— Что в шкатулке? — Я не хотел этого знать.
Макин покачал головой.
— Йорг был не в себе, когда вернулся.
— Что в шкатулке?
— Лунтар спрятал в нее твое безумие. — Макин сунул шкатулку в седельную сумку. — Оно тебя убивало.
— Он спрятал в ней мою память? — недоверчиво спросил я. — Вы позволили ему отнять у меня память?!
— Ты умолял его сделать это, Йорг. — Макин старался не смотреть на меня. А Райк, напротив, пялился, не отрываясь.
— Дай мне ее. — Я бы протянул руку, но рука не хотела этого делать.
— Он не велел давать ее тебе, — ответил Макин с какой-то непонятной грустью. — Сказал, нужно дождаться определенного дня. Но если ты будешь настаивать, я ее тебе дам. — Макин начал остервенело кусать губы. — Но, Йорг, поверь мне, ты не хочешь вернуться в то состояние, в котором ты находился.
Я пожал плечами.
— Завтра отдашь. — Именно доверие укрепляет авторитет предводителя. Да и мои руки не хотели брать шкатулку. Они бы предпочли сгореть, но только не брать ее. — И где мой чертов кинжал?
Макин посмотрел куда-то за горизонт.
— Лучше забудь о нем.
Мы двигались вперед, ведя лошадей под уздцы. Мы снова были вместе, как в старые добрые времена. Путь лежал на восток, и когда поднимался ветер, песок впивался в лицо острыми иглами. Казалось, только Гогу и Горготу все нипочем. Гог держался сзади, как будто не хотел приближаться ко мне.
— Везде песок? — спросил я его, только чтобы поймать его взгляд. — И там, где живет Лунтар?
Гог покачал головой.
— Вокруг его хижины нет песка, трава растет. Черная трава. Острая, можно ноги порезать.
Мы шли на восток. Райк шел рядом со мной, то и дело поглядывая на меня. И смотрел он на меня как-то по-другому. Как будто мы стали равными.
Я смотрел себе под ноги и старался вспомнить. Я просверлил дырку в мозгу. «Здравствуй, Йорг», — сказала она… Память — это то, что мы есть. Моменты жизни и чувства, застывшие, как насекомые в янтаре, жемчужины, нанизанные на нити разума. Отнимите у человека его воспоминания, и вы отнимите у него все. А будете отнимать воспоминания частями — это равносильно тому, что будете вбивать гвозди человеку в голову. Я хотел бы вернуть то, что составляло суть меня. Я бы открыл шкатулку.
«Здравствуй, Йорг», — сказала она. Мы были у статуи девочки с собакой, у могилы, вокруг которой сентиментальные дамы и глупые дети хоронят своих домашних питомцев.
И дальше… ничего.
Давно я усвоил урок: если ты не можешь выйти к цели через главную дверь, найди черный ход. И я знаю обходную дорогу к кладбищу. Это не та тропка, которой я бы хотел воспользоваться, но все же я пойду по ней.
Когда я был маленьким, лет шести, моему отцу нанес визит герцог. Он приехал откуда-то с севера, человек с серебристо-белыми волосами и бородой, ложившейся на грудь. Аларик из Маладона. Герцог привез моей матери подарок, чудо из старого мира. Что-то блестящее двигалось и вращалось внутри стеклянного сосуда. Вначале рассмотреть мешали большие руки герцога, а затем чудо исчезло в глубоких складках платья матери. Я страшно хотел заполучить это нечто чудесное, что не успел рассмотреть и понять. Но этот подарок не был предназначен для маленьких принцев. Отец забрал его у матери и спрятал в своей сокровищнице, обрекая лежать в пыли и безвестности. Я узнал об этом, тихо прислушиваясь к разговорам.
Сокровищницу в Высоком Замке закрывала железная дверь с тремя засовами. Дверь эту сделали не Зодчие, а турецкие мастера — из темно-серого чугуна, и усыпана она была сотнями гвоздей с большими шляпками. Когда тебе шесть лет, то все закрытые двери представляют для тебя проблему. Эта же дверь представляла сразу несколько проблем.
Одно из моих первых воспоминаний: высокий парапет, наклон вперед, в бездну, где свистит ветер и хлещет дождь, и мой смех. И в следующее мгновение чьи-то руки оттаскивают меня назад.
Если ты тверд и непреклонен, никакие руки не смогут оттащить тебя назад. К своим шести годам я успел освоить не только Высокий Замок, но и его окрестности. Зодчие мало что оставили для честолюбивых покорителей вершин, но строители Анкрата и Дома Оров за столетия своей деятельности постарались оставить множество точек, которые в глазах ребенка могли сойти за вершину.
В королевской сокровищнице было одно-единственное высокое окно в совершенно гладкой стене на высоте ста футов от земли. Окно было слишком узкое, чтобы в него мог пролезть человек, да еще заколоченное досками, подогнанными так плотно, что змее не проскользнуть. В стене замка рядом с тронным залом отверстие вело к голове горгульи на внешней стене замка. И если дверь сокровищницы открывалась, то возникал сквозняк, и горгулья подавала голос. В тихие ясные дни горгулья жалобно стонала и кряхтела, а в ветреную погоду она громко выла. При сильном восточном ветре горгулья предупреждала, что в кладовой кухни забыли закрыть окно. Если такое случалось, поднималась суматоха, и кого-нибудь в назидание жестоко пороли. Без высокого узкого окна горгулья не имела бы голоса, и король никогда бы не узнал, что кто-то открыл дверь его сокровищницы.
Однажды в безлунную ночь я встал с постели. Уильям спал в своей детской кроватке. Меня никто не видел, кроме нашего огромного охотничьего пса по кличке Джастис. Он тихо заскулил, собираясь последовать за мной. Я приказал ему замолчать, вышел и перед его носом закрыл за собой дверь.
Доски выглядят крепкими, но, как и все, на что мы полагаемся в этой жизни, внутри они были трухлявыми. Гниль съела их. Достаточно приложить усилия, и поддадутся даже самые крепкие в центре.
В одну из ночей, когда моя няня спала, а трое стражников у стены спорили, кому достанется серебряная монета, найденная ими на ступеньках при смене караула, я спустился по веревке и ступил в сокровищницу своего отца. Смахнул труху с рубашки, стряхнул мелкие щепки с волос, расчехлил фонарь и поставил его на пол.
Награбленные сокровища Анкрата, свезенные сюда со всех уголков империи, лежали на каменных полках, вываливались из переполненных сундуков, грудились кучами. Рыцарские доспехи, мечи, золотые монеты в деревянных бочонках, какие-то механизмы, похожие на насекомых, — все это поблескивало в свете фонаря и наполняло воздух странным ароматом из смеси цитрусовых и металла. Я нашел то, за чем пожаловал сюда, рядом со шлемом, наполненным шестеренками и пеплом.
Подарок герцога меня не разочаровал. Под стеклянным куполом, который вовсе не был стеклянным, на диске из слоновой кости, который не был на самом деле из слоновой кости, стояла крошечная церковь, а вокруг нее такие же крошечные домики, и там была фигурка человечка, и еще одного. Я поднес загадочную вещицу поближе к фонарю и начал рассматривать, поворачивая ее то так, то эдак, и вдруг там внутри заклубились снежные вихри, они поднимались снизу такие густые, что вскоре сквозь них нельзя было ничего разглядеть. Я держал в руке полусферу, внутри которой бушевала метель. Я поставил полусферу на место, испугавшись, что могу ее сломать. И — чудо из чудес — метель начала стихать.
Сейчас это для меня уже не чудо. Я знаю добрую дюжину мастеров, которые могут сделать нечто подобное всего за несколько недель. Все из того же стекла и слоновой кости, не знаю, из чего они сделают снег, но древнее чудо исчезло, волшебство исчезает, когда тебе больше шести лет. Но в тот момент все это было настоящим чудом. Украденным чудом.
Я еще раз встряхнул полусферу, и снова поднялась метель, повергающая в хаос миниатюрный мир, и снова метель улеглась, воцарился прежний покой. Снова я потряс полусферу. Все это казалось неправильным. Буйство метели ничего не значило. Для чего же тогда вся ее разрушительная сила? Мужчина продолжал свой путь к церкви, а женщина продолжала ждать его у дверей дома. Я держал в руках весь мир, и как бы я его не сотрясал, заставляя части одного целого складываться в новые конфигурации, ничего не менялось. Мужчина никогда не дойдет до церкви.
Уже в шесть лет я знал о Войне Ста. На карте отца мои деревянные солдатики вели настоящие бои. Я видел, как через Высокие Ворота возвращались войска, потрепанные и окровавленные, одни женщины рыдали в тени, другие бросались к своим вернувшимся мужчинам. Я читал книги о сражениях, о наступлениях и отступлениях, о победах и поражениях. Если бы отец знал меня, он бы даже прикасаться к этим книгам не позволил. Я все это понимал и знал, что держу целый мир в своей правой руке. И это была не какая-нибудь игрушечная земля, игрушечная церковь и крошечные фигурки людей, сделанные руками древних. Это был мой мир. И никакие потрясения его не изменят. Мы можем вовлекать друг друга в невообразимые водовороты интриг, кровавые сражения, убивать, разрушать, восстанавливать, но как только туман рассеется, война будет продолжаться — неизменно, поджидая меня, моего брата, мою мать.
Если игру нельзя выиграть, измените саму игру. Это я прочитал в книге Кирка. Не раздумывая, я бросил полусферу через голову и разбил ее об пол. Из груды осколков я вытащил фигурку мужчины размером с пшеничное зернышко у меня между пальцами.
— Ты свободен, — сказал я и щелчком отбросил его в угол, чтобы он нашел свою дорогу домой, потому что у меня не было ответов на все вопросы тогда, не было их и сейчас.
Я покинул сокровищницу, ничего не взяв, едва выдержав подъем по веревке. Я чувствовал себя уставшим, но удовлетворенным. Сделанное казалось мне самым правильным поступком, и я был уверен, что все остальные подумают так же и не сочтут это за преступление. С ноющими руками, покрытый древесной трухой и царапинами, я взобрался на парапет.
— Что ты тут делаешь? — Огромная рука схватила меня за горло, и ноги повисли в воздухе. Оказалось, стражники не настолько, как я рассчитывал, увлеклись монетой, которую я им подбросил.
И очень скоро я уже стоял в тронном зале, где сонный паж зажигал факелы. Для ночного освещения никакого китового жира не было припасено, потрескивали смоляные факелы и оставляли на стенах черные пятна копоти.
Сэр Рейлли крепко держал меня за плечо, я чувствовал тяжесть его латной рукавицы. Мы в ожидании стояли в тронном зале и наблюдали за пляшущими тенями на стене. Наконец паж ушел.
— Я сожалею о своем поступке, — сказал я. Хотя вины за собой не чувствовал.
— Я тоже сожалею, Йорг, — мрачно произнес сэр Рейлли.
— Я больше не буду так делать, — сказал я, совершенно не собираясь выполнять обещание.
— Я знаю, — сказал сэр Рейлли почти нежно. — Но мы должны дождаться твоего отца, а он человек крутого нрава.
Мне показалось, мы прождали отца полночи, а когда, наконец, дверь с глухим грохотом распахнулась, я сильно вздрогнул, хотя давал себе зарок этого не делать. Мой отец в пурпурном облачении, в стальной короне на голове, без малейших следов сна на лице прошел к трону, сел и положил руки на подлокотники.
— Приведите Джастиса, — сказал он так громко, словно в тронном зале стояли не мы с сэром Рейлли, а собрался весь двор. — Приведите Джастиса, — повторил он, глядя на центральные двери зала.
— Я сожалею о своем поступке, — сказал я, на этот раз я действительно сожалел о том, что забрался в сокровищницу. — Могу…
— Джастиса! — заорал отец, не глядя на меня.
Дверь снова открылась, и на телеге, в которой обычно перевозили пленников в донжон или из него, привезли моего волкодава, моего и Уилла, прикованного за каждую ногу. Телегу толкал широкоплечий человек с мягким лицом, слуга по имени Инч, который когда-то сунул мне на празднике сахарную витушку.
Я дернулся вперед, но руки Рейлли удержали меня на месте.
Джастис дрожал на телеге, глядя широко раскрытыми глазами, дрожал так, что едва мог стоять, хотя у него было четыре ноги. А у меня только две. Он выглядел мокрым, и когда Инч подвез его ближе, в нос ударила вонь горного масла, которое слуги заливают в лампы. Инч взял с телеги тяжелый молоток, которым разбивали крупные куски угля для очагов.
— Ступай, — сказал отец.
По глазам Инча было видно, что он предпочел бы остаться, но он поставил молоток на пол и ушел, не протестуя.
— Сегодня тебе следует выучить пару уроков, — промолвил отец. — Ты никогда еще не получал ожогов, Йорг?
Было дело. Однажды я взялся за кочергу, которая была оставлена одним концом в огне. От боли перехватило дыхание. Я не мог кричать. Пока вздувались пузыри, я был не способен издать звука громче шипения, а когда все-таки смог, то взвыл так, что мама примчалась из своей башни со всеми своими фрейлинами, не говоря уже о няньке, которая была в соседней комнате. Раны пылали целую неделю, кожа сползла, пузыри полопались и сочились сукровицей, при малейшей попытке пошевелить пальцами волна горячей боли прокатывалась до плеча.
— Ты взял мое, Йорг, — сказал отец. — Ты украл то, что принадлежит мне.
Я понимал, что сейчас не стоит напоминать, что сфера была подарена матери.
— Я заметил, что ты любишь эту собаку, — сказал отец.
Я так удивился, что даже на мгновение забыл о своем страхе. Вероятно, кто-то ему донес.
— Это слабость, Йорг, — сказал отец. — Любить что-либо — слабость. Любить собаку — глупость.
Я ничего не ответил.
— Должен ли я сжечь эту собаку? — Отец потянулся к ближайшему факелу.
— Нет! — вырвался у меня крик ужаса.
Отец откинулся на спинку трона.
— Видишь, каким слабым сделал тебя этот пес? — Он перевел взгляд на сэра Рейлли: — Как он будет править Анкратом, если не умеет справляться с собой?
— Не жги его, — мой голос умоляюще дрожал, но все же отцовская угроза была слишком жестокой, даже если никто из нас не признал бы этого.
— Возможно, есть другой способ? — произнес отец. — Золотая середина. — Он посмотрел на молоток.
Я не понял. Я не хотел понимать.
— Ты сломаешь собаке ноги, — сказал он. — Быстрый удар — и справедливость будет восстановлена.
— Нет, — я сглотнул ком в горле, почти задыхаясь. — Я не могу.
Отец пожал плечами и наклонился со своего трона, снова потянувшись за факелом.
Я вспомнил об иссушающей боли, причиненной раскаленной кочергой. Ужас накрывал меня с головой, и я знал, что могу позволить себе утонуть в нем, сорваться в истерику, плач, в безумие — и оставаться там, пока все не закончится. Я мог бы убежать в слезах и спрятаться, оставив Джастиса на сожжение.
Я взял молоток, прежде чем рука отца коснулась факела. Потребовалось некоторое усилие, чтобы поднять его. Джастис дрожал и смотрел на меня, скуля и зажимая хвост между ног, ничего не понимая и чувствуя только страх.
— Размахнись хорошенько, — посоветовал отец. — Иначе придется размахиваться снова.
Я посмотрел на ноги Джастиса, его длинные быстрые ноги, шерсть, слипшуюся от масла, железные скобы — что-то типа тисков из камеры для допросов — впившиеся в пасть, кровь на металле.
— Прости, отец. Я никогда не буду воровать. — И я имел в виду именно то, что сказал.
— Ты испытываешь мое терпение, мальчик.
Я видел холод в его глазах и задавался вопросом: почему он всегда ненавидел меня?
Я поднял молоток ослабевшими руками, дрожащими так же, как дрожала собака. Я поднял его медленно, выжидая, когда же отец это скажет. Скажет: «Хватит, ты все доказал».
Но этих слов я не услышал.
— Ты его сломаешь, или он сгорит, — сказал отец.
И с криком я позволил молотку обрушиться.
Нога Джастиса сломалась с громким щелчком. Мгновение не было никакого другого звука. Конечность теперь выглядела иначе: верхняя и нижняя части сходились под неправильным углом, в вершине которого выпирала белая кость, перемазанная красной кровью. Затем раздался вой, полный ярости, Джастис рвался из оков, пытаясь бороться. Уйти от боли.
— Еще раз, Йорг, — сказал отец.
Он произнес это тихо, но я услышал его сквозь вой. Какое-то время смысл его слов не доходил до меня.
Я сказал: «Нет», но не дал повода тянуться к факелу. Если он возьмет его, он не отступит. Это я хорошо понимал.
На этот раз Джастис знал, что означает поднятый молоток. Он всхлипывал, скулил, просил, как могут просить только собаки. Ослепленный слезами, я размахнулся и ударил. Телега загремела, Джастис дернулся и взвыл, заливая кровью свои оковы, в его сломанной ноге лопнуло сухожилие. Я сломал ему вторую ногу.
Рвота застала меня врасплох, горячая, кислая, она хлынула изо рта. Я ползал в ней, давясь и задыхаясь. Почти не слыша слов отца: «Еще раз».
Когда третья нога была сломана, Джастис уже не мог стоять. Он рухнул на телегу, обгадившись. Как ни странно, он не рычал и не скулил. Вместо того чтобы, когда я рядом корчился от рыданий, дотянуться до моей глотки, он уткнулся в меня носом. Прижался, как прижимался Уильям, когда плакал, разбив коленку или не получив желаемое. Братья мои, вот такие они глупые, собаки. Вот таким глупым я был в свои шесть лет, позволив слабости завладеть собой, давая миру рычаг, с помощью которого можно согнуть железо, сковавшее мою душу.
— Еще раз, — сказал отец. — У него еще осталась одна нога, не так ли, сэр Рейлли?
И на этот раз сэр Рейлли не ответил своему королю.
— Еще раз, Йорг.
Я посмотрел на Джастиса, переломанного, слизывающего слезы и сопли с моих рук.
— Нет.
Отец взял факел и бросил его в телегу.
Я откатился от внезапно взметнувшегося пламени. Невзирая на то, что мое сердце просило меня сделать, тело вспомнило кочергу и не позволило мне остаться. Вой из телеги обессмыслил все, что было раньше. Я называю это вой, но это был крик. Человек, собака, лошадь… Когда нам так больно, все мы звучим одинаково.
Тогда я резко крутнулся, и хотя в шесть лет руки у меня были слабые и неловкие, я схватил молот, он показался мне страшно тяжелым, и метнул его. И если бы мой отец замешкался и не отклонился, я бы стал королем обеих земель. Но молот лишь задел его корону, свернув ее набок, ударился в стену за его троном и упал на пол, оставив на камнях Зодчих неглубокий шрам.
Конечно, мой отец был прав. В ту ночь я должен был усвоить урок. Собака была моей слабостью, а мужчина, имеющий такую слабость, не может победить в Войне Ста. В этой войне может победить мужчина, абсолютно лишенный слабостей. Маленькая уступка, и в следующую секунду ты услышишь: «Еще раз, Йорг, еще раз». И в конце концов то, что ты любишь, сгорит в огне. Отец преподнес мне хороший урок, и я был бы ему благодарен, если бы я мог простить выбранное им средство обучения.
Во время своего бродяжничества по дорогам я строго следовал отцовскому уроку: всем правит сила, не знающая жалости. Дороги укрепляли мой юношеский максимализм, и я верил, что трон будет мой, если я усвою уроки Джастиса и тернового куста. Слабость — как инфекция: раз вдохнул, и она разъест тебя изнутри. И все же я не знал, несмотря на все мои пороки, смогу ли преподнести такой урок своему сыну.
Уильяму никогда бы не понадобились такие уроки. Он с самого начала имел стальной стержень, всегда был умнее и жестче, несмотря на то, что был на два года младше меня. В ту ночь он сказал мне: «Я бы сразу метнул молоток. Я бы не промахнулся. И тогда я стал бы королем, и наша собака осталась бы с нами».
Через два дня я сбежал от своей няни и стражника, мне нужно было попасть на помойку за рыцарской конюшней. Северный ветер, еще по-зимнему студеный, бил по лицу ледяными струями дождя. Я нашел останки нашего пса: воняющая смолой и гарью черная бесформенная масса, очень тяжелая, как оказалось. Но я тащил, потому что обещал Уильяму похоронить нашего волкодава, мы не хотели, чтобы он гнил на помойке. Я тащил останки пса две мили под ледяным дождем по Римской дороге. Дорога была пустой, если не считать одного-единственного торговца, который проехал в своей повозке, низко опустив голову, прячась от непогоды. Я притащил останки Джастиса к девочке с собакой и там похоронил, вырыв яму в грязи окоченевшими руками, мне самому хотелось окоченеть и ничего не чувствовать.
«Здравствуй, Йорг», — сказала Катрин. И больше ничего…
Ничего? Но я же помнил ту страшную ночь! Помнил обходную тропу к кладбищу Пер-Шез. Я жил с этим много лет и… Что спрятано в той шкатулке, и какого черта я хочу это вернуть?
У многих людей внешность обманчива. Мудрость может прятаться за глупой улыбкой, смелость может смотреть глазами, полными слез и страха. Но брат Райк — исключение, его внешний вид выдает всю его подноготную. Низкие надбровные дуги, глупое выражение лица, изуродованного старыми шрамами, маленькие черные глазки смотрят на мир с первобытной злобой, черные волосы топорщатся на огромном черепе грязной щетиной. И если бы Бог вместо тела гиганта и бычьей силы дал ему слабое тело карлика, это был бы самый жалкий и презренный карлик во всем христианском мире.
11
ДЕНЬ СВАДЬБЫ
Горы обладают великим искусством уравнивать всех и вся. Их не интересует, кто вы и сколько вас. Одни верили, что Маттеракс были созданы Зодчими, которые пили красную кровь земли, чтобы наполниться ее силой, и пики возникли, когда сами горы взбунтовались и стряхнули с себя Зодчих. Гомст говорит, что Господь Бог поставил горы здесь, когда лепил из влажной глины мир людей. Кто бы ни проделал эту работу, я ему благодарен. Именно Маттеракс подарили первую часть имени Высокогорью Ренара.
Горы тянулись с востока на запад, на карте было видно, как они волной проходили по нескольким королевствам, но Высокогорье было наивысшим проявлением их красоты и мощи. Говорили, что именно здесь Маттеракс диктовали свои условия — куда человек может пойти, а куда нет. Пару раз мне говорили, что у меня непреклонный характер. Ни под каким предлогом я бы не подписался под запретом свободно передвигаться по всей территории моего королевства.
С тех пор как я приехал сюда зеленым юнцом и все то время, пока я изучал свистящую песнь меча и осваивал искусство бритья, я любил лазать по горам.
Оказалось, это занятие было внове не только для меня, но и для жителей Высокогорья. Они отлично знали то, что им нужно было знать, — где находятся высокогорные пастбища для длинношерстных коз, как сплетаются и разветвляются летние торговые тропы, где в Игерских скалах можно найти опалы. А что скрывается там, куда их не манила коммерческая выгода или необходимость добывать пропитание?
— Какого дьявола ты там делаешь, Йорг? — однажды спросил меня Коддин, когда я вернулся весь ободранный до крови.
— Сходи со мной, и увидишь, — поддразнил я Коддина. Честно говоря, на горной вершине нет места для двоих, и я лазал в одиночку.
— Хорошо, спрошу по-другому, — сказал Коддин. Я обратил внимание на седину, появившуюся у него на висках, — тонкие серебристые нити. — Зачем тебе это нужно?
Я скривил губы и усмехнулся.
— Горы бросают мне вызов, убеждают, что есть места недоступные.
— Помнишь историю короля Кнуда Великого?[1] — спросил он. — Следовать его примеру я бы не советовал, поскольку мне теперь платят за то, чтобы я давал советы.
А интересно, Катрин бы лазала по горам? Думаю, что да, представься ей такая возможность.
— Я видел море, Коддин. Море может поглотить эти горы полностью. Я, конечно, могу покорить одну горную вершину или две, но если вздумаю покорить море, Коддин, разрешаю прибить меня обухом.
Я сказал Коддину, что в горы меня гонит упрямство. Возможно, дело было в этом, но не только. У гор нет памяти, горы не судят. Покорение вершины — чистое соперничество. Ты весь мир оставляешь позади и идешь вперед только с тем, что тебе действительно необходимо. Для такого человека как я это — освобождение.
«В таком случае вы должны немедленно атаковать», — сказала мне сегодня Миана. Разумеется, мужчина должен выполнить желание супруги, высказанное в день свадьбы. И сделать мне это было нетрудно, тем более что я уже давно принял решение.
Я шел впереди по подземным коридорам и тоннелям, известным немногим. Вернее, многие знали о них, но немногие могли показать тебе хотя бы один. Мы шли друг за другом, не отставая, самым высоким приходилось низко наклоняться, чтобы не удариться о грубо обтесанные камни. Каждый десятый держал в руке факел, и последние едва не задыхались от дыма. Света от моего факела с трудом хватало, чтобы разглядеть ярдов на десять впереди очередной поворот, естественно возникшие каверны и разломы. «Тум, тум, тум» — топот наших ног вначале действовал гипнотически, а потом начал стихать, пока не растаял окончательно без всякого предупреждения. Я сделал поворот, и все исчезло, только моя тень медленно колыхалась. Ни одного солдата, и шепота их не слышно.
— Что ты здесь делаешь, Йорг? — Слова, как колдовское заклинание, окутывали меня, тихое звенящее эхо слов, в которых едва улавливался его сарацинский акцент. — Я неотрывно слежу за тобой. Твои планы, не успев созреть, уже известны мне.
— В таком случае, Сейджес, ты знаешь, что я здесь делаю. — Я покрутил головой, пытаясь увидеть его.
— Тебе известно, Йорг, что мы смеемся над тобой? — спросил Сейджес. — Ты пешка, вообразившая, что она ведет игру. Даже Ферракайнд смеется сквозь пламя, и Келем, все еще гниющий на каторге. У леди Блу ты на сапфировой доске, Скилфа видит твое будущее отраженным на поверхности льда, а в Матэма они вынесли тебя за скобки своего уравнения: один из маленьких членов этого уравнения тождественен нулю. Тебе не на что рассчитывать в тени за троном, Йорг. Они смеются над тем, как ты служишь мне, даже не зная об этом. Молчаливая сестра лишь улыбается, когда кто-то произносит твое имя.
— Я рад, что могу кому-то послужить. — Слева от меня тени медленно зашевелились, нехотя подчиняясь движению моего факела. Я сделал шаг вперед и ткнул факелом в самый сгусток тьмы, царапая камни.
— Йорг, это твой последний день, — прошипел Сейджес, когда свет поглотил мрак, который, как кожа, слоями слезал с каменной стены. Я был безгранично рад его стонам боли. — Я буду смотреть, как ты умираешь. — И исчез.
Макин чуть не налетел на меня сзади.
— Проблемы?
Я стряхнул наваждение и пошел дальше.
— Никаких проблем.
Сейджес любил незаметно тянуть за нити, и человек даже не замечал, как становился марионеткой в невидимых руках. Чтобы разозлить Сейджеса и вызвать у него ненависть, достаточно было оборвать эти тонкие нити. Моя первая победа в этот день. И если Сейджесу необходимо дразнить и говорить колкости, значит, я заставил его беспокоиться. Пусть думает, что у меня есть шансы, и у него прибавится оптимизма, в отличие от меня.
— Никаких проблем. День только начинается!
Пятьдесят ярдов, и ступени вывели нас на горные склоны у подножия огромного утеса, который называли Старый Билл.
Покинув Логово, ты сразу оказываешься среди гор. Они превращают тебя в карлика — и делают это с легкостью, недоступной высоким стенам и башням. Среди крутых подъемов и таких же крутых обрывов Маттеракса все мы — и замок, и даже принц Стрелы со своими двадцатью тысячами — ничтожно малы. Муравьи, сражающиеся на теле гигантского слона.
Высокие молчаливые горы обступали со всех сторон, порывами налетал холодный ветер, и я чувствовал всю прелесть жизни, но в то же время мелькнула мысль: если суждено умереть, то это хороший день, чтобы покинуть мир.
— Пусть Мартен со своими людьми возьмет и удерживает Ранъярд, — приказал я.
— Ранъярд? — переспросил Макин, заворачиваясь от ветра в плащ. — Ты хочешь, чтобы наш лучший капитан сгинул в этой долине?
— Йорг, мы не можем так рисковать этими людьми, — поддакнул Коддин, выпрямляясь (он только что выбрался из лаза). — Мы должны беречь каждого солдата, а нашу лучшую сотню особенно. — Споря со мной, он кивком подозвал солдата, который должен был передавать мои приказы.
— Ты думаешь, он не сможет удержать долину? — спросил я.
И тут Макин повернул разговор в другую сторону.
— Удержать? Да этот парень удержит для тебя врата и рая, и ада. Одному Богу известно, почему.
Я пожал плечами. Мартен сделает это потому, что я, как он говорит, дал ему спасение. Дал второй шанс встать на ноги и защищать свою семью. Четыре года с того момента, как они с Сарой прибыли в замок, он изучал военное дело с самых азов. В конце концов, Мартен сделает это еще и потому, что на пепелище его дома я дал его маленькой дочери заводного клоуна и мешочек с гвоздикой. Игрушка Зодчих забавляла ее и вызывала на лице улыбку, а гвоздика сняла боль и остановила течение жизни быстрее, чем разъедавшая изнутри инфекция. И девочка умерла с улыбкой на лице, а не в изнуряющих муках.
— А почему Ранъярд? — поинтересовался Коддин. В отличие от Макина он так быстро не сдавался.
— В моем замке, Коддин, нет убийц принца Стрелы, зато есть его шпионы. И я говорю только то, что тебе нужно знать, что определит твои дальнейшие действия. Об остальных деталях этого рискованного предприятия лучше умолчать.
Я потер висок. На мгновение ощутил, как медная шкатулка жжет бедро, а обвивающая ее терновая ветка стоит перед глазами, застилая картину мира.
— Я бы чувствовал себя счастливее верхом на коне, — сказал Макин.
— А я — верхом на горном козле, — подхватил я. — Том самом, который копытом выбивает алмазы. Пока не встретим такого, будем передвигаться на своих двоих.
Три сотни человек следовали за нами. Для любой армии марш-броски — привычное дело, но только не по горным склонам, здесь ногу сломать — раз плюнуть.
Триста дозорных под серой завесой утреннего тумана покинули подземный лаз, который вывел их из Логова к подножию утеса. Никаких малиновых камзолов, золотых галунов, грозных львов или драконов, или того хуже — коронованных лягушек на штандартах; простая одежда, неприметная среди горных склонов. Я вышел в горы не для демонстрации униформы своей армии, мне нужна победа.
