Она ушла. Я вздохнула с облегчением. Была уверена, что мои дикие советы она выкинула из головы сразу за порогом кабинета.
– И что же – ваша мама тогда действительно уехала в Сибирь?! – потрясенно спросила я у молодой женщины.
– Почему – в Сибирь? – она удивленно подняла брови. – Она уехала в свою родную деревню, под Воронежем. Там же у нас от бабушки дом остался. Здесь продала мебель и еще что-то из ювелирки. Купила «жигули»-развалюшку. Стала на них ездить. Устроилась в поселковую школу учительницей математики. Сразу организовала там театральную студию. Туда к ней и дети, и взрослые ходили. Потом уже это называлось народный театр. Они и в Воронеже часто выступали, и в других городах…
– А вы?
– Я ее не видела и не слышала два года. Думала, конечно, часто, что она уже умерла, а воспитатели мне все врут. Но она мне сразу честно сказала: это пусть призрачный, но шанс. Надо его использовать. Я ей поверила, но вас все равно ненавидела – думала, что, не будь вас, я хоть сколько-то еще с мамой бы пожила, а так она где-то без меня помрет… После восьмого класса она меня на летние каникулы забрала – тут я и увидела, что она вовсе не умирает, и волосы у нее красивые, как прежде…
– Вы остались с ней?
– Вы знаете, нет. Вокруг нее было так много народу, все время эти репетиции, декорации, костюмы… Меня театр не интересовал совершенно, да и в деревне мне жить как-то не хотелось. В общем, мы с ней договорились так: я буду кончать школу в интернате, а к ней приезжать на все каникулы. Так и было. Потом я поступила в институт, жила в нашей городской комнате, потом вышла замуж, родила Сашу…
– От чего скончалась ваша мама?
– От воспаления легких, потом отек… Больница в райцентре, сами понимаете. А она вечно простужалась в этом театре, в поездках, кашляла…
У меня возникли некоторые сомнения в диагнозе, но я не стала задавать дурацких, явно запоздалых вопросов.
– Я приехала с мужем, привезла Сашу, мы успели попрощаться. С трудом протолкались среди поселковых… Я так говорю… – женщина промокнула глаза платком. – Но вы меня не слушайте, ее там любили, это дорогого стоит! В общем, она меня просила, чтобы я вам рассказала, а вы – другим. Может, кому-то еще поможет. Она же после шестнадцать лет прожила, меня воспитала, Сашеньку успела потискать, и театр этот… Там теперь ученица ее… Вот я и пришла…
– Спасибо вам, – искренне сказала я. – И будьте спокойны, я сделаю все так, как хотела ваша мама. Я расскажу о ее судьбе. И просто уверена, что кому-то это наверняка поможет.
Бабушка Груня
Тетка была крупнокостной и громогласной, в зеленом сарафане и ярко-красной губной помаде. Работала маляром-штукатуром, была главной в бригаде (начальник, командир? – не знаю, как правильно). С собой, как катер баржу, притащила (видимо, для моральной поддержки) тоже очень крупного и молчаливого мужа. Он сидел на стуле в позе кучера, многократно описанной в русской классической литературе, и так же покорно и угрюмо смотрел в пол. К родителям прилагались два сына-подростка – двенадцати и четырнадцати лет, старший уже в заклепках и готических шнурованных ботинках, младший еще с пухлыми телячьими губами и стриженный ежиком с челочкой.
Мать крикливо и абсолютно стандартно жаловалась на сыновей. Старший шляется, курит, прогуливает, учителей ни в грош не ставит («А люди из сил выбиваются, чтобы этих оболтусов хоть чему научить! Домой по вечерам звонят, беспокоятся, время тратят, от своих деток отрывают!»). Младший весь в компьютере, равнодушен к учебе, врет, что ничего не задано. «А голова-то у него светлая, это все говорят, мог бы учиться, образование получить, а это ж в жизни как важно, скажи, отец, вот мы институтов не кончали, так вот всю жизнь и горбатимся…» Последнее звучало не слишком убедительно, так как минутой раньше мать во всеуслышание заявила, что любит свою работу и нигде, кроме как в бригаде, себя не представляет. Я уже давно все поняла и могла бы продолжить ее монолог с любого места. Но, видно, женщине надо было выговориться, и поэтому я ее не прерывала.
Когда дело все-таки дошло до разговора с сыновьями, мальчишки, как это ни странно, ничего не отрицали, не ссылались на то, что их не понимают, и вообще не выглядели особенно поперечно-полосатыми. Да, шляюсь, да, курю, так у нас все курят. Собираюсь бросать. Да, в компьютере. Да, понимаю, что надо учиться. Да, все время собираюсь взяться, но как-то не выходит. Видят ли какую проблему в семье? Да, мать все время так орет и обзывается, что стены трясутся. Не, мы не обижаемся, мы с детства привыкли. У нас, как и у бати, давно в ухах бананы…
– Если вы хотите, чтобы вас услышали, вам нужно резко сменить манеру предъявления ваших, пусть даже самых справедливых, требований и пожеланий, – сказала я матери. – Готовы ли вы учиться, пробовать, ошибаться и снова пробовать?
– На все готова, – неожиданно лаконически сказала мать и сложила руки на высокой груди. – Поехали, учите.
Я решила, что отдельно попробую на практике обучить ее методике «неоскорбительной коммуникации», а сейчас, посколь– ку она, выговорившись, еще чего-то ждет от данной встречи, немного поговорю о теории.
Как я и ожидала, мать оказалась много «поперечней» сыновей и все время молчащего мужа.
– Да что вы говорите такое! Я-то могу хоть сколько о своих чувствах разоряться, да только кто меня слушать-то будет?! Тем более, вы говорите, ответа не ждать. Уткнутся они один в телевизор свой, другой в компьютер, третий вообще к приятелям сбежит – и вся недолга. Останусь я с кошкой на кухне по вашей методе разговаривать!
– Будете разговаривать с кошкой, – твердо сказала я. – И посмотрим, что выйдет. Главное, чтобы вы могли сказать, а они знали. Метода такая, понимаете?
– Не понимаю, в чем тут…
– Да. Есть, – вдруг отчетливо произнес отец семейства, о присутствии которого в кабинете я, честно говоря, уже почти по– забыла.
Мать удивилась, похоже, не меньше меня и запнулась на полуслове.
– Простите, я, похоже, не совсем вас поняла?.. – после довольно существенной паузы, убедившись, что он больше ничего не добавит, обратилась я к мужчине. – Вы где-то встречались с действенностью предлагаемой мною методики?
– Бабка Груня, – сказал отец.
– Это которая тебя рóстила? – уточнила жена, заглянув мужу в лицо.
Мужчина молча кивнул.
Я, мысленно собрав силы, приступила к осаде крепости. Почему-то это показалось мне важным.
Вот что я (а вместе со мной и все собравшиеся в кабинете) в конце концов узнала. Рассказываю, разумеется, своими словами, ибо каждую фразу из отца семейства приходилось тянуть клещами.
Родителей у Пашки не было. Куда они подевались, похоже, он и сам толком не знал, так как говорили ему в разное время и разные люди разное. То ли отец спился, а мать умерла. То ли, наоборот, спилась и сгинула мать, а отец погиб. То ли кто-то из них был наркоманом, а второй пытался его вытащить и не сумел… В общем, история однозначно печальная и с плохим концом. Воспитывала Пашку баба Груня. Жили вдвоем, бедненько, но, в общем, вполне прилично. В учебе Пашка никогда не блистал, в школе из-за своей молчаливости считался туповатым. Но хулиганом не был, учителям не дерзил, переписывать двойки приходил исправно, и тройки ему ставили.
Потом наступила подростковость. Гены тут сработали или неуспех в школе и отсутствие всяческих увлечений, но только Пашка отчетливо пошел «налево». Компании, выпивка, «легкие» девушки, прочие развлечения, уже отчетливо на грани (а то и за гранью) криминала.
Сорок пятый размер обуви, рост метр девяносто, плечи с трудом в дверь проходят. Что могла сделать совсем уже старенькая бабушка Груня? Ни-че-го. Плакала втихомолку, а вслух сказала всего один раз:
– Ах, Пашенька, проклятая я эгоистка! Ты-то с друзьями гуляешь, жизни радуешься, когда и гулять молодежи, как не по ночам. А я-то все у окна стою, тебя дожидаючись, и ведь не о тебе, а о себе, проклятой, думаю: если уж и Пашенька, голубок мой, по горке скатится, так с чем же я перед Господним престолом стоять буду? Не с чем… И ведь сделать-то, что обидно, больше уже ничего не могу. Не осталось у бабки Груни ни сил, ни слов, ни молитвы даже. Только у окна стоять… Да что ж ты, Пашенька, все меня слушаешь-то? Не слушай эгоистку старую, я ведь какая ни есть, а все равно тебя больше всего на свете люблю…
И вот вечерне-ночной город, веселая молодежная компашка, гульба в разгаре. Семнадцатилетний Пашка вдруг замирал столбом, увидев как наяву: у темного окна в ленинградском дворе-колодце стоит крохотная высохшая старушка в аккуратном белом платочке, беззвучно шевелит морщинистыми губами, пытаясь молиться, и острыми, почти не выцветшими глазами всматривается в фиолетовую глубокую темноту двора – не идет ли любимый внучок Паша? Потом проходит в кухню, пьет корвалол (от него запах надолго остается, а у Пашки острое обоняние) и снова возвращается на свой пост. Бабушка Груня…
– Ребя, я, наверно, домой…
– Пашка, ты чего?!
– Бабка волноваться будет.
– Ха! Бабкин внучок! – кличка, конечно же, закрепилась.
Шел по переулку и вслух ругался матом. Там же, позади, самое интересное. Куда я иду?!
Увидев Пашку внизу, бабушка Груня сразу пряталась в свою комнату и затихала, притворяясь спящей. Но ее хитрость никогда не удавалась, потому что во сне бабушка всегда храпела. Пашка раздраженно грохотал на кухне, с жадностью молодого самца пожирая оставленный ужин, потом шел в свою комнату, валился на кровать и уж тогда слышал за стенкой непременный храп: дождавшись Пашеньку, бабушка с легким сердцем засыпала. И какое-то странное облегчение испытывал в эту минуту и сам Пашка: он дома, за стеной, наконец успокоившись, уснула его живая, родная бабушка. Он все сделал правильно.
– И ведь это она своим у окна стоянием меня спасла. Только она! – с силой сказал зрелый мужчина, муж и отец. – Друзья мои тогдашние почти все сели, или спились, или иначе сгинули. А я и ПТУ закончил, и работу сразу хорошую нашел. И женился… вы не глядите, что она все орет, она женщина очень хорошая, и сыновья у нас тоже…
К концу рассказа мужа жена плакала практически навзрыд. Младший мальчик тоже украдкой утирал глаза. Старший по-отцовски хмурился и глядел в сторону.
Но женщина все-таки была человеком действия.
– В воскресенье… нет, в субботу – все вместе на могилку к бабушке Груне поедем! – решительно заявила она. – Давно ведь никто не был – стыд нам! Ты, отец, краски купи, кисточек и инструмент возьми – поправим там все, покрасим. А я цветочков куплю и еще елочки такие маленькие, светленькие в магазине видела, куплю. Посадим – красиво, утешно будет. И вы тоже поедете, – строго кинула она сыновьям. – Вы хоть прабабушку и не помните (баба Груня умерла, когда старшему годик исполнился), но поблагодарить ее должны – за отца! Ясно вам?!
– Да мы понимаем, – буркнул старший.
Младший кивнул, шмыгнув носом.
Вызыватель дождя
– Значит, так, – мальчишка поерзал в кресле, усаживаясь поудобнее. – У моего отца есть другая семья, и там моя сестренка, ей годика четыре, как я понимаю. Но мама об этом как бы не знает. Но та женщина все ждет, что отец к ней уйдет, потому что он ей, видно, обещал. И иногда ставит вопрос ребром. Тогда он срывается и едет ее уговаривать. Иногда даже ночью. У нас в семье это называется «ЧП на объекте». Но вообще-то он не уйдет, я так думаю, просто будет ей и дальше голову морочить. У моего младшего брата ДЦП, они как-то с мамой к вам приходили, но вы, наверное, не помните. С головой у брата все в порядке, он во втором классе учится и в компьютерах уже здорово шарит. А вот с ногами-руками – не так чтобы очень. А мама все думает, что где-то есть такое лекарство или еще что, чтобы его совсем вылечить. Она его на лошадях возит, потому что это среди децепэшников считается самый писк, и копит деньги, чтобы в Крым к дельфинам. А Ленька лошадей боится и падает с них. А про дельфинов он мне сразу сказал: вот там мне и конец придет – сразу утону. И еще они к колдунье ездили в Псковскую область, она с Леньки порчу снимала. А у бабушки вообще-то рак, и она все время от него лечится – иногда в больнице, а иногда народными средствами…
– А ты? – с интересом спросила я.
– А я чешусь все время и в школе двойки, – с готовностью сообщил мальчишка (нейродермит между пальцами и на шее я разглядела еще прежде). – И вот что вы мне посоветуете?
– Вам что, в школе педагог-новатор задал оригинальное упражнение «Озадачь психолога»? – спросила я. – И ко мне в ближайшее время придет еще с десяток твоих одноклассников со своими историями?
– Не, не педагог, – мальчишка слегка растерялся. – Я сам. Один. Но вот вы знаете, как мне все исправить? И это вообще можно?
– Нет, не знаю, – честно призналась я. – И, наверное, нельзя. Как нельзя до конца вылечить ДЦП у твоего брата.
– И чего, я тогда пошел? – он привстал в кресле.
– Ага, только я тебе сначала расскажу историю про вызывателя дождя.
– Хорошо. Я люблю истории, – он поскреб шею ногтями и приготовился слушать.
– Случилась она давно, еще когда был СССР. Случилась в Китае. Мне ее рассказал один мой знакомый, китаист – это такой специалист по китайскому языку, культуре и вообще. Он с коллегами был в Китае в командировке, и они там изучали всякие культурности и обычаи. И вот однажды по большому секрету им китайский коллега говорит: «В одной провинции уже четыре месяца не было дождя. Гибнет урожай и всем грозит голод. И вот три деревни собрали последние деньги и решили привезти из другой провинции самого сильного и очень дорогого вызывателя дождя. Он будет вызывать дождь, и вам, наверно, это будет очень интересно. Вот я вам написал, куда и когда ехать. Только учтите: я вам ничего не говорил, потому что коммунистическая партия Китая всякое колдовство решительно не одобряет».
Наши, конечно, воодушевились (кому же не хочется посмотреть, как дождь вызывают!), срочно придумали какой-то этнографический повод и отправились по указанному адресу. Приехали в ту деревню, и в тот же день туда привезли вызывателя дождя – маленького сухонького старичка-китайца. Он запросил себе хижину на отшибе деревни и чашку риса в день. А с советскими учеными разговаривать наотрез отказался. Старшина деревни сказал: сейчас заклинателю нужно сосредоточиться, подождите, пока он выполнит свою работу, может, тогда станет поразговорчивее. Наши послушались совета, поселились в доме старшины и стали пока изучать свои культурности.
На третий день пошел дождь. Старичок взял свои (огромные по тем местам) деньги и собрался в обратный – весьма неблизкий – путь. Старшина опять передал им просьбу русских ученых. На этот раз заклинатель согласился уделить им немного времени.
– Расскажите, как вы вызвали дождь, – сразу, чтобы не терять времени даром, спросил старичка мой знакомый. – Это какой-то специальный обряд? Он передается по наследству?
– Вы с ума сошли?! – изумился старичок. – Я вызвал дождь? Я что – маг? Неужели вы могли подумать, что я, в таком вот своем ничтожестве, могу управлять могучими стихиями?! А еще ученые вроде бы люди, из СССР…
– Но что же вы тогда сделали? – обескураженно спросили китаисты. – Ведь дождь-то идет…
– Никто не может изменить никого, – назидательно подняв палец, сказал старичок. – Но каждый может управлять собой. Я, признаюсь без ложной скромности, достиг некоторых вершин в этом искусстве. И вот я приехал сюда в своем вполне правильном, гармоничном состоянии – и увидел, что здесь все неправильно. Нарушен порядок вещей, гибнет урожай, люди в отчаянии. Я не могу этого изменить. Единственное, что я могу, это изменить себя, то есть стать неправильным, присоединиться к тому, что здесь происходит. Именно это я и сделал.
– Ну а потом? Откуда дождь-то?
– Потом я, естественно, работал с собой, возвращая себя обратно в правильное состояние. Но поскольку я был уже един со всем прочим здесь, то и оно вместе со мной, постепенно, с некоторой инерцией, но вернулось на правильный путь. А правильным для этой земли сейчас является ее орошение. Вот поэтому и пошел дождь. А вовсе не потому, что я его, видите ли, «вызвал»…
– Но если все так просто, почему же вы взяли за это такие большие деньги? – спросил один из ученых. – Крестьянам пришлось буквально последнюю рубашку продать, чтобы заплатить вам…
– Потому что я уже старый и немощный человек, а когда я присоединяюсь к дисгармонии, мне становится так же плохо, как и всему вокруг. Добровольно перейти из правильного состояния в неправильное – это очень дорого стоит, – усмехнулся вызыватель дождя и знаком показал, что аудиенция окончена.
В тот же день он уехал обратно в свою деревню, а ученые отправились в Пекин.
Мальчишка долго молчал, переваривая мою (кстати, абсолютно реальную) историю. Я ему не мешала. Потом спросил:
– Но вы ведь ее не просто так мне рассказали? Вы думаете, что я…
– Именно. Причем тебе даже не надо, как старому китайцу, присоединяться и загонять себя в общую дисгармонию. Ты со своими двойками и почесушками уже там. Однако это все не твое лично – ты умен (выстроить такой аналитический рассказ о семье в твоем возрасте может далеко не каждый) и, судя по медицинской карточке, которую ты мне принес, в общем совершенно здоров.
– И как же мне самому вернуться в правильное состояние?
– Упорно и даже фанатично делать все то, что ты сам внутри себя считаешь правильным, но до сих пор не делал.
Мальчишка подумал еще.
– То есть учить до посинения уроки, – нерешительно начал он. – По утрам – гимнастику себе и Леньке, потом обливаться холодной водой и Леньку обливать, не есть чипсы, держать ту диету, которую дерматолог советовал, после школы с Ленькой в парке на велосипеде (он на велике ездит лучше, чем ходит), не считать всех в классе придурками и найти в них достоинства, как мама советует… И вы думаете, это поможет?
– Есть такая вещь, как эксперимент, – пожала плечами я. – Не слыхал никогда, что ли? Попробуй на практике – и все станет ясно. Не догонишь, так согреешься…
– А сколько надо пробовать?
– Ну если считать, что китаец тренировался лет пятьдесят – шестьдесят, и у него ушло три дня, а ты только начинаешь… Думаю, для начала надо взять три месяца, а потом оценить промежуточные результаты и либо уже забить на все это, либо продолжить. Стало быть, получается, что ты придешь ко мне с отчетом… сейчас апрель, май, там каникулы… ну сразу после лета, в начале сентября. Ага?
– Ага, – сказал он и ушел.
Я о нем помнила и искренне переживала за его успех. В таком возрасте что-то последовательно делать несколько месяцев подряд, без всякого контроля со стороны очень трудно. Сможет ли?
Он записался на второе сентября.
– Ленька! – сказал он мне с порога. – Мама думает, что это лошади помогли и лекарство из Германии. Но мы-то с ним знаем… Я ему про китайца рассказал. Он понял, он умный у нас.
– Отлично! – воскликнула я, подумав, что закалка, тренировки на велосипеде и внимание старшего брата просто обязаны были заметно улучшить состояние маленького децепэшки. – А еще?
– А еще бабушка – ей врач сказал, что хорошая ремиссия, и он ее на год как минимум отпускает.
– А ты?
– Я тот год всего с двумя тройками закончил, а папа недавно сказал, что он и не заметил, как я вырос, и, может, ему есть чему у меня поучиться. Например, на диете сидеть (руки были чистыми, это я заметила прямо с порога, но летом ведь у них всегда улучшение)… Так что же, получается, эта китайская штука и вправду работает?! – в голубых глазах искреннее удивление.
– Конечно, работает, – твердо сказала я. – Разве ты сам не доказал это?
О счастливом детстве
Изначально они пришли, чтобы похвастаться.
Другой сознательной цели у их визита как будто бы не было. Получить от специалиста восхищенное подтверждение: «Жаконя – молодец!», может быть, распространить с его помощью свой потрясающе удачный опыт куда-то дальше, но, скорее, просто вот это естественное желание сотворившего нечто: показать товар лицом понимающему человеку.
Детей они привели с собой как доказательство своих слов. Симпатичная девочка была вполне «в теме» и ерзала на стуле, поглаживая огромную папку с рисунками и нетерпеливо ожидая, когда настанет ее черед хвастаться. Мальчик – высокий, юношески красивый – скучливо смотрел в окно.
Говорил в основном отец, но мать регулярно и распространенно дополняла мужа.
– Когда настало время, мы разумно подошли к вопросу увлечений. Это ведь школьное образование обязательно, а дополнительное должно доставлять удовольствие и поднимать самооценку. Выбирали, пробовали, все время с ними советовались. В конце концов, стало понятно, что у Вани способности к спорту и языкам, а у Маши – к рисованию и пению. Сейчас у сына второй взрослый разряд по легкой атлетике, а у Маши было уже две персональных выставки – в школе и в городской технической библиотеке, где наша бабушка работает.
Я, сделав усилие, попросила у Маши папку с рисунками. Они оказались технически очень грамотными для ее возраста и, скажем так, идеологически выдержанными (в достатке имелись петербургские пейзажи, портреты матери и брата, что-то на тему войны и блокады и т. д.), но не будили никаких чувств.
– По выходным мы все вместе ходим в театры, в музеи на выставки, выезжаем на природу с дружественными семьями, летом – ролики и велосипеды, зимой – обязательно горные лыжи, Маша и Ваня прекрасно катаются. Телевизор и компьютер, конечно, имеются (мы же не на необитаемом острове живем), но в ограниченных масштабах, дети до сих пор любят слушать, как мама читает вслух наши любимые книги, и еще мы очень любим всей семьей, особенно когда бабушка приходит в гости, играть в классическое лото.
– Ты забыл сказать, что у обоих детей есть четко очерченные обязанности по дому, – напомнила мать. – Ваня отвечает за посудомоечную машину, ковры и прогулки с собакой (ее купили по его просьбе). Маша помогает мне с закупкой продуктов и следит за нашими многочисленными цветами (мы обе увлекаемся цветоводством и в наших ближайших планах – вместе ходить на соответствующие курсы). Большую уборку у нас делает приходящая женщина, готовлю в основном я, но все мелочи по уходу за собой – убрать кровать, простирнуть какую-то мелочевку, приготовить чай с бутербродами – на них с самых ранних лет. У Вани в комнате еще бывает беспорядок, а у Маши, несмотря на ее художество, всегда все практически безукоризненно. Ей самой так нравится: поработал – убрался…
Невольно поглядывая на часы и лениво раздумывая над тем, стоит ли задать вопрос: «А чего вы ко мне пришли-то?» или лучше все-таки воздержаться, я выслушала, как непросто выбрать хорошую школу для обоих детей, как способный к языкам Ваня дополнительно занимается французским и испанским по своему выбору, какие интересные мероприятия проходят в Машиной школе «с индивидуальным подходом» и какие красивые замки они всей семьей осмотрели минувшим летом, путешествуя по Хорватии на арендованной машине. Маша, которой явно не терпелось принять участие в разговоре, рассказала мне, какие бренды в одежде она предпочитает, как советуется с мамой в выборе и как они вместе ходят по магазинам. Потом отец подробно рассказал о семейных праздниках…
Сказать по чести, в этом месте я уже ждала, когда они уйдут. В коридоре у меня сидел записанный следующим подросток, который после смерти отца (от алкогольного цирроза) явно пошел «налево», и теперь его выгоняли из школы. Я помнила лукавого и смышленого мальчишку еще с тех времен, когда он десятилеткой воровал у матери деньги на компьютерный клуб, симпатизировала ему и всегда находила с ним контакт. Сейчас мать очень просила с ним поговорить, он (на удивление – все-таки пятнадцать лет!) пришел и смирно сидел, ожидая.
– Я очень рада знакомству с вашей замечательной семьей, – я решила быть максимально дипломатичной. – Правильно ли я поняла, что у вас нет ко мне никаких вопросов?
– Да, нет, – сказал отец.
– Нет, есть, – сказала мать.
– Я слушаю вас.
– Мне кажется, что мы с мужем сделали для них все, что могли, и даже чуть больше, и у нас все получилось. Но вот Ваня часто говорит, что ему скучно, и нам это, конечно, обидно – ведь редко кто из родителей уделяет детям столько времени, сколько мы. А недавно у нас с Машей был о чем-то разговор, и я в нем по случаю обмолвилась: «Вот когда ты станешь взрослой…» – а она мне вдруг совершенно серьезно и даже с каким-то испугом: «Мама, но я не хочу вырастать и становиться взрослой!»
– Так! – сказала я. – Сейчас вы идете домой и по пути записываете ко мне Машу и Ваню. Отдельно.
Никаких «скелетов в шкафу». В личных разговорах брат и сестра подтвердили мне все то, о чем рассказывали родители. Практически идеальная семья, мама с папой, несомненно, любят друг друга и своих детей. Юноша не смог ничего конкретизировать: да, ску-учно. Почему? Не знаю. Единственная зацепка: много приятелей, но нет близких друзей. Как будто его избегают, не доверяют ему. А делится ли он с ними своими проблемами? А какие у меня проблемы? У меня же все хорошо…
Младшая девочка оказалась более внятной: девчонки в школе такие вредные, противные, и Марья Петровна в художественной школе ко мне придирается, не хочу вырастать, потому что боюсь – меня никто нигде больше так любить не будет, как дома.
– Кое-что прояснилось, – сказала я родителям, снова, уже без детей, пришедшим ко мне на прием. – А расскажите-ка мне, как росли вы сами?
Отца и его старшего брата растила мать-одиночка, по профессии библиотекарша. Именно тогда он решил: мои дети не будут донашивать обноски друг друга! И, к удивлению матери, настаивал: купим Маше новые ролики, а еще исправные (стали малы) Ванины выбросим.
У матери в перестройку отец, потеряв работу, по-черному запил, ее мать боролась, работала и практически не обращала на прилежную и беспроблемную дочь никакого внимания. Та тоже решила: когда у меня будет дочь, мы будем очень близки, я позабочусь об этом.
У них все получилось.
– Понимаете, детство не должно быть слишком счастливым, – сказала я им. – Максимально счастливой должна быть старость, потому что она – конец жизни. А детство – это начало. Им же надо потом много лет куда-то идти, что-то исправлять, к чему-то стремиться. «Вот подождите, я вырасту – и уж тогда…» А у них так не получается, ведь Маша права: никто больше никогда не будет ее любить так безусловно, так прислушиваться к ее желаниям, так бескорыстно восхищаться ее мнимыми и реальными достижениями. И что же, ей потом всю жизнь сравнивать и вспоминать свое реальное детство как навсегда утраченный рай, о котором издавна грезит человечество? А Ваня? Ему же нечего предложить подростковому социуму – у него нет обычных проблем и обычных конфликтов, и он чувствует себя изолированным, упакованным в целлофан…
– Не понял! – перебил меня отец. – Что же, мне теперь следует начать пить водку и бить сына, чтобы Ване было чем поделиться с приятелями, а матери перестать разговаривать с дочерью, чтобы она оценила участие своих стервозных подружек?
– Ну зачем же так радикально? – улыбнулась я. – Для начала достаточно просто разрушить существующий симбиоз и слегка отстраниться. Чтобы они могли оглядеться и выстроить новые связи с миром, оценить их достоинства…
– Не поняла, – повторила мать слова мужа. – Как это, куда мы можем отстраниться от собственных детей?! Это же и есть наша жизнь!
– Да, – грустно согласилась я. – Это ваша жизнь и ваша цель. Вы к этому шли и выстроили все это для себя. Но стоит ведь и о них подумать, оставить им, так сказать, простор для дальнейших маневров…
Родители переглянулись.
– Вы говорите странные вещи. У нас прекрасные дети. Нашей семье все завидуют. Мы не собираемся делать то, что вы говорите. Если сыну скучно, значит, нужно подобрать ему еще какие-то занятия. Если Маша боится, значит, нужно работать с ее страхами. Мы найдем другого психолога… Всего доброго!
– И вам всего доброго и удачи, – сказала я и достала с полки справочник «Профтехучилища и колледжи Санкт-Петербурга» – нам с моим знакомым парнишкой предстояло выбрать ПТУ, где учат «чинить машины, чтобы потом зарабатывать как следует и чтоб я своим детям мог все купить».
Бомжонок Гарик
Много лет у меня сохранялись довольно тесные отношения с популяцией бомжей нашего квартала. И вот почему: у меня была собака, огромная дворняга по кличке Уши. Когда-то Уши был взят с улицы и на всю жизнь сохранил твердое убеждение: самая вкусная еда находится в мусорных баках. Поэтому при малейшей возможности Уши от меня сбегал и отправлялся в вояж по окрестным помойкам. Через некоторое время вслед за ним отправлялась и я, потряхивая поводком и истошно вопя: «Уши! Мерзавец! Где ты?!» Копающиеся в помойках бомжи узнавали меня издали и дружелюбно направляли мой путь: «Была, была здесь ваша собачка! Сожрала кость и вон туда побежала, за ту хрущевку, минут десять назад как…»
Однажды я возвращалась с работы домой и внезапно была остановлена персонажем весьма недвусмысленного вида и аромата:
– Я дико извиняюсь, но можно ли вас спросить…
Я удивилась. Наши бомжи никогда не просили денег. На еду и выпивку они зарабатывали честным трудом, тачками сдавая во вторсырье все, что удавалось найти на помойках и газонах.
– Вы ведь в поликлинике работаете… Детской, да?
«Вот это популярность!» – мысленно восхитилась я. Моя самооценка бодро перепрыгнула на следующий уровень. Я кивнула.
– Так вот, хотелось бы обратиться. Тут, понимаете, такое дело… Мальчонка к нам в подвал прибился. Зовут Гарик. Сколько лет – не знаем. Про семью не говорит ничего. Утруждается с нами, а после на равных водку пьет. Нехорошо ведь это? Может, вы бы с ним побеседовали, а?
