Написав свою версию «Отцов и детей», Достоевский схитрил: последних он ненавидит, первых высмеивает. Но «отцов» он все-таки понимает лучше «детей», а любит уж точно больше. Хороший писатель знает, что лучший способ спрятать дорогие мысли от критиков — отдать их дуракам. В «Вишневом саде» умнее всех говорит Гаев, в «Бесах» — Степан Трофимович, только кто их слушает?
Взрослые герои «Бесов» (старыми их назвать у меня уже не поднимается рука) очаровательны своей беспомощностью. Кармазинов, в прозе которого «пищит в кустах русалка»; губернатор Лембке, мастерящий игрушечную «кирху с прихожанами»; Степан Трофимович, сочиняющий в глухой русской провинции «что-то из испанской истории»; все они — последняя надежда нашей парниковой цивилизации. Только они и защищают ее от нового поколения, которое Достоевский зовет «бесами». Кошмар в том, что не только это, но каждое следующее поколение кажется таким предыдущему. Трагедия — в провале педагогических претензий, в невозможности эстафеты. Наследство пропадает втуне, ибо нажитое отцами добро оказывается злом в руках (и умах) детей. Либералы становятся террористами, шестидесятники — постмодернистами, правдоискатели — «идущими вместе»…
Как–то незаметно, само собою, либерал и благодушный ценитель возвышенного и прекрасного Степан Трофимович утратил былые идеалы и превратился в приживальщика генеральши Ставрогиной, озабоченного не столько "мировыми вопросами", сколько тем, как бы не оказаться подставным мужем — невзначай не жениться на "чужих грехах". Лишь перед смертью он сознает свое человеческое падение ("всю жизнь лгал") и несбывшееся гражданское назначение.
Петр Степанович ни во что не ставит сентиментальное прекраснодушие отца. Политический авантюрист откровенно презирает "эстетическое препровождение времени" Фурье и Кабе — его вполне удовлетворяет бесовская "шигалевщина": подмена свободы деспотизмом, подавление гениальности и торжество посредственности, обезличение человека и превращение народа в "массы". Его энергия неукротима: стоит ему появиться в либеральном кружке товарищей Степана Трофимовича, почти мгновенно "наши" становятся политическими заговорщиками. Степан Трофимович не только родной отец Петруши, но и один из многих духовных отцов русской смуты.
"Бесовство" Петра Степановича — оборотная сторона административного уклада жизни. Как ни парадоксально, отрицая власть, он упивается властью — он вожделеет власть ради самой власти.
Бесы в романе не только те, кто принадлежит революционному движению. Как ни странно, губернатор фон Лембке не отвращает, а усугубляет "бесовщину". Он простодушно верит и даже убежден, что все дела вершатся в канцеляриях и их успех зависит от воли чиновника, что всё в жизни устраивается по циркулярам и распоряжениям. Он сходит с ума, когда во время пожара видит, что стихия не подчиняется приказам, а его попытка вмешаться в ход событий производит суматоху и беспорядок. Столь же безуспешна в своих попытках облагодетельствовать общество Юлия Михайловна, пытавшаяся осуществить предназначение, начертанное Гоголем в главе "Что такое губернаторша" из "Выбранных мест из переписки с друзьями".
Предмет сатиры в романе шире, чем обличение "нечаевщины". В круг сатирического изображения входят и литературные, и общественные нравы ("великий писатель" Кармазинов, "гениальный графоман" Лебядкин, "литературная кадриль", провинциальная суета тщеславий, "праздник").
В романе есть "бесы" и "бесноватые" (одержимые бесами), причем зачастую их роли неразделимы: есть ситуации, в которых "одержимые" сами становятся "бесами", искушают других. Герои бесят и бесятся: интригуют, завидуют, ревнуют, унижают и ненавидят друг друга. У каждого — свои "бесы": у Кирилова — своеволие, у Лебядкина — хитрость, у Лембке — "административный восторг", у Юлии Михайловны — ее роль "губернаторши", у Кармазинова — самомнение и тщеславие "великого писателя".
Каким "бесом" одержим Ставрогин?
В отличие от многих Ставрогин не знает не то, что ему делать, а то, каким ему быть. Он "ни холоден, ни горяч". У него нет своих идей. Он — герой без лица. В его характере нет выражения определенной духовной сущности. Его лицо превратилось в маску, красивую, обольстительную, но безжизненную и, как заметил хроникер, отвратительную.
Ставрогин давно поставил себя выше добра и зла. Это его исходная и удобная позиция в жизни. Он "постиг свою оторванность от почвы", достиг уже предельного отчуждения от мира и людей, стал богом самому себе.
Ставрогин преступен, но его преступления совершены не из корысти, хотя в исповеди был и рассказ о постыдной краже тридцати двух рублей у бедного чиновника. Ставрогин наслаждается своими падениями, находя и в них прелесть греха. Он испытывает себя, пределы своей человечности, и не только себя, но и других, искушая себя властью над мыслями и чувствами других людей.
В его душе таится Мефистофель.
Ставрогин сам не убивает, но на нем лежит моральная ответственность за многие смерти в романе. Он беснуется с Федькой Каторжным: тот просит задаток на будущее убийство Лебядкиных, а Ставрогин разбрасывает по грязи мелкие бумажные деньги — двусмысленный и зловещий жест: вроде бы не сговаривается, но и отказа нет. Он мог, но не предотвратил убийство Шатова, вызвавшее цепной реакцией самоубийство Кирилова, смерть от послеродового осложнения неверной жены Шатова и ее ставрогинского ребенка. Гибнет Лиза, в которую влюблены все, кто мог влюбиться в романе, но она увлечена Ставрогиным. Несказанный ужас ее "законченного романа" со Ставрогиным заключается в том, что после их роковой ночи на фоне пожаров и убийств она не хочет жить. Ее влечет к смерти вина Ставрогина — она и растерзана мстительной толпой как "ставрогинская". И сам Ставрогин, тщательно готовивший свой отъезд в Швейцарию с "сиделкой" Дашей, в конце романа висит на чердаке "за дверцей". Жирно намыленный шелковый шнурок, "заранее припасенный и выбранный", — самосуд Ставрогина. Его самоубийством завершается "изгнание бесов" в сюжете романа.
Таков исход его "проб" над жизнью и людьми: неверие и отрицание неминуемо влекут его к смерти. Так романная судьба Ставрогина развивает сатирическую тему Петруши Верховенского. Их "принципы" враждебны "живой жизни": их нигилизм несет в себе разрушение и смерть другим, их жизнь обращена на уничтожение самого себя — сначала души, затем и плоти.
