Франция же активно торговала с Египтом, и у нее были определенные общественные связи и интересы в Египте. В Каире обосновались католические миссионеры: иезуиты, кордельеры и отцы — распространители христианской веры. В основном они (как и другие миссионеры в более позднее время) старались обратить в «истинную» веру коптских христиан (не надеясь повлиять на мусульман), но для Франции их присутствие в Египте имело не меньшее значение, чем деятельность купцов и дипломатов.
Книга Нибура имела особое значение для европейских государственных деятелей благодаря его описанию (опубликованному в 1792 году) цитадели, подлинного оплота власти турок в Египте. Цитадель делилась натри части: дворец османских пашей, казармы янычар и казармы азабов.
Нибур писал, что дворец паши почти развалился. Никого не интересовало, как живет паша, и Нибур подтверждает, что «турецкие паши жили в очень плохих условиях». Если Наполеону попалась на глаза эта фраза, она могла дать ему довольно ясное представление о слабости османского режима в Каире.
Вероятнее, что Наполеон читал книгу своего соотечественника графа Константина Франсуа де Вольнея, который истратил небольшое наследство на поездку в Сирию и Египет в 1783–1785 годах. Каир в описании Вольнея совершенно не похож на Каир Нибура, и, даже если сделать скидку на различие их взглядов и изменения, которые могли произойти за двадцать лет, создается впечатление, что Вольней, как и французские купцы в Каире, подходил к городу с французской меркой и видел его таким, каким ему хотелось его видеть. Вольней был более просвещенным человеком, чем Нибур.
«В самом Каире, — писал Вольней, — чужеземца сразу же поражает всеобщая нищета и лишения. Глядя на толпы людей на улицах, он видит только грязные лохмотья и отвратительную наготу… Все, что он видит и слышит, напоминает ему, что он находится в стране рабства и тирании. Не говорят ни о чем, кроме как о междоусобицах, всеобщей бедности, вымогательстве, битье палками по ногам и убийствах. Ни жизнь, ни имущество не находятся в безопасности. Суды без всяких формальностей выносят смертные приговоры. Офицер, возглавляющий ночную стражу, дневной дежурный офицер, судья — все приговаривают и казнят за несколько минут, не допуская никакого обжалования… Голова несчастного падает в кожаный мешок, чтобы не пачкать эшафот».
Каир в описании Вольнея — печальное и трагическое место, и в его книге содержится намек, что, вероятно, придет кто-нибудь и спасет египтян от нищеты и несчастий. «Если бы Египтом владела нация, покровительствующая искусствам, — пишет он, — могли быть сделаны открытия, которые дали бы нам лучшее представление о древних временах». Какую же нацию мог иметь в виду француз? Он предполагает, что такая «нация, покровительствующая искусствам», могла бы открыть доступ внутрь второй пирамиды, причем все работы обошлись бы не больше чем в 2 тысячи фунтов. Но именно Вольней (прекрасный ученый) утверждал, что пирамиды — это не храмы и не наблюдательные вышки, а могилы. Казалось, что молодой офицер Наполеон стоял за спиной Вольнея и читал все, что он пишет о слабости и несчастьях Каира. Можно ли в этом случае принимать на веру более бесстрастный рассказ Нибура?
Английский путешественник В. Браун, живший в Каире одиннадцать месяцев в период между 1792 и 1798 годами, то есть незадолго до вступления Наполеона, писал, что Нибура больше интересовала Аравия, а не Египет, которым он занялся совершенно случайно. Затем Браун начинает осторожно, как истинный англичанин, подтверждать все, что писал Вольней. Он рассказывает, что европейцы жили в Каире на положении пленников, и нельзя винить их в том, что иногда они позволяли себе развлечься. Человеку, привыкшему к широким улицам и порядку в городах Европы, Каир казался отвратительным.
Браун тоже (как и Вольней) утверждал, что паша стал игрушкой в руках наемников. Он видел собак, нищих, грязный канал («навозная куча»), дешевые и красивые мраморные бани, склады и женщин на улицах, у которых виднелись лишь глаза и пальцы. Он писал, что здесь признают красивыми только белокожих и жирных женщин. Он описывает богатые дома на Слоновьем озере, водохранилища, кофейные, публичные дома и базары «с обилием товаров». По его подсчетам, население города в последние дни османского правления составляло 300 тысяч человек. Нибур писал, что турки отдали на откуп каирским евреям городскую таможню, и она приносила большую прибыль. Но, по словам Брауна, евреям пришлось уступить таможню сирийцам. Еврейское население сократилось, но в городе было много греков, сирийцев, армян, марокканцев и, как ни странно, сравнительно мало турок (настоящих турок в Каире всегда было немного). В городе шла торговля рабами, пряностями, шалями и пшеницей. Рис теперь экспортировали.
Браун подробно описывает мамлюков, носивших красные шаровары, красные туфли, зеленые шапки, а также пару пистолетов, саблю и кинжал. Под жилет они надевали кольчугу. Раб мамлюк автоматически становился мамлюком, но жены мамлюков редко рожали, так как практиковались аборты.
В описании Брауна Каир все же выглядит привлекательнее, чем у Вольнея. Булак был беспорядочным портовым городом со множеством прекрасных зеленых садов. Миср аль-Аттика (Вавилон) «красив и густо населен», но Фостат представлял собой просто длинную улицу, параллельную реке. Остров Гезира покрыт садами, за рекой в Эмбабе паслись коровы, в Гизе находился дворец и пушечный завод, а у пристани на якоре стояли военные суда (во время наступления на город Наполеона паша приказал сжечь эти суда).
Браун описал город таким, каким его увидел Наполеон, но, кроме того, он предсказал, что произойдет с мамлюками, если начнется война. По его мнению, каждый мамлюк сам по себе был лучшим воином на Востоке, но в настоящей маневренной войне мамлюкская армия сильно уступала дисциплинированным европейским войскам. Это доказала военная кампания Наполеона. Рыцари в латах, смело бросавшиеся в бой, не пугали крепко сплоченных и правильно построенных ветеранов немецкой и итальянской кампаний, которые без нужды не лезли на рожон.
В целом же Браун рассказывает о городе, находившемся на грани полного общественного разложения. Нибур называл его крепким городом, Вольней — несчастным, а Браун рассказал, в чем именно были несчастья Каира. В 1798 году рабочему в Египте платили 1/7 пиастра в день, 50 пиастров в год — это было хуже рабства, особенно если учесть, что известный мамлюк Мурад-бей брал ежедневно с монетного двора 1500 пиастров на карманные расходы. Ежедневно паша и мамлюки получали в виде налогов с каждого из 2 миллионов 100 тысяч акров земли 6 пиастров — целое состояние: эти деньги брали, конечно, из кармана крестьянина.
Экономическое положение Египта настолько ухудшилось, что коптские деревни в Верхнем Египте восстали и отказались платить налоги. Никто не осмеливался ехать в район восстания и требовать уплаты налогов. По-видимому, Наполеон, читая сообщения об этих событиях, склонялся к общепринятому мнению, что, несмотря на длительное турецкое господство, население Каира упорно отказывалось отождествлять себя с турками. Ни турецкий язык, ни турецкие нравы не оказали влияния на рядовых каирцев. Представители правящего класса переняли турецкие обычаи и хранили их до самого последнего момента, но в целом город сохранял чисто египетский дух. Интеллектуальная жизнь Каира, хотя она и ограничивалась литературой, поэзией и религиозной философией, не замирала и нередко порождала серьезные конфликты.
Таков был город, который поджидал дисциплинированных солдат Наполеона и в то же время не питал к ним никакой симпатии. Но прежде чем гражданин Наполеон принесет Каиру все блага французской революции, стоит взглянуть на то, что осталось в нынешнем Каире от сумеречного правления османских турок, омрачившего на долгие годы горизонт солнечного старого города.
Турки не создали «величественных» зданий в Каире, но построили множество привлекательных мечетей. Ни в одной из этих мечетей незаметно былого каирского взлета вдохновения. Мастерство безупречно, но фантазия небогата. Турки изменили характер каирской мечети, так как они предпочитали общественные мечети для моления (масджид), а не мечети-училища (мадраса), и вместо традиционных арабских форм внедряли византийский стиль стамбульской архитектуры.
При сравнении одной из самых первых турецких мечетей Каира — Малики Сафии (1610) — с одной из последних — мечетью Мухаммеда Али (1856) — можно проследить, как появился, развивался и приходил в упадок за двести лет этот стамбульско-византийский стиль, — весь его путь от светлых, просторных, огороженных дворов до массивной громады, сидящей над цитаделью, словно сытый кот в отделанной атласом корзине. Маленькая мечеть Малики Сафии расположена недалеко от улицы Кала (улица Цитадели, именовавшаяся раньше улицей Мухаммеда Али). По ее крыше с одним большим и несколькими малыми куполами, ее цилиндрическому минарету с конусом на верхушке можно судить о стамбульском происхождении всех турецких мечетей Каира. Малика Сафия была не турчанка, а венецианка из семейства Баффо, а ее отец — губернатором Корфу. Четырнадцатилетнюю Сафию похитили (как Констанцу в моцартовском «Похищении из сераля») корсары и продали в гарем султана, где она стала гордой мусульманской королевой и построила мечеть для своего сына султана Мухаммеда. Это женственная маленькая мечеть; ее аркады увенчаны такими изящными куполами, будто их и впрямь нарисовала на плане красивая и желанная женщина.
В Каире много турецких мечетей, и иногда я бродил по городу и узнавал их по византийскому стилю среди множества других мечетей, происхождения которых я не знал. Это не составляло труда, но было приятно обнаружить турецкие мечети, не уступающие по красоте другим памятникам. Размерами мечети стали поменьше, и в них нет былой артистической выдумки, скорее из-за отсутствия денег, чем мастерства.
Специалисты по турецким памятникам Каира считают лучшим образцом турецкого искусства не мечеть, а фонтан-источник (сибил) на улице Муиз, недалеко от мадрасы Баркука и могилы ан-Насира. Школа и фонтан построены в 1774 году янычаром Абдель Рахманом Кикхия, позднее перешедшим в ряды азабов. Кикхия был чистоплотным, любившим благотворительность, и продажным губернатором, построившим один дворец в Булаке, другой — в Абдине. Он сделал пристройку к аль-Азхару и реставрировал многие памятники Каира. Это был странный, невысокого роста человек, с белой кожей и почти белой бородой. По словам аль-Габарти, он отличался исключительной аккуратностью и даже некоторым кокетством; его прекрасный фонтан — лучший образчик турецкого искусства в Каире. В нем, пожалуй, излишне подчеркнут турецкий стиль, но он красив, и можно без конца сидеть около фонтана и любоваться им. Я знал, что когда-то у фонтана находилась школа, но все же был искренне удивлен, увидев здесь и сейчас школу. Приятно сознавать, что кто-то из отцов города дорожит доброй традицией школ у фонтанов. Мальчики и девочки из этой школы в перенаселенном уголке города были одеты в опрятную форму и учили «алиф-ба»[5] по современному учебнику, иллюстрированному не пальмами и верблюдами, а автомобилями и грузовиками. Застенчивая молодая учительница услужливо остановила урок, чтобы я мог полюбоваться стенами, обложенными фаянсовыми плитками, и поглядеть на улицу из окна. Уже выйдя из школы, я услышал, как звонкие голоса учащихся, повторявших вслух урок, смешивались с криками горластых лоточников, ремесленников, молотивших медные листы на базаре, и смехом детей, игравших в пыли и грязи знаменитого старого перекрестка.
Накануне вступления Наполеона был один момент, когда казалось, что Египет своими силами вырвется из турецкого кокона и снова станет независимым мамлюкским государством. В 1796–1797 годах египетский народ восстал против турок, протестуя против нищеты, гнета, невыносимого бремени османских налогов и экономического бесправия. Началось своеобразное состязание вскорости между далекими французами и местными мамлюками — те и другие старались как можно быстрее воспользоваться вспыхнувшим народным недовольством.
Сначала инициативу захватили мамлюки, и один из них, Али-бей, занял Каир, нанес позорное поражение турецкому гарнизону и выслал в Порту турецкого пашу. Затем Али-бей атаковал Сирию и Аравию и одержал такие внушительные победы, что его признали халифом Мекки. Неожиданно Египет превратился в независимое государство в рамках Османской империи. Как и следовало ожидать, Али-бея предали и убили, его сменил мамлюк Мурад-бей, деливший власть с другим мамлюком — Ибрагимом. Они и правили совместно Египтом в тот момент, когда у Александрии появился флот Наполеона. Однако на этот раз в силу исторических условий мамлюки не смогли спасти Египет ни от турок, ни от французов, ибо были продажны, невежественны, примитивны и корыстолюбивы.
Мурад-бей не поверил, когда ему сообщили, что корабли Наполеона подошли к берегам Египта. Уразумев наконец, что случилось, Мурад-бей послал за самым уважаемым европейцем в Каире, тосканским консулом Розетти, сказав, что в его глазах французские солдаты равноценны египетским погонщикам ослов. Он попросил Розетти, как европейца, встретить французов и выдать каждому из них по горсти серебра, чтобы они убрались восвояси, ибо у него нет ни малейшего желания убивать их. Розетти пытался объяснить, кто такой Наполеон, но Мурад-бей не имел представления об истории Европы. Когда Наполеон начал наступление на Каир, Мурад-бей выслал против 40 тысяч французских ветеранов 10 тысяч мамлюков и 30 тысяч нерегулярных солдат (в основном египтян, албанцев, негров и бедуинов).
Сражение произошло у Эмбабы (ныне пригород Каира), за рекой, недалеко от Гезиры, в субботу 21 июля 1798 года, вдень Св. Виктора; французскими войсками командовал генерал Луи Дезе. «Как только египтяне увидели французскую армию, — писал аль-Габарти, — они с яростью атаковали ее», причем он упоминает «египтян», а не «мамлюков».
«Битва была кровопролитной», — продолжает аль-Габарти. Французы применили ряд ловких маневров, которые не смогли разгадать мамлюкские офицеры, и египтяне оказались под гибельным перекрестным огнем. День был ветреный и жаркий, и над Каиром нависли клубы пыли и дыма с поля сражения. Каирцы слышали бой барабанов, ружейные выстрелы и грохот пушек. Мамлюки потерпели полное поражение и бежали, не проявив ни смелости, ни здравого смысла. Мурад-бей бросился во дворец в Гизе, за пятнадцать минут собрал все драгоценности, приказал солдатам сжечь военные мастерские, пороховые склады и военные суда на Ниле у Гизы, а затем бежал.
Каирцы увидели, что весь район Гизы объят пламенем, и поняли, что французы одержали победу. Богачи спешно упаковали пожитки и бежали; за ними последовали и многие бедняки. Бежать было некуда, и когда бедняки скучились на окраинах города, на них напали бедуины. Грабежи и убийства на улицах начались еще до вступления в город французов. Во время всеобщего замешательства некоторые шейхи Каира, собравшиеся в аль-Азхаре, направили письмо Наполеону с предложением начать переговоры о капитуляции города. Разгневанные жители Каира, поняв, что их предали и бросили, ворвались во дворцы Ибрагима и Мурад-бея и подожгли их. В среду Наполеон вступил в город и утвердил свою власть. Аль-Габарти, начиная дневник этого года, писал, что для Каира и Египта начался период «великих битв, ужасных событий, страшных несчастий, страданий, преследований, хаоса, террора, революций, беспорядков, разрушений — словом, великих потрясений».
Наполеоновский Каир
Наполеон действительно принес Каиру много несчастий, но в то же время он принес с собой дух Европы. Он пробыл в Каире только три года, но город больше уже не вернулся к своему прежнему восточному облику. Англичане пришли через столетие и хозяйничали в Египте 70 лет, однако даже в этот период Каир продолжал развивать черты французского, а не английского города, и господствовали в нем вкусы не английского «среднего класса», а французской буржуазии. Наследие французов видно повсюду в европейской части Каира, которая ими и была создана. Когда беспристрастно глядишь на то, что осталось от французского фасада современного Каира, начинаешь думать, что англичан вообще не интересовал облик города — все их внимание было сосредоточено на укреплении своего влияния в экономике, управлении и политической жизни страны.
Наполеона привело в Каир прежде всего англо-французское соперничество. По-видимому, никто, кроме Нельсона и Теннисона, не знал, что Наполеон направлялся в Индию и что для этого он должен был преодолеть египетский барьер. В это время Вольней уже говорил о возможности проложить Суэцкий канал через перешеек, отделявший Красное море от Средиземного, и открыть прямой путь на Восток. Французы давно подумывали о таком проекте.
Многолетняя война за европейскую торговлю и европейскую империю становилась все ожесточеннее. Назрел момент, когда страны Востока оказались главной ставкой в этой борьбе. Задолго до этого Либниц советовал Людовику XIV вторгнуться в Египет, а Бурьен убеждал Наполеона, что покорение Египта с лихвой возместит Франции потерю колоний в Вест-Индии, захваченных англичанами.
Дело в том, что путь через Египет все еще был самым коротким и удобным торговым путем на Восток, разумеется, при том условии, что и Египет и торговля будут находиться в европейских руках, а не во власти какого-нибудь голодного восточного деспота, взимавшего баснословные пошлины за все товары, которые проходили через страну.
Однако все это было не так просто. Полагали, что Талейран надумал вторжение в Египет как средство для удаления Наполеона из Франции, и к тому времени, когда Наполеон разгадал этот план, экспедиция уже зашла слишком далеко, чтобы ее можно было отменить. Был ли это хитрый заговор или серьезное намерение Франции пробиться на Восток, но французы рассматривали вторжение в Египет как некую побочную операцию, которая должна способствовать будущему вторжению в Англию.
Наполеону понадобилось 300 кораблей для переброски в Египет 40 тысяч солдат. Он взял с собой не только своих лучших офицеров — Мюрата, Клебера, Бесьера, Дезе, Даву, Савари и Бертье, — но и около ста ученых во главе с Монге и Деноном, которые написали самый выдающийся труд о Египте — «Описание». Корабли Наполеона отплыли из Тулона и других средиземноморских портов, и английское адмиралтейство было убеждено, что они направляются на запад к Гибралтару, а затем пойдут к Ирландии, чтобы напасть на Англию.
Нельсону, командовавшему сравнительно небольшой эскадрой, было приказано перерезать путь Наполеону и не допустить его к проливу Ла-Манш. Но Нельсон знал, что французские корабли плывут на восток, а не на запад, хитро подловил их и погнал до самого египетского порта Абукир, где и уничтожил их. Немного раньше он упустил (по глупости своих командиров) возможность завязать бой с флагманским кораблем Наполеона «Ориан», и кто знает, чем кончилось бы такое сражение.
Хотя французам и удалось высадиться в Египте, разгром их флота под Абукиром лишил Наполеона безопасной связи с Францией. Можно считать, что он потерпел поражение в Египте еще до покорения его, так как не смог получать подкрепления из Франции. Высадка прошла достаточно успешно, и Наполеон без труда занял Александрию. Но по мере продвижения к нильской дельте он встретил первые признаки народного сопротивления, причем Виван Денон, сопровождавший Наполеона, писал, что против французов сражались не столько солдаты, сколько крестьяне и горожане. Разбив армию мамлюков под Эмбабой, Наполеон, прежде чем войти в Каир, послал за шейхами города и уведомил их, что намерен создать для управления страной и разработки законов Великий диван из десяти шейхов. 25 июля 1798 года Наполеон вступил в Каир и занял новый дворец Мухаммед-бея аль-Алфи, который, затратив на дворец огромные средства, так и не успел пожить в нем.
С Наполеоном в Каир вступил лишь небольшой отряд солдат. В качестве меры предосторожности он оставил армию на другой стороне Нила. Египетское население Каира пока не принимало участия в вооруженном конфликте. До этого времени за оборону Египта отвечали мамлюки, которые оказались совершенно беспомощными. Сами египтяне еще не осознали, что ответственность теперь лежит на них, потому что были ошеломлены поначалу новыми «хозяевами».
Поэтому в первые дни французские солдаты ходили по улицам Каира без оружия и никого не задевали. Они шутили с египтянами, излишне щедро платили за все, что покупали, и жители перестали прятаться. Вскоре уже купцы стали продавать французским солдатам хлеб, сахар, мыло, табак; открылись лавки, и город вернулся к жизни. Французские торговцы, жившие в Каире, чуть ли не за одни сутки открыли французский ресторан для военных (это был вообще первый ресторан в Каире). Египтяне с восхищением смотрели, как люди сидят за столиками, пользуются ножом и вилкой, а затем платят установленную цену. Появились кафе французского типа для французских солдат. В целом французы вели себя тактично и умно.
Наполеон, не теряя времени, укреплял свои военные позиции в Каире. Он не только захватил все стратегические пункты и здания, которые счел важными для обороны города, но и расставил артиллерийские батареи вокруг Каира. С этой «позиции силы» он начал устанавливать более тесный контакт с Диваном шейхов, который после победы под Эмбабой уговорил сотрудничать. Некоторые шейхи принадлежали к мамлюкским семьям, но, по сути дела, были профессиональными религиозными или политическими деятелями. Европейская культура произвела на шейхов сильное впечатление, и Наполеон без труда превратил их в свое главное идеологическое оружие.
В первые же недели Наполеон создал свой знаменитый Египетский институт, чтобы 100 ученых, которые прибыли с ним, могли приступить к работе по изучению египетского прошлого и настоящего. В общем, Наполеона больше интересовало настоящее, а не прошлое, и протоколы первых дискуссий в институте показывают, с какими проблемами столкнулись французы в оккупированном городе. «Гражданин» Наполеон был членом математической секции института и на первом же заседании поднял такой вопрос: «Можно ли улучшить работу печей, в которых выпекают хлеб для армии? И как это сделать?»
«Гражданин» Наполеон просил институт наряду с печами подумать о составлении подробного и точного плана города. Землемеры начали с самого простого — они провели прямую линию от Каира до Нила и установили, что расстояние это равно 1042 метрам 36 сантиметрам. На основе этой линии они составили первый точный план Каира, который был затем опубликован в «Описании».
Кроме того, ученые по заданию Наполеона начали изучать город и его нравы. Их интересовало все: торговля, промышленность, труд и язык, и одним из первых появился доклад гражданина Луи Франка о рынке рабов. Все рабы в Каире того времени были африканцы, большинство которых — взрослых и детей — схватили за неуплату долгов. «Хранили» их, как любой другой товар, в местных складах. «Когда европеец впервые приходит на этот рынок. — писал гражданин Франк, — его сердце сжимается от боли при виде голых негров, мальчиков и девочек всех возрастов, матерей с грудными младенцами».
Все эти материалы, очевидно, лежали на столе Наполеона во дворце Эзбекие, и он пользовался ими как данными военной разведки, чтобы крепче держать в руках город. По-видимому, он все же побаивался народного восстания, так как начал сносить ворота у входа в те улицы, которые представлялись ему опасными в военном отношении, а также приказал, чтобы по вечерам зажигали все уличные фонари. Кроме того, желая наконец увидеть реальные признаки подчинения, он издал приказ с требованием, чтобы каждый житель Каира носил кокарду в знак «подчинения и дружбы». Такое давление привело к тому, что население стало проявлять признаки серьезного беспокойства. Огромное количество людей игнорировало приказ о кокардах, и Наполеону пришлось отменить его.
К этому времени почти все, что бы ни предпринимал Наполеон, вызывало недовольство населения. Он пытался сровнять с землей могилы на кладбище в Эзбекие, чтобы окружить дворец красивыми и ровными лужайками, но народ был так враждебен, что ему пришлось отказаться от этой затеи. Он обложил налогом все дома города, и снова население громко и открыто воспротивилось этому плану. Шаг за шагом росло сопротивление, и в конце концов жителей Каира даже само присутствие французов привело в такую ярость, что они устроили демонстрацию около аль-Азхара. Наполеон послал генерала Дюпуи разогнать демонстрантов. Но горожане устроили французам засаду, убили генерала и многих его солдат. Затем заняли все оставшиеся уличные ворота Каира и воздвигли повсюду баррикады. Так началось первое восстание против французов.
Французы в ответ на этот бунт установили в цитадели пушку, обстреляли аль-Азхар, сильно разрушили мечеть и окружающие ее дома. «Такого ужаса еще никогда не видали жители города», — писал аль-Габарти. Выстрелы большой пушки заставили повстанцев кое-где отступить, но защитники квартала аль-Хусейниа сражались до тех пор, пока у них не кончились боеприпасы. Ночью французские солдаты разобрали баррикады, а затем кавалерия врезалась в аль-Азхар.
С этого момента египтяне ни на один день не оставляли французов в покое, и совершенно ясно, что они боролись своими собственными силами, без всякой помощи извне и без поддержки мамлюков и солдат. Наполеон был буквально потрясен — он угрожал репрессиями и требовал, чтобы шейхи выдали зачинщиков. Сначала шейхи ответили отказом, но в конце концов предали нескольких «руководителей» восстания. Одним из названных оказался лидер Корпорации слепых, и его вместе с четырьмя другими египтянами немедленно арестовали и расстреляли. Французы снесли часть Гизы, старого Каира (Вавилона) и Шубры, опоясали Каир укреплениями и множеством мелких фортов, которые все еще существуют у подошвы горы Мукаттам. В самом городе они уничтожили много небольших дворцов, домов и мечетей, которые, по мнению французов, повстанцы использовали как крепость.
Чтобы как-то отвлечь население от борьбы и заодно продемонстрировать мощь Франции, в Эзбекие был запущен воздушный шар. Но гондола оторвалась и с грохотом свалилась на землю, что заставило французов «сгореть от стыда» (аль-Габарти). Наполеон начал надстраивать цитадель, а разрушенную мечеть Хакима превратил в военное укрепление. Он намеревался проложить новые широкие бульвары от цитадели к другим районам города, в частности, выпрямить улицу, которая вела к его штаб-квартире в Эзбекие. Но даже француз Поль Равесс писал, что, к счастью, Наполеон не осуществил своего замысла, хотя 30–40 лет спустя хедив Исмаил все же осуществил его, улицу эту назвал шари Мухаммед Али. Но Наполеон провел широкую дорогу от Баб аль-Лука до Баб аль-Адауи, врезаясь в дома и древние улицы, что находились на пути. Строили дорогу французские рабочие и наемные (!) египтяне, причем вместо примитивных корзин и тачек применялись «простые, но совершенные орудия труда» (аль-Габарти). Несмотря на протесты населения, Наполеон снес дома и вырубил деревья вокруг дворца Эзбекие, а мечеть Бейбарса превратил в крепость, установив на крыше большую пушку.
Казалось, Наполеону удалось укрепиться в Каире, но цели его были репрессивными, карательными и военными.
Несмотря на всю жестокость французской оккупации, она, несомненно, оказала и благотворное влияние на жизнь Каира: у Наполеона в Каире были фактически два штаба — военный и культурный, и вначале он уделял много внимания обоим. Но по мере ухудшения военной обстановки за пределами Египта он все больше терял интерес к культурному развитию города. Хотя еще во Франции он с такой тщательностью готовил экспедицию в Египет, будто намеревался остаться там навеки.
Сразу же по прибытии в Египет надлежало создать прочную основу для распространения французского влияния на культуру этой страны. Вряд ли можно предполагать, что он, не жалея ни средств, ни усилий, привез в Египет сотню ученых только для того, чтобы удовлетворить любопытство французской науки к Египту. Но после разгрома англичанами его флота при Абукире Наполеон понял, что ему не удержаться долго в Египте. Читая высказывания Наполеона о Египте, чувствуешь, что его мысли были уже далеко. Он еще занимался делами Каира и помогал своим ученым, которые собирались распространять науку и знания среди египтян, но, по-видимому, больше думал о военных походах в Сирию и Турцию или о будущих битвах, которые смогли бы вывести его из стратегического тупика.
Работа мирных ученых в Египетском институте, получавшем щедрые субсидии, производила все более глубокое впечатление на каирскую интеллигенцию. Институт расположился в двух зданиях каирского квартала Назарие и имел четыре секции: промышленности, медицины, точных наук и математики, искусства и литературы. Секции промышленности, медицины и точных наук с лабораториями, мастерскими и библиотеками находились в новом доме черкесского мамлюка Хасан аль-Качефа, бежавшего из Каира вместе с Мурад-беем и другими вождями мамлюков. Художники и литераторы помещались в доме, который принадлежал турецкому вельможе Ибрагиму аль-Синнари.
Дом Качефа был открыт каждый день с 10 часов утра. «Простые солдаты, — писал аль-Габарти, — приходят почитать в библиотеке». Не запрещалось посещать институт и мусульманам; наоборот, ученые всячески поощряли их, особенно если они проявляли интерес к наукам. Французы также показывали мусульманским посетителям химические опыты, действие электрического тока и давали книги на арабском языке. Французы привезли с собой и установили в институте большую картину, изображавшую Мухаммеда, поднимающегося на небеса. И хотя мусульманская религия запрещала какие-либо изображения Мухаммеда, аль-Габарти, очевидно, не был шокирован портретом и писал, что пророк изображен в точном соответствии с имевшимися описаниями.
Понимая, какое значение имел институт для установления культурных связей Каира с Европой, интересно заглянуть в квартал Сейиды Зейнаб, чтобы посмотреть на то, что осталось от центра французского просвещения. Дома Качефа уже нет — его снесли, и на этом месте построили государственную школу для девочек. Дом Синнари, где работали художники, сохранился и после 1952 года был передан каирским художникам. Здесь они работают и выставляются. Во время моего последнего посещения двор, реставрированный с большим вкусом, был занят выставкой работ Анвара Абдель Мовела, одного из лучших молодых египетских скульпторов, умершего в 1966 году. В залах верхнего этажа находилась выставка работ современных художников, как модернистов, так и тех, кто пытается возродить египетское народное искусство. Почти все современные картины носят на себе влияние французского искусства. Тень Наполеона как бы еще витает в этом здании.
