Сегодняшний Львов не стоит того, чтобы его завоевывать. Поезд из Киева прибывает сюда ранним утром. Ежась от холода, ты идешь мертвыми улицами, дома на которых пережили своих строителей и хозяев. Почтовые ящики, замазанные несколькими слоями масляной краски, под которой еще читаются польские надписи. Кафе, где днем невозможно помыть руки, так как воду включают только утром и вечером. Проститутки страшного вида, к которым опасно не то что прикоснуться, но и приблизиться. И какой‑нибудь проникнувшийся религиозным пылом субъект, застывший на четвереньках под сводами храма. Два или три ночных клуба на весь город. Вырванные с мясом медные ручки, о которых сами львовяне шутят, что они «не пережили бум кольорових металів середини 90‑х». И, простите за подробность, куча экскрементов, оставленная в подъезде каким‑нибудь местным бомжем. Все это Львов! Город сырости и тоски.
Старых львовян уничтожила мировая война. Сначала немцы выбили евреев. Потом явившаяся в 1944 году советская администрация изгнала поляков. Пустующие квартиры заселили пришельцы из деревень – те самые потомки носителей «культуры карпатских курганов», которые теперь составляют красу и гордость «украинского Пьемонта». Они могут сколько угодно проклинать Сталина. Но именно он подарил им этот город, в котором при Австрии их дедам улыбалась в лучшем случае судьба фельдфебелей и истопников. А такие, как Станислав Лем, уехали отсюда навсегда. В 1996 году, давая мне интервью в Кракове, старый фантаст признался, что никогда не возвращался после изгнания в город своего детства, где у его отца было два дома, – слишком уж тяжелы воспоминания.
«Инопланетяне» из сел, по‑моему, так до конца и не освоились в подаренном городе. Разве что научились варить кое‑какой кофе, который, тем не менее, значительно хуже итальянского. Когда меня спрашивают, что делать во Львове, я отвечаю на «львовской» мове: «Приїхати вранці, випити філіжанку кави, закусити канапкою, залізти на Високий Замок, а далі або вниз сторчма головою, або на потяг – i до Киева, до Киева, до Киева!»
Город Льва давно стал городом мертвого Льва. Львовяне сами хорошо это понимают. Они любят свой город. Но почему‑то издалека. Самые предприимчивые из них теперь засоряют Киев, перенося сюда свою упадочническую энергетику и провинциальные привычки.
Впрочем, Львов всегда был таким. И при поляках. И при австрийцах. Слишком удушливо перемешались тут миазмы Востока и Запада, сплетясь в чудовищном узле противоречий. Слишком непосилен груз старых грехов. Слишком сильна власть призраков.
Именно тут казнили славного казака Ивана Подкову. Тут умер в доме сумасшедших Иван Франко. Тут процарапывал свои кладбищенские летописи бородатый тролль Грушевский.
Недаром символ города – речка Полтва, загнанная в канализацию. Так и течет она под львовской Оперой, подмывая фундаменты своей мертвой водой.
Малопригодное место для жизни! Даже в те времена, когда оно хранило в своих стенах неисчислимые сокровища, о которых остальная Украина могла только мечтать…
Средневековый Львов населяли четыре нации – поляки, православные украинцы, называвшиеся русинами, евреи и армяне. До конца XV века все эти этнические группы жили в относительном согласии. Но в следующем столетии, как пишет в изданной в 1844 году «Хронике города Львова» Денис Зубрицкий, «между ними уже начали появляться ненависть и гордыня».
Город принадлежал польскому королю. Поляки же были самой многочисленной и влиятельной частью его населения. Как католики они с презрением смотрели на представителей других исповеданий.
В 1518 году Львов потрясла жестокая расправа, имевшая в основе как раз такой межэтнический конфликт. Какой‑то вдовец армянин Ивашко завел служанку Софью «латинского обряда», то есть польку. Как сказано в приговоре, он даже «оплодотворил ее». Это, пишет Зубрицкий, «дошло до ведома рады, которую возмутил не столько сам грех, сколько то, что он, будучи неверным (ибо такими считали армян и русинов), решился проявить свою страсть к христианке».
Суд, рассмотрев дело, признал его «не терпящим промедления святотатством» и приказал сжечь влюбленную парочку, что и было тут же воплощено в жизнь.
«Неверные» армяне не могли понять «справедливости» этого городского суда и подали апелляцию королю. Тот, осудив поведение львовской Фемиды, приказал выплатить компенсацию наследникам сожженного армянина и, кроме того, каждому члену его общины – «по двадцать грошей».
Деньги выплатили. Однако обиженные армяне вернули их магистрату «из благородной гордости». Несчастного зажаренного Ивашко королевская милость, естественно, не воскресила.
Вообще с развлечениями во Львове как‑то не складывалось. Религиозного изуверства хватало. Зато веселье пребывало в постоянном дефиците. В 1473 году – том самом, когда в Кафедральном соборе «установили большое распятие», некий заезжий купец решил поправить ситуацию и открыл публичный дом.
Благочестивые туземцы тут же подали на него в суд и изгнали из города вместе с сообщниками, а имущество публично сожгли. Заведение «новатора» рядом с еврейской школой долго стояло незаселенным из‑за «этого печального события». Только через сто лет «деревянный дом разврата» продали некоему Нахману.
При таких нравах нехватка женщин доводила львовских тинэйджеров до уголовщины. В 1580 году двое молодых мещан, переживавших период гиперсексуальности – Павел Еленек и Урбан Убальдини (в многонациональном Львове попадались и такие уникумы), поссорились на свадьбе из‑за права потанцевать с симпатичной панной Анной Вильчковной.
Еленек зацедил Убальдини в зубы. Тот отплатил смертельным ударом, от которого соперник уже не оправился. Умирая, бедняга по‑христиански простил конкурента и даже побеспокоился, чтобы тому сохранили жизнь. По‑средневековому трогательная и дурацкая история закончилась тем, что Убальдини женился на Анне и стал патриархом славного и многочисленного рода.
В таких пикантных забавах незаметно проходило время, перемежаясь для остроты ощущений набегами татар. Но что Львов запомнил по‑настоящему, так это появление под его стенами огромной армии Богдана Хмельницкого. Зрелище действительно многократно превосходило по масштабу жалкие драки на чужих свадьбах и скромные сожжения одного‑двух напроказивших горожан.
Появившись осенью 1648 года под львовскими стенами сразу после Пилявецкой победы, Богдан Хмельницкий рыдал, как крокодил. Правда, современная книга «Наш город – Львов», которую жители столицы Галичины теперь изучают на уроках «львовознавства», утверждает, что гетман «не был заинтересован во взятии Львова, хорошо понимая, что этот старинный украинский город будет не только ограблен, но и разрушен, и первыми жертвами станут, конечно, украинцы».
Денис Зубрицкий обрисовывает картину куда колоритнее. Во Львове находилось меньше двух сотен солдат и масса добропорядочных горожан, мало пригодных к боевым действиям. Серьезного сопротивления это воинство из торговцев и ремесленников оказать не могло. Судьба же украинцев‑львовян интересовала Хмельницкого ничуть не больше, чем поляков, армян и евреев. Иначе с их помощью он легко бы захватил старую столицу князя Льва Даниловича. Но тогда армия гетмана попросту ограбила бы город, перепилась и, утратив стимул воевать, разбрелась бы по домам.
Как мудрый вождь Хмельницкий поступил иначе. Он взял со Львова контрибуцию, предпочитая делить кассу лично, а не пускать такой интересный исторический процесс на самотек.
Сначала в качестве аргумента для завязывания переговоров гетман захватил Высокий Замок. Согласно реляции львовского купца Андрея Чеховича, «казачество немедленно туда ворвалось и, будто хищные волки в овчарне, без уважения и исключения, до последнего вырезали, поубивали и истребили молодых и старших годами, взрослых и малых людей обоих полов, не щадя ни седобородых старцев, ни невинных детей. Опустошив замок и окрасив кровью его стены и траву, густо забросали башни трупами, они покинули его и отошли».
Львовяне поняли, что ждет их в случае несговорчивости и немедленно отправили депутацию для переговоров. Католиков представлял пан Вахлевич, русинов, т. е. украинцев, – пан Лаврисевич, а армян – пан Зухнович. «Допущенные к Хмельницкому, – пишет очевидец, – мы встретили радостный и человечный прием, он сам угостил нас горелкой, и мы долго говорили с ним, прося иметь уважение к столичному русскому городу… Он заплакал на нашу речь и выложил все обиды, которые претерпел и он, и Войско Запорожское от разных особ, но от указанной суммы выкупа никоим образом не хотел отступить». Сумма, названная казачьим вождем, произвела бы впечатление и на сегодняшних бухгалтеров. Он потребовал миллион!
Хмельницкий очень сочувствовал львовянам. Тем более что и сам совсем недавно пережил нечто подобное, когда поляки отобрали у него под Чигирином хутор. Но оставаясь реалистом, он не мог дать воли эмоциям. Для убедительности гетман пригласил на переговоры Тугай‑бея – своего татарского союзника. Тугай с таким пылом попенял львовянам за несколько подстреленных ими татар, что те сразу же согласились на все условия.
Три недели собирали контрибуцию наличными и товарами. Платили все – и поляки, и украинцы, и армяне, и евреи. Кроме того, Хмельницкий лично получил 20 000 злотых одеждами и, так сказать, «сувенирами». Последним к раздаче подоспел обойденный Кривонос. «Я тоже много что смогу и уже смог, – сказал он, – и если бы захотел, Львов еще набрался бы страха. Поэтому я не могу быть хуже других. Меня тоже следует уконтентировать сотней‑другой золотых!» Сотня‑другая обернулась на самом деле пятью тысячами.
Простые же повстанцы и казаки «перепили в городе горилку большими бочками, меды – полубочками, вино – полукубками, а мальвазию – баклагами». Удовлетворившись, армия ушла в сторону Варшавы. Как пишет очевидец, «великою толпою, в окружении захваченных в неволю пленников, а следы неисчислимых лошадей и рогатого скота покрыли окрестные поля на восемь миль, глаз не мог охватить такие густые полки».
Богдан Хмельницкий был самым удачливым из покорителей львовской твердыни. Подвиг его пытались повторить. Но до финансового успеха гетмана уже никто никогда не дотянулся. Даже Карл XII! Этому шведскому королю, взявшему город в 1704 году, досталась куда более скромная контрибуция – 70 тысяч злотых с поляков и армян, 50 тысяч – с украинцев, 40 тысяч – с евреев и 33 тысячи – с духовенства. В пять раз меньше, чем «освоили» Богдан с Тугай‑беем.
Хоть в этом наших никто не обогнал!
Конец степной Елены
Роковая женщина в украинско‑польской истории носила то же имя, что и Елена Прекрасная, из‑за которой разгорелась Троянская война. Только произносили его на варшавский лад – Гелена. Именно из‑за нее встали друг на друга два немолодых ловеласа – Чигиринский подстароста Чаплинский и сотник Хмельницкий. А вслед за ними поднялась и вся Украина. Поздняя любовь обернулась ранней кровью. Вроде бы хорошо известная история. Жил в Чигирине скромный сотник Богдан Хмельницкий. Хутор его, кишевший карасями и поросятками, приглянулся Даниле Чаплинскому – Чигиринскому подстаросте. Недолго думая, недвижимость он у Богдана отобрал, сына его на базаре до смерти запорол, а обиженный отец сбежал на Сечь и вернулся с казаками, после чего мстил уже до самой смерти – десять лет подряд. В результате, как Феникс из пепла, воскресла Украина, а бронзовый Богдан навеки вскарабкался на бронзового же конягу на Софиевской площади в Киеве и тычет булавой в сторону Москвы.
А вот есть же нестыковочки! Сыновей у Хмельницкого было, как известно, двое – Тимош и Юрась. Двое в 1646 году, когда эта история только завязалась, и двое уже в те времена, когда сам Хмельницкий стал гетманом. Ни убавилось, ни прибавилось. Следовательно, кого бы там ни порол на базаре Чаплинский, а слухи о его зверствах несколько преувеличены. Юрась был еще маленьким – пятилетним – и для показательной экзекуции не подходил. А Тимоша не так‑то просто было забить канчуками – его успокоило только турецкое ядро, прилетевшее в Молдавию, куда он явился немножко пограбить в 1652 году.
Во‑вторых, на Суботов у Хмельницкого действительно не было юридических прав. Имелся только королевский привилей, выцыганенный по знакомству у Владислава IV, но не утвержденный сеймом. То есть недействительный. Потеряв хутор после проигранной тяжбы, Богдан получил за него денежную компенсацию – 130 злотых – как возвращение вложенных в хозяйство средств. Сумма в принципе мизерная. За нее можно было купить разве что десяток сабель и, раздав голозадым соратникам, отправиться за добычей.
В‑третьих, Чаплинский всего лишь исполнял судебное решение в пользу Чигиринского старосты Александра Конецпольского. И себе‑то прихватил мелочь – девку, жившую в доме Хмельницкого в Суботове. Но эта девка и дала делу неожиданный поворот.
Наиболее подробное описание исторического скандала оставил Иосиф Ролле, чей очерк под псевдонимом доктор Антоний опубликовал в 1894 году журнал «Киевская старина». Чигиринцы называли Елену ляшкой. Возможно, ее отец происходил из Польши. Вне всякого сомнения, она осталась сиротой, так как нашла пристанище в доме Хмельницкого и выросла у него на глазах. Трудно сказать, чем она там, собственно, занималась. Младший сын будущего гетмана Юрась испытывал к ней особую симпатию – вероятно, Елена присматривала за ним, когда он был ребенком. Жена Хмельницкого болела и нуждалась в помощнице. Энергичная помощница сумела занять местечко и в сердце ее мужа. «Но законная супруга была жива, – пишет Ролле, – приходилось ждать, и Богдан выжидал терпеливо, утешаясь надеждой на более или менее быструю развязку».
А Чаплинский мог и не ждать! Он был уже вдовцом, выдавшим замуж дочь, и сам не имел никаких препятствий к вступлению в законный брак и продлению своего рода еще и по мужской линии.
Как известно, женщины любят выходить замуж. Перспектива томиться за печкой, пока умрет жена Богдана, не улыбалась степной красавице – она приняла предложение подстаросты. Разъяренный Хмельницкий вызвал соперника на поединок, но сам едва спасся от устроенной тем засады. Обратился к Конецпольскому – напрасно. Подал иск в суд – ему отказали. Богдан понесся в Варшаву. Вслед за ним ринулся Чаплинский. Оба предстали перед сенаторами как перед судьями. В списке обид уведенная девушка красовалась, как маковый цветок в огороде. Ее Хмельницкий даже называл своей женой. А Чаплинский убедительнейше это опровергал: «Он силой держал ее у себя, потому‑то она так поспешно и ушла от него, а поскольку пришлась мне по сердцу, то я женился на ней. Никто не принудит меня отказаться от нее, а хоть бы и так, то она сама не согласится и ни за что не вернется к Хмельницкому».
Присутствующие стали потешаться: «Стоит ли, пан сотник, жалеть о такой особе! Свет клином не сошелся! Поищи другую, а эта пусть остается при том, что ей так понравился».
В сущности, это была скучнейшая провинциальная история. Вернувшиеся из Варшавы соперники продолжали грызться, как кобели. Чаплинский подговорил простого казака Песту обвинить Хмельницкого в предательстве. В ответ Богдан жаловался коронному гетману Потоцкому: «Невесть откуда взялся разрушитель спокойной жизни моей, Чаплинский, литовский зайда, польский пьяница, злодей и грабитель украинский, подстароста Чигиринский, который, распоряжаясь восемь лет в Чигирине угодьями своего пана польского, коронного хорунжего, лживыми поклепами и доносами вконец сгубил многих наших братьев и присвоил их собственность; и, конечно же, не пан хорунжий коронный, а слуга его, брехун, предатель и пьяница Чаплинский владеет Чигиринщиной». Зять подстаросты публично обещал прикончить Хмельницкого, время от времени его арестовывали и выпускали под поручительство – ни до, ни после Чигирин не ведал подобного скандала. Иногда за Богдана вступалась даже сама пани подстаростиха, что он впоследствии с благодарностью отмечал в одном из писем: «Если бы не эта добродетельная и жалостливая к невинно страждущим Эсфирь, не миновать бы мне мщения жестокого тирана, ее мужа». Потрясающе, но это единственный случай, когда национальный герой отозвался о женщине хорошо!
…Когда в декабре 1647 года Хмельницкий вместе с сыном сбежал на Запорожье, у Чаплинского отлегло от сердца – он победил. Увы, это было только затишье перед бурей. Уже по весне «украино‑польский Батый», как именует Богдана Пантелеймон Кулиш, вновь вынырнул на границе с неисчислимой ордой Тугай‑бея и полчищами ненасытных казаков. Как повествует татарский летописец Джанмухамед в «Книге походов», «настоящий лев, военачальник запорожских казаков – племени людей, что бьют в колокола, гетман по имени Мельниска… выбросил из сердца прежнюю враждебность к нашей вере, не имея другого выхода, кроме как обратиться с просьбой о помощи, направил своих полномочных послов к хану. Исполнив церемониал подчинения, они пожаловались на свою слабость и на утеснения со стороны ляхов. А так как по обычаю Чингиса тому, кто обращается за помощью, прощается его прежняя враждебность и вина, то и вышел приказ прикрыть все былые обиды подолом прощения… Хан сказал, что тот, кто бьет челом о наш высокий порог и выявляет покорность, даже если он и гяур, не заслуживает того, чтобы быть оскверненным и истребленным своими врагами». А потом и сам падишах в Стамбуле «перепоясался саблей джихада».
Как передает эта фраза накал трагедии, разыгравшейся в забытой Богом степи! Совсем недавно Владислав IV планировал использовать запорожцев в затеваемой им войне против турок. А теперь уже запорожцы (неслыханное дело!) вели на Украину татар, участвуя в джихаде, и впереди шел гетман Богдан Хмельницкий, человек, осмелившийся из‑за женщины преступить все – даже присягу королю.
Воистину эта безродная девка, степная Елена Прекрасная, не оставившая собственных детей, стала матерью, ненароком родившей Украину! Ведь не увидь ее случайно Чаплинский, Хмельницкий вместе со всеми ушел бы в задуманный королем поход на Крым и энергия казачьего порыва утекла бы, как вода в песок. Речь Посполитая стала бы еще сильнее. Православие тише, католичество крепче, а мы (точнее, те, кто родился бы вместо нас) превратились бы в настоящую Европу – такую, как Польша и Литва, а не евразийская Московия с бородатым Алексеем Михайловичем на троне, поэтом Блоком за ресторанным столиком и бандой пьяных попов, хлещущих водку валенками из самовара, не вылезая из бешено мчащейся по историческому тракту птицы‑тройки. Хорошо бы было, да не для нас!
А потому лучше взберемся и себе на коня да поскачем, вопреки прогрессу, вместе с Хмельницким, казаками, татарами и отребьем всех мастей и посмотрим, найдет ли гетман наш свое мужское счастье, спрятанное в Чигирине у Чаплинского во дворе!
Это потом, уже советские историки назовут все случившееся весной 1648 года «национально‑освободительной войной украинского народа». А поначалу даже Хмельницкий не знал, как оно называется. Ясно только, что получилось большое безобразие. «Многие из панов и шляхты в неволю пошли, а других посечено много, ибо орда не брала полон, чтобы не отягощаться, – пишет об этом походе казацкая «Летопись Самовидца», – но все вырубали, и так Хмельницкий со своими войсками и татарами или с ордами великими просто к Львову потянулись, опустошая все города, и под Львов подступив, разоряли, только сам город Львов дал откуп за себя орде и Хмельницкому».
Союзниками гетмана были татары. И сам он вел войну по‑татарски, применяя на практике полученный в юности опыт. Выкупленный некогда матерью из бусурманского плена Богдан отнюдь не гнушался работорговлей в принципе. Занятие это, когда продавал он сам, гетману явно нравилось. После корсунского погрома пленным полякам, за исключением двух гетманов и шестидесяти высших офицеров, предназначенных лично хану, предложили выкупиться. Кто мог, так и поступил. Остальных же восемь тысяч забрал Тугай‑бей в Крым. Даже гарнизон родного Чигирина перешел во временную собственность Хмельницкого – 65 офицеров и 520 рядовых пообещали наскрести по сусекам и заплатить победителю за свою свободу.
И только одну пленницу Богдан никому бы не отдал – Елену Чаплинскую, ставшую законной женой его врага. Иосиф Ролле так обрисовывает все случившееся с этим «трофеем»: «Где она пребывала во время кровавой борьбы, что случилось с ее неудачником‑мужем – трудно сказать. В мае 1648 года в Чигирине уже не было польского гарнизона, поскольку сюда отправили польских пленных. Сомнительно, чтобы Чаплинский в таких условиях и далее оставался при исполнении должности. По словам Величко, Хмельницкий после битвы при Желтых Водах послал к Чигирину 150 верных и опытных казаков и поручил им задержать Чаплинского. Поручение было выполнено, как положено, и через два дня подстароста предстал перед гетманом, который велел казнить его, а тело в знак презрения закопать далеко за обозом. Впрочем, если это было именно так, то как объяснить настойчивые требования гетмана к Речи Посполитой о выдаче ему того же Чаплинского, которые он выдвигал на протяжении всего последующего года? Не только письменно, но и лично просил Хмельницкий об этом Киселя как комиссара Речи Посполитой; конечно, Кисель отпирался бы, если бы Чаплинский уже был казнен. Между тем Хмельницкому важно было убрать с пути подстаросту хотя бы потому, что тот был женат на женщине, которую гетман взял себе в жены. Не подлежит сомнению, что Чаплинский сумел заблаговременно спрятаться; возможно, он наткнулся при этом на казачий отряд и погиб, а жена его попала в плен и в Чигирине ждала решения своей судьбы».
Решилась она оригинальнейшим образом. Среди авантюристов, болтавшихся по Украине в это время, числился и один подозрительный патриарх‑самозванец, приставший к войску Хмельницкого. Не чуждый наклонности творить чудеса «святой человек» отпустил пьяному гетману грехи без исповеди, ибо тот просто физически не мог ворочать языком, благословил и тут же за тысячу злотых и шесть лошадей заочно (!) обвенчал Богдана с Чаплинской. По‑видимому, сделка патриарху так понравилась, что уже совершенно бесплатно он дал отпущение грехов еще и Чаплинской, а также «благословение на брак, три самозапальные свечки, молоко Пресвятой девы и миску лимонов». История кажется совершенно невероятной. Но ее подтверждает сам Хмельницкий в письме Киселю.
Рядовые казаки старались не отстать от предприимчивого вождя. Как пишет Самовидец, по всей Украине «жены шляхестские стали женами казацкими». Таким образом, не решив вопрос с независимостью, окончательно решили вопрос половой. Хотя, впрочем, и страшной ценой. Как риторически сетует тот же Самовидец: «Кто сможет сосчитать неизлечимый убыток в людях, что орды позабирали, а имущество казаки побрали, ибо в то время не было милосердия между народом человеческим». Иногда дело доходило до смешного. Мещане гибли просто за подбритый на польский манер затылок – любая мелочь могла стать поводом для расправы.
Не избежала ее и пани Чаплинская. В окружении гетмана у нее появился неожиданный враг – старший сын Богдана Тимош. Вернувшись из Крыма, где он оставался у хана в заложниках, тринадцатилетний мальчишка попал в Чигирин как раз к заочной женитьбе отца. Его она явно не обрадовала. Монах, посланец весельчака‑патриарха, привезший в Чигирин отпущение грехов, стал первой жертвой склонного к садизму Хмельницкого‑младшего. Тимош сначала напоил гостя горелкой, а когда тот заснул, поджег ему бороду. Гетманша, чтобы вознаградить посланца за убыток, подарила ему 50 талеров.
В популярной кинопродукции 30–40‑х годов причиной падения Чаплинской изображалось государственная измена. Фантазия сценаристов порождала на свет мифического иезуита‑отравителя, подсовывающего гетманше что‑то вроде крысиного яда для Богдана. Гетманша, втайне якобы сочувствующая Польше, зелье брала. Но ее разоблачали и куда‑то уводили.
Великая эпоха не хотела признать, что вербовать Елену не имело смысла. Всю войну Чаплинская просидела в глубоком тылу – в Чигирине. А боевые действия шли на Правобережье. Там находилась и казацкая армия. Любой перебежчик рассказал бы полякам больше, чем гетманша. А главное – быстрее. Не могла она с расстояния почти в тысячу верст и травонуть гетмана – технически это было невозможно. Если бы поляки хотели его отправить на тот свет именно этим способом, то можно было бы действовать проще. Например, после заключения перемирия 1651 года Хмельницкий целый день пропьянствовал в коронном войске с польскими гетманами. Наука о медленнодействующих ядах пребывала в самом расцвете. Ничего не стоило его потихоньку травонуть и ждать, пока Богдан не протянет ноги по возвращении в казачий лагерь – скажем, недельки через две. Никто бы и слова не сказал.
Причиной же казни Чаплинской стала банальнейшая супружеская измена. В Чигирине было скучно. Хмельницкий все время где‑то шлялся с казаками, а среди челяди обнаружился молодой часовой мастер, привезенный гетманом после удачного набега на Львов и возвышенный до должности хранителя домашней казны. На нем и остановила свой выбор ядреная бабенка, полная жизненных сил, искавших немедленного выхода. Сначала этому не придали внимания. Но хитрый Тимош следил за мачехой – возможно, еще и потому, что сам втайне был в нее влюблен, но получил отлуп. Следил и до поры молчал. Ему нужны были вещественные доказательства. В начале 1651 года гетман ушел в поход на Бар. Средств на войну оказалось недостаточно, и чтобы прокормить войско, Хмельницкий вынужден был залезть в личные сбережения. За деньгами он послал Тимоша. В одной из бочек с золотом выявилась недостача. Началось следствие, которое проводил лично гетманский сын.
Под пытками несчастный часовщик сознался в краже и выдал Чаплинскую как сообщницу. По его словам, вместе они собирались бежать в Польшу. Хмельницкий был в сложной ситуации. Казнить? Жалко – вроде, не чужой человек. Простить? Всякая сволочь будет лазить в казну – никакой стражи не напасешься. Чего стесняться, если гетман – гуманист… Победила государственная необходимость. Скрепя сердце, а, может, не скрепя, Богдан выбрал первое. Весной 1651 года, в пору, когда раскрываются друг другу любящие сердца, «жалостливую к невинно страждущим Эсфирь», как называл некогда Чаплинскую Богдан, повесили прямо на воротах хутора Суботова. Рядом поцепили еще шестерых.
Весть о казни пришла в армию как раз накануне битвы под Берестечком. Сам король сообщил ее своим офицерам во время ужина, что дало повод к бесчисленным насмешкам над Богданом в лагере поляков. Хмельницкого охватила жестокая тоска. «Чаплинский, если был жив, мог удовлетворенно вздохнуть, – пишет Иосиф Ролле, – Он поквитался с гетманом».
Ибо даже в мести нельзя преступать некоего эстетического предела, после которого обиженный из восстановителя справедливости превращается в обыкновенного палача.
Дезертир Хмельницкий
Украинские советски историки, мягко говоря, недолюбливали «діяспорних» антисоветских. Последние платили им из‑за океана той же монетой. Но странное дело! Как только обе конкурирующие фирмы доходили до описания битвы при Берестечке, как тут же начинали голосить в один голос: казаки проиграли Польше оттого, что сволочи‑татары стырили в самый ответственный момент нашего гениальнейшего полководца Богдана Хмельницкого. Слямзили, понимаешь, гетмана, как Остап Бендер коня с шахматной доски! «Орда не выдержала удара, – сетовал крупнейший советский «казаковед» Владимир Голобуцкий, – бросила лагерь и начала панически бежать. Хмельницкий кинулся догонять хана, чтобы уговорить его вернуться. Но тот приказал схватить Хмельницкого. Предательство хана принесло много вреда украинскому войску. Польские военачальники, воспользовавшись отсутствием Хмельницкого и бегством орды, окружили казацкий лагерь с трех сторон. С четвертой казаков защищало болото. Начались тяжелые дни осады».
Орест Субтельный из канадского Торонто (оттуда виднее!) рассказывает эту подозрительную историю еще интереснее: «Битва началась 18 июня, продолжалась почти две недели и закончилась для Хмельницкого страшным поражением. Решающей ее причиной были действия крымских татар, которые в переломный момент бросили поле боя. Дело ухудшилось еще и тем, что татары похитили Хмельницкого, который попытался вернуть их в бой…»
Единственная неувязочка в том, что вели себя эти татары как для профессиональных воров крайне неубедительно. Как пишет дальше Субтельный, взяли да и отпустили гетмана – «только после битвы». Даже выкупа не потребовали – просто христианские святые, а не бусур‑мане, промышлявшие продажей зазевавшихся людишек через незабвенную Кафу. А ведь гетман‑то стоил, небось, целый мешок золота! Это вам не какая‑нибудь «темная лошадка» Роксолана, украденная 15‑летней из отцовского дома, а великий человек, что‑то вроде Кромвеля или Наполеона – персонаж, о котором взахлеб писали даже тогдашние французские газеты! Таким бы только торговать да торговать!
Голобуцкий, в отличие от заокеанского коллеги, видимо, понимая, что такой дешевой неувязочкой читателя не надурить, придумал кое‑что поэффектнее. Но без подробностей. У него после поражения «во главе казацкого войска снова стал Богдан Хмельницкий, которому удалось вырваться из ханского плена». Заметьте: как вырваться, с чьей помощью – не говорится. То ли коня украл, то ли подкупил кого – ничего не ясно! Молчит Голобуцкий. А раз молчит, значит не знает – иначе бы сказал.
А как было на самом деле?
Привычка валить все на татар сильно облегчает нашим историкам работу. Между тем «крымским хищникам» следовало бы сказать и спасибо. Хотя бы разок. Для научной объективности. Голые факты свидетельствуют: во всех кампаниях Хмельницкого запорожцы только тогда побеждали поляков, когда им помогала орда. Казаки были стойкими пехотинцами, но плохими кавалеристами. Их легкая конница не выдерживала удара панцирных хоругвей Речи Посполитой. Тем более, ужасающей атаки крылатых гусар. Последних в польской регулярной армии насчитывалось к началу войны всего‑то 1040 человек. Но это была лучшая тяжелая кавалерия в Европе – пущенная умелым полководцем по ровному полю в сухую погоду она сметала все на своем пути!
И Желтые Воды, и Корсунь, и Пилявцы стали возможны только потому, что плечом к плечу с казаками воевали татары. Выносливые и маневренные, они осыпали польских всадников тучей стрел, изматывали ложным бегством, а потом неожиданно переходили в контрнаступление. Моральное воздействие этих «кентавров» было так велико, что когда их не было, казакам приходилось переодевать своих всадников в татар. Так поступал, например, знаменитый полковник Иван Богун, ничуть не похожий на того опереточного «п…страдателя», которого под его именем запустил в «Огнем и мечом» предприимчивый Ежи Гофман.
В прологе битвы под Берестечком ханская армия сражалась ничуть не хуже, чем обычно. Требовать от нее большего было бы просто глупо. В конце концов это была война за украинскую, а не татарскую независимость. Между тем именно татары на второй день сражения сбили с поля польскую кавалерию, нанеся ей тяжелые потери. Особенно болезненной утратой оказался полный разгром личной хоругви коронного гетмана Потоцкого и смерть нескольких знатных шляхтичей – в том числе галицкого каштеляна Казановского и люблинского старосты Оссолинского (брата самого канцлера, то есть премьер‑министра Речи Посполитой).
В пятницу, на третий день побоища, когда из утреннего тумана выступило все польское войско, именно казаки заняли тактику выжидания, а татары вновь бросились атаковать! Чтобы остудить их пыл, поляки вынуждены были остановиться и открыть мощнейший артиллерийский огонь. В это время лихой рубака Ярема Вишневецкий лично выпросил у короля разрешения ударить на Хмельницкого и прорвал линию возов, за которыми укрывалась казачья пехота.
И вот только в этот момент орда, не выдержав пушечного обстрела и атаки польского центра, которым командовал сам Ян‑Казимир, бросилась наутек. Коронный хорунжий Александр Конецпольский кинулся за ханом, но король сдержал его, опасаясь, что ночная погоня (день клонился к вечеру) распылит войска. Тем более что казакам именно в этот момент удалось привести свои ряды в относительный порядок.
«Когда Хмельницкий увидел, что хан побежал, – рассказывал современник событий казачий полковник Савич, – он погнался за ним с 18 людьми, чтоб догнать и уговорить. Гнался всю ночь, аж до Ямполя – а Ямполь от Берестечка верст за двадцать или больше. Насилу гетман Богдан Хмельницкий нашел хана, разъезжая за ним в поле, и начал ему говорить с сердцем: «Яснейший хан, где твоя присяга и договор с нами, если ты пришел на бой, как на искушение и приману полякам? Ведь знаешь, ваша ханская милость, что войско Запорожское к услугам вам не раз ставало, а никогда вас не предало! Если ваша ханская милость так поступает, то знай, что я вступлю в союз со всеми христианами и буду твою землю воевать и тебе мстить!» Хан на это стал всячески божиться, что он не бежал, а гнался за своими татарами, чтоб их перенять и уговорить вернуться к казачьему обозу… И тогда хан, и нуреддин, и мурзы присягнули Хмельницкому, что они вернутся всем войском назад под Берестечко».
Гетман даже послал в войско универсал с полковником Иваном Лукьяновым, чтобы ко вторнику казаки были готовы к бою, так как он возвращается с татарами. Но сама природа воспротивилась его замыслам. Июньский дождь лил, как из ведра. Татарское войско промокло до нитки, и уже на подходе к обозу запротестовало, обращаясь к хану: «Разве не видишь, что Бог нам не велит идти – дождь пустил? Куда нам теперь мокрым в болоте идти в бой с поляками – сами вымокли и кони заморенные и голодные».
Мы часто мерим события прошлого современным аршином. А то было время, когда ворожки толпами слонялись за армиями. Как огромный успех описывал один из шляхтичей в реляции королевичу из‑под Берестечка поимку казачьей ведьмы, шлявшейся по польскому лагерю с горшком, полным ящериц, жаб и ужей: «Ее на том же месте немилосердно убили». Как победу над силами тьмы восприняли суеверные ляхи захват казачьей хоругви с венком из заячьей шкурки. «Наверно, то какое‑то колдовство», – говорили они. Поэтому испуг татарских всадников перед внезапным дождем не должен нас удивлять. Хан тоже объяснял его впоследствии колдовством: «Сам не знаю, откуда такой страх напал на нас. Не наслали ли поляки чар?»
Но был у этой паники и вполне реальный подтекст. Ливень лишил татарскую конницу главного оружия – маневренности. На голодной лошади по волынской грязи сильно не погарцуешь. Косматый непарнокопытный «мотор» ханского воинства требовал ремонта – овса и отдыха! Татары не могли не отступить!
Но с чем теперь было возвращаться Хмельницкому? С голыми руками? Запорожский гетман прекрасно знал то, что начнется после его возвращения. Какая‑нибудь тварь из лагеря перебежит к полякам и расскажет, что гетман пришел без татар. А король пришлет парламентеров с известным предложением: прощение за бунт в обмен на выдачу Богдана. И казаки согласятся! Они соглашались всегда! И в 1596 году на Солонице, когда выдали на расправу Наливайко. И в 1635‑м, когда продали Сулиму. И в 1637‑м под Боровицей – сбагрив с рук Павлюка. Продавать гетманов – любимое занятие запорожских «лыцарей», продувшихся в политические картишки. Хмельницкий знал об этом не из книжек. В конце концов он сам (тогда еще войсковой писарь) подписывал капитуляцию под Боровицей – говоря по‑простому, «продавал» Павлюка. Пусть историки будущего курят фимиам бесстрашным казачьим героям, Хмельницкий‑то видел воочию этих полупьяных стражей православия – он сам был из них. Оказаться на месте Павлюка и отдать любимую бычью шею под меч варшавского палача? А вот вам!
То, что наиболее проницательные из современников поняли, что произошло, доказывает дневник участника битвы под Берестечком польского шляхтича Освенцима: «Хмель, увидев, к чему идет, что лагерь с войском его уже взят в осаду, и сеном не выкрутиться, разве что выдачей его (Хмельницкого. – О. Б.), если он останется в лагере, поспешил за Ханом с Выговским, советником своим, предусмотрительно спасая свою жизнь и свободу. Поводом было, что он гнался за ханом, чтобы упросить вернуться… Только поводом, чтоб открутиться от казачества и холопства, взятого в блокаду, Иначе они его бы не выпустили и охотно купили бы себе жизнь его головой, если бы он не надул их…»
Никто из историков не описывает встречу Богдана с разгромленным под Берестечком казачьим войском. Но мы можем представить как это было: замученные и вшивые бредут вчерашние «лыцари» по грязной дороге. И тут перед ними вырастает Хмельницкий верхом на белом коне:
– Ну що, як без мене?
– Ой, батьку, так без тебе погано… Куди ж ти зник?
– Та хан мене, падлюка, закував в кайдани – ледве вирвався.
И гетман так посмотрел на своих «дггочок», что никто из них даже спросить не посмел, как он «вырывался». Как и то, почему казаки снова в союзе с этим «падлюкой» – Ислам‑Гиреем? Ведь ровно через год татары в обнимку с Хмельницким окружат и вырежут в пень поляков под Батогом. И никто тогда крымским «предателям» не припомнит гетманские «кайданы» – даже сам гетман. Наверное, потому что этих кайданов просто не было.
Переяславский цейтнот
Строгие факты гласят: Переяславской раде предшествовали почти три года казачьих неудач. Летом 1651‑го Войско Запорожское проиграло битву под Берестечком. Хмельницкому удалось заключить с королем Белоцерковский мир. Но условия его были ужасны. Подконтрольная гетману территория ужималась до пределов Киевского воеводства.
На карте нынешней Украины эта «держава» выглядит так, будто ее пометил с высоты птичьего полета голубь. Казачий реестр одним махом ужимался вдвое – до 20 000 условно «вольных» голов с уныло повисшими оселедцами. На остальные земли возвращались шляхта, польская администрация и все сопутствующие им прелести, от которых казаки целыми сотнями драпали на восток – аж за московские рубежи. На горизонте только мелькали их живописные шаровары (вместо утраченных под Берестечком боевых знамен) и печально скрипели возы со спасенными от ляхов бабами и стратегическими запасами домашних колбас.
Но самое печальное, что даже это компромиссное детище польско‑украинской юридической мысли сейм так и не ратифицировал! Панству показалось, что Хмельницкому оставили все‑таки слишком много. В то время как гетман будет щемить своих вчерашних сторонников, не желавших признавать Белоцерковский договор (в мае 1652‑го он казнит самого буйного из них – миргородского полковника Гладкого), варшавские теоретики так и не удосужатся придать сделке хотя бы видимость законности. Степень взаимного «доверия» сторон иллюстрирует красноречивый пример тогдашних дипломатических обычаев, описанный автором казачьей «Летописи Самовидца». Заключив Белоцерковский договор, Хмельницкий отправился пировать в польский лагерь, «взявши заставу добрую панов значных». Прогуляв целый день за здоровье короля с гетманами коронным и литовским, Богдан «повернул в цилости» и только после этого отослал своим собутыльникам заложников.
В момент подписания Белоцерковского соглашения Хмельницкому шел шестой десяток. Частые выпивки и нервная политическая жизнь не улучшали его здоровья. Хоть под старость хотелось стабильности. Вместо нее Бог посылал одни неприятности. Стиснутую обручем поражения казачью агрессивность нужно было куда‑то выплеснуть, чтобы от неуправляемого взрыва не вырвало из рук булаву.
С горя Хмельницкий придумал поход в Молдавию – и там снова столкнулся с польской армией. В неухоженной коммуналке Речи Посполитой оба народа уживались явно с трудом. И тот и другой отличались темпераментностью, упрямством и склонностью к кровавым эксцессам. На сей раз запорожцам сопутствовала удача. Напав без предупреждения на коронное войско, Хмельницкий одержал свою последнюю пиррову победу – под горой Батог. Украинские историки прославляют ее как «месть за Берестечко». Между тем побочный эффект ее вряд ли обрадовал старика Богдана – в пылу боя какой‑то татарин сослепу отрезал голову польскому гетману Калиновскому.
Не стоит переоценивать варварство XVII века. Тогдашние войны вели профессионалы, соблюдавшие неписаный джентльменский кодекс: можешь сдаться в плен – сдавайся, можешь взять пленного – бери. Жизнь благородного рыцаря оценивали в строго оговоренную сумму. Не брало пленных только темное мужичье, просто не понимавшее, какое это экономически выгодное предприятие.
Батогская бойня и непредвиденная смерть Калиновского настолько испортили Хмельницкому репутацию при варшавском дворе, что когда через год казацко‑татарская армия окружит польского короля под Жванцем, Богдана даже не пригласят за стол переговоров. Хан будет договариваться с Яном‑Казимиром без гетмана. Король пообещает вернуться к старым условиям еще Зборовского договора 1649 года, самого выгодного для казаков, но… откажется присягать и удалится в Польшу собирать новое войско. Вот вам и последствия «Батігської перемоги»!
Еще одним ее неожиданным последствием стала смерть старшего сына Хмельницкого – Тимоша. Заполучив дочку молдавского господаря Василя Лупула – Розанду, он взял в приданое и все молдавские проблемы, вплоть до того шального ядра, что сразило его в Сучавском замке солнечным сентябрьским днем 1653‑го.
Куда было деваться старому гетману? Что бы ни говорили о Польше середины XVII столетия, она оставалась сильнейшим военным государством Восточной Европы. Она сумеет еще отразить и шведский «потоп», и московское нашествие, и даже турок под Веной, спасая своих союзников‑австрийцев и вместе с ними всю Европу. Одна в окружении врагов Польша будет сражаться тридцать лет, покрывая свои знамена закатными лучами славы, пока не надорвется и не сойдет с исторической сцены. Богдан Хмельницкий, начинавший некогда в рядах ее победоносной армии, хорошо это понимал.
То, что происходило с гетманом, на шахматном языке называется «цейтнот» – острый дефицит времени. Польша могла еще играть и играть, а у гетмана почти не оставалось жизненных сил. Можно было признать себя проигравшим и встать из‑за стола. Кто‑то другой, возможно, так бы и поступил. Но не Хмельницкий!
Чтобы свести партию вничью, требовался всего один, но абсолютно неожиданный ход. Богдан нашел его!
Пока шли переговоры с королем под Жванцем, пока Войско Запорожское и Речь Посполитая задыхались в юридическом вакууме, запутавшись в ворохе подписанных, но не ратифицированных бумаг, гетман, вопреки всем правилам, затащил на шахматную доску еще одну фигуру – бородатого царя всея Руси Алексея Михайловича – симпатичного полуазиата в поддельной шапке Мономаха. Конечно, в шахматах так нельзя. Но в политике можно!
В конце концов Хмельницкий никогда не сражался за полную независимость Украины. Вполне в духе феодальных традиций на протяжении всех шести лет войны с королем он тем не менее подписывался «гетман Его Королевской Милости Войска Запорожского». Это означало, что Богдан не собирался окончательно порывать с Польшей.
Но если сюзерен оказывается таким несговорчивым, то почему бы и не сменить его? Напрасно историки‑спекулянты будут рассказывать байки, что Переяславский договор означает «тимчасовий військовий союз гетьмана з Москвою». Новая подпись Хмельницкого, которую он стал использовать после Переяслава, говорит о другом – «Гетман Его Царского Величества Войска Запорожского». Союзники так не подписываются. Так называют себя только вассалы. И нужно отдать Хмельницкому должное – три последних отпущенных судьбой года своей жизни он проявил себя верным вассалом, ни разу ни предав царя. Гетманские измены начнутся позже – с Ивана Выговского. Но Богдан ими себя не запятнал. Он уходил от Речи Посполитой с чистой совестью – она могла бы соображать на сеймах побыстрее. Юридически Хмельницкий был абсолютно чист.
Что было бы, поступи Хмельницкий иначе? О, это легко спрогнозировать! Позволю себе только одну цитату из дневника Патрика Гордона – шотландского наемника, успевшего повоевать и в польской, и в русской армиях: «1660‑й год был чрезвычайно удачен для поляков: в начале его они заключили мир со шведами, очистившими после него Пруссию, хитростью завладели Могилевом и жестоко обошлись с русскими гарнизонами в Борисове, Быхове и других городах. Они одержали победу над князем Иваном Андреевичем Хованским при Лоховице и князем Юрием Алексеевичем Долгоруким при Басе или Губарах и победили – взяли в плен всю русскую армию при Чудне; в то же время они заставили казаков подчиниться, назначили у них зимние квартиры для своей армии и захватили большую часть городов и крепостей по южную и западную сторону Днепра».
Обратите внимание: все это происходит через шесть лет после Переяслава, когда Речи Посполитой противостоят объединенные силы России и Гетманщины! Надеюсь, ни у кого не осталось сомнений, что ожидало бы Хмельницкого, не подпишись он «гетманом Его Царского Величества»?
Возникла бы какая‑то совсем другая реальность. Например, греко‑католическая Украина без казаков, но с языком в виде польско‑украинского суржика и полностью ополяченной Галичиной.
Может, кому‑то от этого и было бы лучше. Но нас с вами не было бы, читатель! Да что нас… Не было бы даже тех, кто сейчас критикует Хмельницкого, повторяя шевченковскую фразу «Якби ж то ти, Богдане п'яний…» Как будто ее автор знал, что такое турецкий плен и свистящая мимо уха татарская стрела, и польская милость, и восстание, когда тебе уже за пятьдесят и в конце концов сведенная вничью партия в ситуации полного цейтнота.
