юбочке весело болтает с ним, пока он оплачивает счет. Какая она тощая! Миниатюрный топик едва достает у нее до талии, и когда она двигается, видно потрясающе плоский живот. Как она может работать среди обалденной еды и при этом не есть?

Господи, я такая голодная! От яичницы с гренками есть захотелось еще больше. И становится еще хуже, когда, оставив машину около Трафальгарской площади, мы отправляемся в Национальную картинную галерею. Я ничего не имею против картинных галерей, но там мне всегда жутко хочется есть, особенно когда пройдут первые пятнадцать минут и мне становится скучно.

Сегодня мне очень быстро становится скучно. Моголь выводит меня из себя, бесконечно задавая дурацкие вопросы.

— Кто этот смешной малыш?

— Почему эта красивая тетя в синем держит на голове золотую тарелку?

— Я вижу ослика и коровку, а почему у них на ферме нет поросят и цыпляток?

Все вокруг улыбаются ему. Папа пускается в долгие и подробные объяснения, но Моголь на самом деле не слушает. Анна гладит его по головке и берет на руки, чтобы ему было лучше видно.

Я притворяюсь, что пришла в галерею сама по себе. Картины действуют на меня успокаивающе. Я целую вечность стою перед серьезной бледной женщиной в роскошном платье из зеленого бархата, сидящей на полу с книгой. У меня такое ощущение, как будто меня затягивает в картину… Но тут меня тащат в другой зал, и Моголь снова начинает свое представление.

Он хлопает в ладоши и таращит глазенки на картину под названием "Происхождение Млечного Пути".

— Ой, смотрите на эту тетю! Так ведь неприлично! — пищит он.

Я вздыхаю. Анна шикает. Папа объясняет Моголю, что в этом нет ничего неприличного, если великий художник создает иллюстрацию к замечательному мифу.

— А по-моему, неприлично, — упорствует Моголь. — Правда неприлично, Элли?

Меня саму картина несколько смущает, но я принимаю высокомерный вид.

— Ты просто еще маленький, Моголь, и не можешь оценить великое искусство, — заявляю я.

— Неправда, я люблю искусство. Просто, по-моему, это неприлично. У этой тети такие трясучие штуки, как у тебя.

Я понимаю, что он просто имеет в виду грудь любой формы и размера. Но все равно, от слова «трясучие» мне хочется плакать. Я чувствую, как меня бросает в жар. Ярко-розовое трясучее желе.

— Встретимся у входа через полчасика, ладно? — говорю я и быстренько отхожу в сторону.

Слово «трясучие» извивается у меня в мозгу, словно огромный червяк. Я пытаюсь сосредоточиться на искусстве, раз уж я наконец осталась в гордом одиночестве, но ничего у меня не получается. Я только с отчаянием разглядываю каждую женщину на картине, стараясь определить, толстая она или не очень. Трудно разобрать, потому что все эти девы облачены в пышные развевающиеся голубые одежды.

Я пробую ограничиться обнаженными. Самая худая — томная Венера, на которой надета громадная модная шляпка, две нитки бус и больше ничего. Она призывно подняла руку, одна нога согнута. Ее прекрасное длинное стройное тело напоминает мне Надин.

Вот другая Венера, покруглее, целует маленького Купидона, а вокруг пляшут разные причудливые существа. Она до ужаса сексапильна, прекрасно сознает свои чары — не сказать, чтобы худая, но такая загорелая и крепкая, как будто каждый день тренируется в спортзале. Один в один — Магда.

Я ищу себя. Мне не приходится искать дальше Рубенса. Я смотрю на двойные подбородки, пухлые руки, дряблые ляжки, куполообразные животы, громадные зады в ямочках. Трем мощным теткам предлагают золотое яблочко, а у них такой вид, как будто они каждый день уминают целый фруктовый сад.

Никогда больше не буду есть.

 


Глава 4 ДЕВОЧКА-КИТ

И вот я не ем.

Не откусываю. Не жую. Не глотаю. Очень просто.

Только на самом-то деле это, конечно, совсем не просто. Это самая трудная вещь на свете. Целый день я не могу думать ни о чем, кроме еды.

Завтрак — не проблема. Я просыпаюсь такая голодная, что чувствую слабость и тошноту, и при виде того, как папа двигает челюстями, а Моголь чавкает и роняет еду на стол, у меня начисто отшибает аппетит. Мы с Анной дружно прихлебываем черный кофеек, как родные сестры.

Вопрос со школьными обедами тоже легко решается. Запах еды, просачиваясь по коридорам, пробирается в класс, и в первую минуту нос у меня начинает подергиваться, в животе бурчит, слюни текут. Но в самой столовой становится легче: запах еды оглушает, а от ее вида подступает тошнота, если как следует напрячься. Как будто в очках у меня новые стекла. Сосиски превращаются в обуглившиеся неприличные части тела. Пицца похожа на болячку, из которой сочится кровавый томатный сок и гнойный расплавленный сыр. Дымящаяся печеная картошка похожа на кучку конского навоза. Уйти от всего этого совсем нетрудно.

Намного труднее, когда Магда и Надин принимаются меня угощать. На перемене Магда сует мне целый ломоть испеченного ее мамой орехового пирога, и не успела я отравить его своими мыслями, как уже проглотила целиком: сочная сладость в одно мгновение проскочила в горло. Это так вкусно, что у меня слезы наворачиваются на глаза. Я уже несколько дней морю себя голодом, так чудесно чуточку утолить это гложущее чувство но, оставшись с липкими пальцами и крошками на губах, я прихожу в ужас.

Сколько калорий? Триста? Четыреста? Может быть, пятьсот? Столько сахара, столько масла, столько мерзких орехов, от которых страшно толстеют.

Я говорю, что мне нужно в туалет, но Магда и Надин идут вместе со мной, и я не могу сунуть два пальца в горло, чтобы меня вырвало, — девчонки услышат.

Надин вечно жует «Кит-Каты» и «Твиксы». Это нечестно. Как у нее получается оставаться такой тощей? И кожа безупречно белая, у нее даже прыщей нет. Она рассеянно кусает шоколадные батончики, время от времени отламывает кусочки и предлагает нам с Магдой.

— Надин, я на диете, — отталкиваю я ее руку.

— Ах, ах, Элли, эти твои диеты! — говорит Надин.

Ну ладно, пусть раньше я пробовала садиться на диету, но это было не всерьез. А теперь все по-другому. Иначе нельзя.

Когда я прихожу домой, становится еще труднее. Я так привыкла, придя из школы, сразу пить чай с хлебом и медом, с овсяным печеньем и сыром, с виноградом или горячий шоколад с домашними коржиками хорошая, здоровая, восхитительная еда. Нет, плохая, вредная еда, от которой я раздуваюсь и превращаюсь в громадный неповоротливый трясучий ком. Я не могу это есть. Я не буду это есть.

Анна не спорит. Она кормит Моголя отдельно, а мы с ней едим свое: сельдерей, морковные палочки и ломтики яблока. Мы бодро хрустим. Моголь задумывается: может быть, он что-то теряет? Он требует дать и ему кусочек сельдерея.

— Совсем никакого вкуса, — удивляется Моголь. — Мне не нравится.

— Нам тоже не нравится.

— Тогда зачем вы это едите? Вы глупые, — говорит Моголь.

Папа тоже считает, что мы глупые. Он наблюдает за тем, как мы с Анной отрезаем себе на ужин по ломтику ветчины и четвертинке помидора, после чего жуем бесконечные листья салата.

— Вы обе свихнулись, — говорит папа. — Чего ради вы устроили эту сумасшедшую диету? Ты, Анна, и сейчас худая, как спичка, а ты, Элли? Не понимаю, что на тебя нашло. Ты всегда любила поесть.

— Хочешь сказать, я всегда была толстой, как свинья, так почему бы не оставаться такой и дальше? — спрашиваю я, поперхнувшись листом салата. Влажный сорняк застревает в горле. И что я стараюсь его съесть? Передернувшись, я выплевываю листок в салфетку.

— Фу, Элли плюется! А вот мне не разрешают выплевывать еду, правда, мама?

— Помолчи, Моголь.

— Зачем ты так, Элли? Господи, я же не говорил, что ты толстая.

— Ты это имел в виду.

— Ничего подобного! Ты не толстая, ты…

— Да? Я — что?

— Ты просто… Обыкновенная симпатичная девочка, — в отчаянии изворачивается папа.

— Магда и Надин тоже обыкновенные симпатичные девочки, но я ведь гораздо толще, чем они, разве нет?

— Мне-то откуда знать?

— Конечно, ты знаешь! У Магды чудесная фигура. Уж это-то ты знаешь, папочка, ты с нее глаз не сводишь, когда она приходит ко мне в гости.

— Элли! — резко говорит Анна.

— А Надин такая худая, такая потрясающая, ее возьмут сниматься для журнала «Спайси»! — выкрикиваю я и убегаю из-за стола.

Плача, я врываюсь к себе в комнату, смотрю на себя в зеркало и надеюсь, что буду выглядеть трагично вся в слезах, но выгляжу всего лишь еще более опухшей. Из носа течет. К зубам прилипли кусочки зеленого салата. И я по-прежнему жирная. Жирная, жирная, жирная. Я уже много дней почти ничего не ем, а сбросила всего-навсего два кило. Каждое утро я встаю нагишом на весы, и придя из школы — тоже, и вечером перед сном. Два кило — кажется, что это много, когда смотришь на два пакета сахарного песку, но я не вижу, где на мне столько убыло. Щеки у меня по-прежнему раздуты, как у лягушки, все тело в каких-то буграх, попа трясется, бедра выпячиваются в стороны. Мне кажется, что я раздуваюсь со страшной силой, так что уже едва вмещаюсь в зеркало.

Оказывается, про Надин все правда! Она влетает в школу, пританцовывая, с конвертом в руке.

— Элли! Магда! Ни за что не догадаетесь!

Я догадываюсь. Мы догадываемся. Весь класс догадывается, столпившись вокруг Надин с трепетом и восторгом.

— Ты правда станешь моделью, Надин?

— Ну, пока еще только первый тур, в Лондоне, девятнадцатого декабря, но тут сказано, участвовали толпы девчонок, тысячи, которые и до этого не дошли.

— Спасибо, Надин! Я знаю свое место. На самом дне, — говорит Магда. — Ой, а вдруг я просто ушла из дома раньше, чем доставили почту? Вдруг я тоже прошла на первый тур?

— Девочки, что происходит? — спрашивает миссис Хендерсон, входя в класс. — Вы тут гудите, как целый улей пчел.

— Нет, мы простые трутни. Это Надин у нас — пчелиная царица, — говорю я.

Получается очень уж зло. Я улыбаюсь Надин в знак того, что пошутила. Она от волнения ничего не замечает. Боже, какая она красивая! Конечно, она станет победительницей.

— Сняться на обложку журнала «Спайси»? — переспрашивает миссис Хендерсон, подняв брови.

— Вот повезло Надин, правда? — хором выкрикивает класс.

— Я пока только прошла на первый тур, — скромно уточняет Надин. — Вряд ли я выиграю. Девятнадцатого буду так нервничать…

— А что такое будет девятнадцатого? — спрашивает миссис Хендерсон, подбоченившись.

— Мне нужно будет явиться в фотостудию, в Лондон. Мы все должны будем одеться по-особому и позировать.

— Ах, Надин! Ты будешь настоящей фотомоделью!

— Фотомодель, — повторяет миссис Хендерсон, но она произносит это слово совершенно по-другому. У нее оно звучит так, словно это самое непривлекательное занятие на свете.

Я испытываю постыдное чувство облегчения. Потом внимательно смотрю на миссис Хендерсон. Как же, едва ли кто-то ее пригласит в фотомодели! Она, конечно, не толстая, но плотно сбитая, с выпирающими мускулами, и серый спортивный костюм довольно тесно ее обтягивает.

— И когда ты намерена отправиться в эту фотостудию, Надин? Вечером? Не забудь проверить, действительно ли там будет организованная фотосессия. Обязательно возьми с собой маму, — говорит миссис Хендерсон.

— Не поеду я с мамой! — говорит Надин. — Но там все в порядке, миссис Хендерсон, все очень прилично. Будет целая толпа девчонок, и к тому же днем.

— Днем, — повторяет миссис Хендерсон. Следует короткая пауза. — В таком случае ты будешь в школе.

— Это суббота, миссис Хендерсон.

— А! Ну что ж, тем лучше.

— Но вы же разрешили бы мне пропустить один день, правда, миссис Хендерсон?

— Мечтать не вредно, Надин, — бодро отвечает миссис Хендерсон. — Надеюсь, ты теперь будешь ходить на дополнительные занятия по физкультуре, чтобы поддерживать форму.

— Мечтать не вредно, миссис Хендерсон, — отвечает Надин что-то уж очень нахально.

В результате Надин приходится всю большую перемену заниматься уборкой кладовки со спортивным инвентарем. Мы с Магдой ей помогаем. Мы сворачиваем канаты, аккуратно складываем в кучку обручи и мячики. Девчонки жуют чипсы, запивая их кока-колой, а я прихлебываю минералку: одна банка, другая…

— Элли, ты что, превратилась в верблюда? — спрашивает Магда.

— Ты на что намекаешь? — немедленно ощетиниваюсь я, оглядывая свои выпуклости. — Хочешь сказать, что я вся в горбах?

— Нет! Я хочу сказать, что ты пьешь, как верблюд. Это, кажется, уже вторая банка?

— Ну?

— Ну, извини, что спросила, — говорит Магда и строит рожицу Надин.

— Ты все пьешь, пьешь и совсем ничего не ешь. — Надин сует мне под нос пакетик чипсов. — Поешь, Элли. Несколько жалких чипсиков не прибавят тебе веса. Я их все время хрумкаю.

— Хочешь сказать, что ты у нас стройная, как тополь, фотомодель, и притом еще можешь себе позволить жевать чипсы, — говорю я.

— Ничего я не хочу сказать. Да что с тобой, Элли? Что ты на всех кидаешься?

— Ладно, прошу прощения.

Мне и правда совестно. Я понимаю, что веду себя, как параноик. Я знаю, Магда и Надин вовсе не хотят меня дразнить. Это я постоянно к ним цепляюсь.

Стиснув зубы, стараюсь вести себя нормально, но это так трудно, когда мне больше всего на свете хочется вырвать у них из рук соленые золотистые ломтики и запихивать их в рот целыми горстями… Я подношу к губам вторую банку минералки и выпиваю залпом.

Я икаю. Я вся раздулась от воды, как воздушный шар, но все равно чувствую пустоту внутри. Я ничего не ела со вчерашнего ужина, а на ужин был один только салат.

Я теперь приняла решение есть один раз в день, пока не сброшу как минимум семь кило. До ужина осталось еще шесть часов.

Чтобы отвлечься, я принимаюсь рьяно складывать в стопку метательные кольца. Наклоняюсь, выпрямляюсь… И вдруг кладовка начинает крениться набок, я судорожно хватаюсь за Надин.





Дата добавления: 2016-11-18; просмотров: 174 | Нарушение авторских прав


Рекомендуемый контект:


Похожая информация:

Поиск на сайте:


© 2015-2019 lektsii.org - Контакты - Последнее добавление

Ген: 0.023 с.