– А это книга с дарственной подписью Ахматовой, – хвасталась бабушка, но в глазах у нее стояло очень сильное сомнение, что я слышала про Ахматову и вообще умею читать.
– Это та, которая «Мойдодыра» написала, что ли? – гаркнула я прямо в ее ухо и ткнула пальцем в фотографию Пастернака в серебряной окантовочке: – А этого мужика я знаю. У него еще фамилия такая овощная. Баклажан, кажется.
Бабушка побледнела от моего невероятного невежества и стала зачитывать мне что-то наизусть. Тут-то и раздался звонок.
– Ах, это Аллочка пришла, – бабушка встрепенулась, вспорхнула и улетела к двери, а я взглянула на Андрея, он все еще давился от хохота.
– Ну зачем же так про Пастернака, Лариса? Очень грубо! – Он взял мою ладонь и поскреб пальцем по ногтю. – Замазка?
– Ага, ничего лучше не нашлось, – как всегда, от его прикосновения захотелось залезть в ледяную ванну.
– Действительно овощная фамилия, ничего не поделать. А стихи я его безумно люблю, – я отобрала у него руку и, встав, подошла к фотографии, цитируя:
Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.
Достать пролетку…
– Великолепно, не правда ли? – Андрей прижал палец к губам и показал мне глазами на дверь. Вошла бабушка и за худосочную ручку ввела за собой эфемерное существо лет эдак двадцати пяти с круглыми восторженными глазами в окулярах огромных очков.
– Аллочка, позволь представить тебе моего внука. Андрей, – Андрей церемонно прижался губами к протянутой дрожащей бледной лапке.
– А это знакомая Андрея, Лариса, – бабушка кивнула в мою сторону, профессионально выразив в этом жесте легкое презрение, смешанное с недоумением по поводу моего существования в мире Ахматовой, Пастернака и белых накрахмаленных скатертей.
– Ну хай, типа, Аллочка, – пробасила я, шмыгнув в очередной раз, и так пожала ее косточки, что она поежилась и стала незаметно тереть ладонь. Так и надо! Нечего совать синюшные руки в лицо моим шотландским сеттерам.
– Садитесь-ка пить чай, дети.
Бабушка разливала свежезаваренный чай по изящным фарфоровым чашкам, а я шепнула Андрею:
– Можно одну грохнуть для пущей правдоподобности?
– Не надо грохать. Обойдемся без материального ущерба.
– А когда же вы сообщите, что я ваша невеста? Жду-жду… Пора бы.
– Подождите немного. Дайте бабушке начать сватовство. Да и чая выпить не мешало бы.
– О’кей, – кивнула я и обратилась к безмолвной Аллочке: – Типа, работаешь или как? Кто содержит?
– Аллочка у нас преподает в консерватории, – бабушка потрясла букольками, спасая Аллочку от ужасной троллихи – то есть меня.
– На консервной фабрике, что ли? Типа, икорка, сайрочка, бычки в томате! Прикольно! Только воняет там, наверное, жуть! – На мгновение мне почудилось, что это перебор, но потом я подумала, а почем бабушке и Аллочке знать, что нынче уже никто, даже первоклассник, не спутает Вивальди с печенью трески. Сегодняшние СМИ внимательно следят за уровнем образования люмпенов и по мере возможности поднимают этот уровень на невероятную высоту. Так, к примеру, наш дворник, Максим Максимыч, имеющий три класса образования, последние годы увлекается богемным этно-джазом и, приняв вовнутрь литр водки, врубает на весь двор экзотические мелодии, органично подпевая и притоптывая ножкой во взопревшем валенке.
– Аллочка – пианистка. Многообещающая. Ты сыграешь нам, деточка? – Бабушка Андрея активно подмигивала бедной Аллочке.
Та слегка поартачилась, покапризничала и села-таки к роялю, профессиональным жестом откинув крышку. Зазвучали первые ноты «Болеро». Странно было видеть, как такая хрупкая девочка мощно, по-мужски овладевает страстной мелодией. Я повернулась к Андрею. Он внимательно следил за пианисткой, и тут гадкая зависть закралась мне вовнутрь. Сама-то я сумела освоить лишь азы игры на фортепьяно и, кроме «Собачьего вальса», ничегошеньки сыграть не сумела бы. Андрей перехватил мой завистливый взгляд, встал, подошел, взял за плечи. Наклонился и проговорил на ухо:
– Действительно прекрасно играет, но это не повод, чтобы ревновать и беситься, – всегда знала, что шотландские сеттеры отличаются незаурядной интуицией.
Я передернула плечами, но он не выпустил меня, лишь крепче сжал. Аллочка закончила играть, поднялась.
– Браво! – Бабушка захлопала в ладоши, к ней присоединился Андрей, подумав, и я тоже.
– Андрюша, Аллочка хотела бы пригласить тебя на свой концерт, не так ли? – Бабушка взяла быка за рога. – Ведь так, детка?
Аллочка покраснела и что-то тихонько залепетала. Вытащила из кармана куцего пиджачка билеты и передала один бабушке, а один Андрею. Потом обернулась ко мне: – Вы тоже приходите, Лариса, обязательно, буду ждать, – протянула мне пригласительный в конвертике.
– Нет уж, отвалите. Че я, типа, эту муть буду слушать? У меня от этого голова начинает покрываться коркой и чешется. Очень нервничаю. Я вот тут на «Дискотеку Авария» ходила – так это вещь. Слышали? – Бабушка отрицательно помотала головой и в ужасе закатила глаза к потолку.
– Ну я пойду, пожалуй, – Аллочка заторопилась, задергалась. Начала поправлять на беленьком носике оправу очков. Бабушка пыталась ее удержать, но та как-то по-цыплячьи попятилась и, нацепив поверх куцего пиджачка такой же неуклюжий старомодный плащик, упорхнула, на пороге повторив свое приглашение.
Андрей пошел проводить ее до метро, а я осталась с бабушкой наедине. Бабушка вновь разлила чай и уселась напротив, цепко уставившись на меня белесыми глазками древнегреческой прорицательницы судеб.
– А вы где работаете, голубушка?
Упс! Об этом я как раз не подумала, надо было быстренько выкручиваться. Отказавшись от принадлежности к древнейшей профессии (все-таки я уважаю старость), я процедила сквозь зубы:
– В психушке работаю, санитаркой. Ну в Кащенко. Слыхали небось?
– Неужели? Сложно, наверное? Для девушки занятие не вполне подходящее, – она внимательно смотрела на меня, на мои разноцветные патлы, белые ногти и сережку в носу, а мне было совестно.
– Где, в психушке-то сложно? Да не очень. Вообще-то там кругом сплошные микро– и макроцефалы, параноики, дебилы и шизофреники. Атмосферка еще та, но я привыкла. Раз-два, запихнул шизика в смирительную рубашку, вколол в задницу успокоительное, вынес судно, и все! Делов-то!
– А где же вы, душенька, с Андреем познакомились? – Бабушка выводила меня на серьезную беседу. Эк, как же меня подмывало сказать, что он недавно проходил у нас в клинике курс лечения, но я вовремя удержалась.
– Да так, на тачке подбросил однажды. Вот и познакомились. Пошли, выпили по пивку, а там и любовь, и все дела, ну, понимаете?
– Будете ещё чайку? – Она вскочила к чайнику, не желая выслушивать про «все дела» с ее обожаемым внучком.
– Нее. Типа, хватит. Я чай не люблю. Не уважаю.
– Да, да, конечно. Вам бы чего покрепче, но у меня нет. Не держу, знаете ли, – она забеспокоилась и как-то даже съежилась, верно, испугалась, что я пойду крушить ее кухню в поисках чего покрепче.
Тут вернулся Андрей. Бабушка остановила его в коридоре и зашипела по-английски, будучи стопроцентно уверена, что зелено-малиновое уродство с иностранными языками не в ладах.
– Боже, дорогой, где ты это нашел? Где? – спросила она по-английски.
– Что-то не так? – ответил Андрей. – По-моему, вполне приличная девушка, чистая, неиспорченная, то, что надо одинокому мужчине.
– Это же чудовище, внук. Она невероятно ограниченна. Я верю в ее неиспорченность и чистоту, но что у вас может быть общего?
Вот здесь она попала в точку. У нас ничего общего с ним быть не могло, помимо выигрыша, разумеется.
– Бабушка, ты неправа. Она дивно готовит. А как она моет окна! Залюбуешься. Кстати, лучше всего она делает яичницу, – сеттер фыркнул и бросил на меня быстрый взгляд, я показала ему язык.
– Андрей, – никак не могла угомониться бабушка, – прошу, обрати внимание на Аллу, такая милая барышня. Хорошая семья. Чудная профессия.
Андрей взял встревоженную бабушку за руку, ввел ее в комнату, поставил напротив меня и заявил:
– Дорогая бабуля, – его голос звучал торжественно, – мы с Ларисой не просто знакомые или друзья, мы собираемся пожениться.
– Точно, типа. Собираемся, – закивала я головой, и камушек, прикрепленный братцем к моему носу клеем, отвалился и блюмкнулся в чашку с остывшей заваркой.
– Ой, – только и смогла вымолвить старушка.
Я приготовилась бежать за аптечкой, но бабушка еще разок тихо ойкнула и, взяв себя в руки (старая гвардия), поздравила нас с принятым решением. Держалась она на редкость стойко, но, кто бы знал, как мне стало неуютно и совестно. М-да! Когда же она ушла за очередной порцией чая, я обратилась к Андрею:
– Мне ужасно неловко. Как-то все глупо вышло. Весь этот маскарад!
– Зато достигнута цель. Кто-то мне говорил, что цель оправдывает средства.
– Не кто-то, а Макиавелли. Все равно неловко!
– Да? А мне казалось, что вы не так давно цитировали его в нужных и ненужных местах. И в других местах маскарад вы устраивали с завидным энтузиазмом.
– И Аллочка действительно чудная девушка. Подумали бы. С утра до вечера Глинка, Рахманинов, Дебюсси.
– Я предпочитаю поэзию музыке, – он многозначительно посмотрел на меня, и его глаза слегка затянуло поволокой, сеттер снова увлекся.
– Таак. Где тут делают яичницы? Мы, кажется, договорились… А если вам так небезразлична поэзия, читайте Ахматову, Северянина или Мандельштама, здесь полное собрание, – я обвела глазами стены и увидела в зеркале отражение бабушки, которая внимательно нас слушала, спрятавшись в углу за дверью.
– И вааще мне здесь, типа, надоело. Давай сваливать, – я двинула его кулаком в грудь, что должно было символизировать искреннюю сердечную привязанность, и показала взглядом на зеркало. Он проследил, понял и подмигнул.
– Уже уходим, зайчик. Потерпи.
Мы пробыли у бабушки еще минут тридцать. За все это время она не проронила ни слова, а лишь разглядывала мой наряд и чему-то улыбалась про себя. Через полчаса мы заторопились уходить.
– Лариса, – позвала она меня из прихожей. – Вы мне не поможете?
Я удивленно пожала плечами и вернулась в комнату. Бабушка притворила двери, и я осталась с ней один на один.
– Стыдно, деточка, стыдно, – седой пучочек на ее голове мерно раскачивался в такт. – Стыдно обманывать пожилого человека. Ну что ж, вам и моему внучку-балбесу удалось меня испугать. Но я подслушала, как вы читали наизусть Пастернака, правда, подумала, что ошиблась, глухая тетеря, затем я видела как вы наслаждались Равелем, но все еще сомневалась, затем я подслушала ваш разговор с Андреем и, внимательно приглядевшись к вам, все поняла. Стыдно, голубушка.
Я опустила голову в чистосердечном раскаянии.
– Ну простите, Элеонора Степановна. Это просто был небольшой розыгрыш, надеюсь, что вы не очень расстроились. Уж очень Андрею надоело быть «барышней на выданье», вот он и попросил меня слегка помочь ему справиться с этой бедой. Простите, ради бога. Не обижайтесь на нас.
– Да нет, не обижаюсь, детка, но вот насчет «решили пожениться» – это немного правда или тоже сплошная ложь?
– Боюсь, что ложь, – я немного замялась.
– Но ведь он же вам небезразличен, верно? – Все бабушки весьма умны и догадливы, в особенности бабушки шотландских сеттеров с синими глазами.
– Это несколько одностороннее чувство, – мне не хотелось ее больше обманывать, тем более что это было невозможно, – но не волнуйтесь.
– А мне так не показалось. Не показалось, что одностороннее. Уж слишком внимательно он поглядывает на вас, Лариса. Я своего обалдуя знаю. А вы присмотритесь-ка сами, – бабушка хитро высверливала во мне черными зрачками дырочку, надеясь через эту дырочку добраться до моих внутренностей.
– Элеонора Степановна, слишком часто мы принимаем желаемое за действительное, но не стоит жить иллюзиями, – по-английски добавила я и, поцеловав ее в сухую сморщенную щеку, пожелала всего хорошего. Она долго стояла у входа и смотрела мне вслед.
– О чем говорили? – Андрей ждал внизу у машины.
– Обсуждали модель подвенечного платья. Решили обойтись без фаты и рюшей и ограничиться минимумом приглашенных.
Он недоверчиво хмыкнул, а я без дальнейших объяснений открыла дверцу и по-хозяйски разместилась на сиденье. Андрею, видно, было недосуг привести машину в порядок после моей неудачной попытки вывести ее со стоянки. Вид у нее был плачевный.
– Что-то машина у вас подкачала, однозначно требует ремонта. Такой эффектный мужчина, как вы, и на раздолбанном драндулете? «Это битое авто не для вас. Не комильфо», – напомнила о себе моя страсть к стихосложению.
– Клянусь, что вскоре приобрету «Харли-Дэвидсон» и кожаные штаны, чтобы соответствовать вашему стилю.
– Лучше уж покупайте сразу реактивный самолет, будете вылитый Том Круз. Вот тут-то я и растаю.
– А сам по себе я вам, конечно, не нравлюсь? – Его тон не внушал мне доверия, уж чересчур доверительным и вкрадчивым он был. – Не нравлюсь ни чуточки? Ну никак?
– Андрей, что вы хотите услышать? – Я тряхнула малиново-зеленой гривой.
– Правду, естественно. Ведь вы же любите играть в открытую, – он притормозил и молча ждал ответа. – Давайте-ка не отшучивайтесь…
– Я уже говорила, что вы абсолютно не мой тип, – как же мне надоели эти его вечные приемчики Казановы, неожиданно отвергнутого горничной.
– Правду! Ну! – настаивал он.
– Вы слишком хороши собой, слишком умны и самонадеянны и слишком испорчены вниманием, чтобы мне нравиться. В вас все слишком. Я с вами ощущаю себя мухой в варенье – вроде бы и классно, только очень много сахара, и лапки вязнут.
– Я просил сказать правду, а не делать анализ моих личных качеств. И, может, обойдемся без аллегорий.
– Ну чего привязались, я уже все сказала. Надоели, – надо было срочно принять никотина для успокоения, а то я могла ему либо нагрубить, либо взять и вот так признаться в этих (как их там?) чувствах.
– А по-моему, я вам нравлюсь, Лариса, только вы, упрямая девица, пытаетесь это скрыть, и не только от меня, но и от себя самой тоже. Пора бы уж и признаться.
– Ну-ка отставить и перестаньте меня трогать! – Я и не заметила, когда он успел разместить руку на моем колене. – Вы что, не можете спокойно спать, если не уверены, что все окружающие самки от вас без ума? Хорошо, если кому-то станет от этого легче, я вам отвечу. Да! Ваши предположения верны, что, однако, ничего – ничегошеньки не означает. Мне, к вашему сведению, памятник Юрию Долгорукому тоже нравится. Он большой, на лошади, и место у него удачное. Я вообще люблю все монументальное, и что с того? Поэтому не обольщайтесь, по окончании нашего совместного водевиля я вас быстренько позабуду, как и вы меня. Довольны ответом, ваше сиятельство?
– Лариса, а я говорил вам, что и вы мне нравитесь? Очень, – он придвинулся ко мне настолько близко, что я чувствовала на лице его дыхание.
– У вас что, уже зажили старые раны? – намекнула я на прошедшую субботу, унимая свихнувшееся сердце. – Руки на руль и поехали!
Андрей отстранился, взглянул в зеркало на лобовом стекле и сухо произнес:
– Вот это да! Мы под колпаком. Обернитесь.
Я обернулась и убедилась, что так и есть. В соседнем ряду стоял Митрич на своем «мерине».
– Когда же им надоест играть в казаков-разбойников? – сетовала я вслух, но, если говорить правду, я была готова расцеловать Митрича в лысину, за то что он спас меня от позорной капитуляции и раскрытия всех карт.
– Бежим!
* * *
Мы лихо притормозили возле моего дома. У меня волосы стояли дыбом. Мои малиново-зеленые волосы – и дыбом. Мечта!
– Это все еще я? – ощупав себя со всех сторон и убедившись в наличии всех четырех конечностей, я набросилась на Андрея: – Если вам надоело жить, есть много других, более приемлемых способов самоубийства. Незачем было бросаться под бензовоз и изображать экстремала.
– Ха! А помните, как вы подвозили меня до дома? Мы квиты! Кстати, как насчет посещения вашей бабули? Я скучал, – он собирался выходить.
– Ну уж нет! На сегодня мне хватит божьих одуванчиков и вашего приятного общества. Увидимся завтра в офисе, – хотелось остаться одной, умыться, накуриться, успокоиться и подумать. Подумать опять о нем.
Глава восемнадцатая
(Доказывающая неотразимость героини, а также силу ее чувств к герою. Коротко – но ясно. Кому не ясно, может обратиться за разъяснениями к автору.)
Наутро в офисе я с трудом обнаружила свой стол. На его месте находилась кучища цветов всех оттенков. Весь этот китч был перевязан какими то ленточками. Мне даже нехорошо стало.
– Кто-то умер? – Я сгребла гору орхидей в сторону и пристроилась на краю.
– Это все тебе, – страшным шепотом простонала Ленка.
– МНЕ? Ух ты!.. – Последний раз я получила букет мимоз от братца на Восьмое марта, когда ему было лет пять и он еще не болел подростковой скупостью. Мой бывший цветами меня не баловал, предпочитая что-нибудь более практичное. Ополаскиватель для ротовой полости, например.
– Ага, тебе. Типа, все тебе. По вазам расставь, что ли, – Серега отошел от меня подальше. Я огляделась, все вокруг смотрели на меня с благоговением, и мне захотелось пойти посмотреться в зеркало, глядишь, может, увижу у себя нимб и крылышки.
– Можете подходить и прикасаться к святыне по очереди. Сегодня бесплатно, – объявила я и все же поинтересовалась: – Это кто же сподобился опустошить цветочные лавки Москвы и окрестностей?
Ленка пальцем показала на кабинет Андрея и схватилась за селезенку (думаю, у лошади Пржевальского сердце находится именно там).
Чего притворяться. Мне стало приятно. Андрей выполнял план на сто процентов. Умник! Пошел купил цветочков, порадовал меня и попугал остальных. Надо будет его поощрить.
– Слушай, ты пойди поблагодари, что ли, – Ленка опасливо кивнула в сторону шефского кабинета, – а то неудобно как-то.
– Чего неудобного? Цветы как цветы, ну чуть больше чем достаточно. Зато доказывает мощность накатившей волны эмоций, – я гордо задрала подбородок и прошла к высокому руководству.
– Андрей, это, конечно, было очень мило, но куда, по-вашему, я буду распределять этот погребальный ансамбль? – начала я с порога.
– Какой такой ансамбль? – Андрей откровенно не понимал, о чем речь.
– Я говорю о том роскошном венке из орхидей, который вы любезно разместили у меня на столе.
– А? Венок? Кто-то умер? – Что-то здесь было не так.
– Здравствуйте, Лариса. Как вы поживаете? – Заунывное рыкание донеслось из дальнего угла, я присмотрелась и узнала миллиардерского миллиардера Джозефа Лангстома, несколько похудевшего и подурневшего за время отсутствия. Он направлялся ко мне, виновато и уж очень робко улыбаясь. – Вы уже получили мой букет?
Все сразу же встало на свои места. Так вот чем объяснялся Ленкин испуг. Значит, это был не Андрей. Конечно, как я могла такое подумать? Шотландские сеттеры и орхидеи – вещи несовместимые. От них (сеттеров) можно ждать всего, но никак не подобных жестов. А жаль!
Я пожала протянутую Лангстомом длань и от души поблагодарила за оказанное внимание. Он преданно смотрел мне в глаза и вилял хвостом. «Ньюфаундленд», – мелькнуло в голове. Добрый, большой ньюфаундленд. Да еще к тому же и печальный.
– Как себя чувствуете?
Он не выпускал моей руки и заметно волновался. Или я толком не соображала, или он испытывал ко мне нечто большее, нежели просто сексуальное влечение. С чего, спрашивается? Фу-ты ну-ты. Вечная проблема несовпадений. Смешная штука, эта жизнь. Я незаметно посмотрела на шотландских охотничьих зверей. Андрей отошел к окну и отвернулся.
– Спасибо, хорошо. А вы?
Он что-то отвечал, затем что-то спрашивал, лебезил, частил комплиментами, а я не знала, как дать ему понять, что все это впустую, и что напрасно он вез сюда эти цветы, и никогда он не услышит от меня ничего, кроме тщательно продуманных дипломатичных фраз.
– Могу ли я пригласить вас вечером куда-нибудь, хотелось бы поговорить? – Бедняга Джозеф ждал моего решения, как приговора. Он, наверное, так не волновался даже тогда, когда ждал решения о предоставлении огромного кредита под новый проект.
Черт! Вот попала, так попала. Я думала с полсекунды, а потом очень и очень вежливо отказалась, не приводя никаких причин в оправдание. Просто сказала:
– Нет, спасибо, НЕТ, – и замолчала, не оставляя ему надежды. Он сразу все понял, сник, заизвинялся и в ответ на мою повторную благодарность за приглашение и за букет произнес:
– Не за что. Значит, нет… Жаль. Что ж, желаю вам всего хорошего, от души. Прощайте.
Я вышла, собрала рассыпанные стебли. Поставила в воду. Раскрыла роман на середине. Герой признавался героине в вечной любви, параллельно развязывая банты на корсете. Почему-то не читалось.
* * *
– Вы поняли, что он приезжал исключительно ради вас, Лариса? – Андрей час назад вернулся из «Шереметьево», проводив президента. Мы вдвоем сидели в моем любимом «Шэмроке» и ковыряли палочками суши.
– Знаю. И что? – Совершенно не хотелось разговаривать. Меня почему-то охватило ощущение такого ужасного одиночества, какое бывает, наверное, у брошенных котят.
– После того как выиграете пари, можете его легко вернуть. Вам достаточно лишь сказать… – Андрей, видимо, решил, что мой отказ Лангстому был мотивирован желанием завершить нашу игру и получить-таки деньги. Ну не дурак ли?
Я ничего не сказала. Повертела в пальцах бокал. Поставила на деревянную стойку. Раскурила сигарету и передумала. Задушила окурок в пепельнице.
– Знаете, Андрей, ведь у него это настоящее. Странно. Как странно. Я даже и подумать не могла, что кто-то сможет увидеть во мне нечто большее, нежели тряпичного паяца с раскрашенным лицом, – я откинула со лба длинную прядь волос, закусила нижнюю губу в раздумье. Андрей пристально смотрел на меня.
– А я? Что, по-вашему, в вас вижу я?
– Андрей, заткнитесь! Не надо преувеличивать и осложнять наш дивный блеф. Ловите кайф от момента. Саша, где мое пиво? – Я поймала бармена за рукав. – «Чашу мне наполни, мальчик, пьяной горечью Фалерны». – Саша поспешил за большим «Туборгом».
Глава девятнадцатая
(Ближе и ближе к кульминации. И все еще без природы.)
«Его бледное лицо, обветренные губы и слабое тело вызывали жалость. Она положила прохладную ладонь на его пылающий лоб. Он умирал. „Боже, за что ты забираешь его у меня?“ – слезы разрывали ее грудь».
Это было чудное субботнее утро. Если вы обратили внимание, то все субботние утра обычно чудные. Даже если идет дождь, снег, град и т. п. Впереди два дня ничегонеделания и тотального счастья! Итак, в это утро я намеревалась хорошенько отоспаться, часиков эдак до двух, но мой кошмарнейший братец спихнул меня на пол и, немилосердно полив водой из чайника (зря я так – «немилосердно», не кипятком же ошпарил), проинформировал:
– Звонит Андрей. Слышь? Вставай! Я так понял, что он отходит к праотцам, играет в ящик, отбрасывает копыта, и поэтому ему нужна твоя помощь.
– Пусть отходит куда хочет, я сплю, – отмахнулась я, но братец пригрозил запустить мне в постель таракана, и я встала.
Когда братцу было лет пять, он каждое утро приходил поднимать меня в институт. Он с размаху опускал мне на голову железный грузовик и кричал: «Вставай! Денек пришел!» С возрастом методы изменились, но характер братца – ничуть.
– Ты что, Хлорка, намерена остаться старой девой? Я твой любящий единокровный родственник и не позволю этому свершиться. Я тебя всю жизнь кормить не намерен. Давай к телефону и вперед на спасение умирающих.
Я, причитая, взяла трубку:
– Если вам нужен морг, крематорий, ритуальные службы, то вы ошиблись.
– Лариса, вы здесь просто необходимы, – захрипел телефон с сеттеровскими интонациями, – могли бы и сами позвонить, узнать, как мое бесценное здоровье, все ж таки я вам не чужой.
– Правда, что ли? Ну и как оно?
Андрей еще в пятницу ходил жалобно подкашливая, и все наши дамы растрясли свои сумочки в поисках необходимых лекарственных средств. По-видимому, зря. Похоже, сегодня он окончательно сломался.
– Плохо. Температура сорок. Но это еще не самое страшное, – он лихорадочно зашептал: – Пришли трое сотрудников с фруктами и таблетками, все женского полу и все плотоядно на меня взирают. Боюсь, они меня сейчас опоят снотворным – и прощай девичья честь.
– Бредите, что ли! Мне-то какое дело до вашей чести? – Но, если откровенно, я заволновалась. От наших Ленок и Наташ всего можно было ожидать. Ишь ты! Приперлись.
– А как же наша предстоящая свадьба? Что подумают коллеги? Это вам следует быть рядом со мной в опасные для жизни моменты, или я не прав?
– Правы, разумеется. Еду. Чтоб вы там все попередохли!
– Спасибо за сочувствие. Это врач на проводе, – объяснил он кому-то и добавил: – Жду, скучаю, целую.
– Целовать не надо! Боюсь подхватить инфекцию, – шлепнув телефон на место, я напялила на себя беленькую блузочку с юбочкой a la Надежда Крупская и поковыляла к машине.
* * *
– Ну как ты, любимый, не стало получше? – Я прокричала эту фразу на всю квартиру несколько раз, чтобы незваным гостям было слышно.
Он чмокнул меня в губы и забрал из рук пакеты. Я чуть было не влепила ему пощечину, но узрела в проходе озадаченную лошадь Пржевальского и заботливо погладила его по голове. Что-то было не заметно, чтобы он умирал или хотя бы мучился. Напротив. Он опять «забыл» надеть рубашку, хорошо что хоть не шорты. Эксгибиционистские наклонности никуда не исчезли. Мне оставалось только догадываться о том, какие эмоции овладели нежданными визитершами при моем появлении, но лица у них остались каменными. Три сфинкса – Ленка, Анечка и Светлана Денисовна – разместились бермудским треугольником, в центре которого стояло любимое кресло Андрея.
– Здравствуйте, девочки, – дружелюбно махнула я им рукой. – Спасибо, что подежурили в мое отсутствие, можете идти. Я справлюсь.
Три пары глаз налились кровью, и мне стало интересно, какое наказание предусмотрено Уголовным кодексом за непреднамеренное групповое убийство с извращениями?
– Да, да, спасибо. Очень мило с вашей стороны, – Андрей по очереди попрощался с ними и простонал: – Я пойду лягу, солнышко, а ты проводи гостей и поскорее присоединяйся ко мне, – он прикоснулся губами к моей щеке.
Мне одновременно хотелось отшлепать его по заднице и перегрызть глотку, но в присутствии дам следовало держать марку. Я закрыла за делегацией замок и пошла осуществлять задуманное. Андрей действительно лежал на кровати лицом кверху, отвратительно подхохатывая.
– Ну как мой моноложек? Мне кажется, более чем достаточно?
– Точно. После этой сцены можно больше не думать о правдоподобности, все готово к финалу. И, поскольку вы, Андрей, выглядите живым, здоровым и противным, я уезжаю.
– А если они стоят на площадке у лифта и ждут, чтобы ударить вас булыжником по голове и разом покончить с недоразумениями? А еще хуже, если они не поверили и, согнувшись в три погибели, подслушивают у замочной скважины. Вы же знаете, какие они коварные и непредсказуемые.
В этом было разумное зерно. И я, пораскинув мозгами, приняла решение.
– Убедили. Остаюсь. Но ненадолго, – мне пришлось сцепить зубы и зажмуриться, потому что Андрей, потянувшись, сел и поиграл мускулами, так что все мои женские инстинкты, точно по Фрейду, разом пришли в боевую готовность.
– Просто разваливаюсь на куски, – простонал он. – Требуется дружеское внимание и ласка, а лучше хороший массаж. Что вы думаете по этому поводу, Лариса?
– Согласна. Пойду подберу вам парочку объявлений из газетки. Какой вам массаж – тайский, эротический или чего попроще?
Он усмехнулся и медленно стал стягивать с себя шорты. К моему ужасу, под ними ничего не наблюдалось.
– Можете начинать с того, что попроще, и я не буду возражать против дальнейших осложнений. Приступим!
– Верните штаны на место, немедленно! – возмутилась я.
– На какое место? – Он без малейшего смущения разделся и стоял передо мной в чем мама родила.
Ужас. Как я ни старалась отвести глаза, мой взгляд независимо от меня возвращался к НЕМУ. В смысле не к Андрею. Ууух! Андрей мог ИМ гордиться. То есть ОН мог бы стать украшением любой коллекции, моей, кстати, тоже, и вообще, такую штуковину стоило поместить в палату мер и весов в качестве эталона.
– Бессовестный, беспринципный и беспардонный донжуан!
– Абсолютно точно. Я такой и не стесняюсь этого. А давайте-ка, донна Анна, уже перейдем на «ты».
Знаешь, мы уже достигли определенной близости, поэтому можно позволить себе неформальное обращение, – все это было облечено в тягуче-страстные тона и сдобрено откровенными взглядами. Нетрудно представить, каков был набор эмоций, появившихся у меня в этот момент. Думаю, я при всем желании не смогла бы сейчас ходить, есть, переводить и сочинять стишки. Слава богу, этого не требовалось.
– Не могу на «ты», – отказалась я, – глубочайшее уважение к вам никак не позволяет мне фамильярничать, – в моем лице не было ни малейшего оттенка уважения, что там было, я знала точно – желание. Сумасшедшее, неуправляемое желание. И если я могла контролировать голос, то все остальное вышло из-под контроля.
И он, сексуально озабоченный кошмарный сеттерюга, это видел. Андрей поймал меня за кисти и попытался притянуть к себе, но я как-то сумела выкрутиться и скрылась на кухне, по дороге кляня свое нездоровое либидо.
