Мы с Джеком вошли, вслед за какими-то шестиклассниками, в здание Старшей школы. Как тут просторно! Большие сверкающие люстры. Красные бархатные стены. Шик и красота. Миссис Ди стояла на первом этаже, раздавая программки и командуя, кому куда идти. — Пятиклассники по лестнице налево. Шестиклассники направо. Проходите, проходите. Доброе утро. Пятиклассники налево, шестиклассники направо… Мы поднялись по широкой лестнице, и на всем пути были расклеены указатели. В большом зале рядами стояли складные стулья, а на них висели листочки с буквами алфавита. Все бродили по проходам, но никто не садился. — Да ты у нас, оказывается, франт, — подколол меня Джек и дернул за галстук. — Сам такой! — Я потянул его за галстук-бабочку. — Дети, занимайте свои места, — сказала мисс Рубин. — Не забудьте, рассаживаемся по алфавиту!.. Но ее не особо слушали. Мы с Джеком дрались на свернутых в трубочку программках, как на мечах. — Привет! К нам подошла Джун. На ней было светло-розовое платье, и, кажется, она немного накрасилась. — Ух ты, Джун, отлично выглядишь, — сказал я, потому что она действительно выглядела отлично. — Правда? Спасибо. Ты тоже, Ави. — Да, ничего так прикид, — произнес Джек как бы между прочим. И тут я понял, что Джек в нее влюбился. — Я немного волнуюсь, а вы? — сказала Джун. — Есть такое, — кивнул я. — О нет, вы только взгляните на программу, — простонал Джек. — Мы проторчим тут весь день. Я взглянул. Вступительное слово Генерального директора школ им. Г. У. Бичера: д-р Гарольд Дженсен. Речь директора Средней школы: мистер Лоуренс Попкинс. «Свет и день»: хор. Речь ученика пятого класса: Ксимена Ван. Пахельбель, «Канон ре мажор»: камерный ансамбль. Речь ученика шестого класса: Марк Антониак. «Под давлением» [16]: хор. Речь учителя: мисс Дженнифер Рубин. Вручение наград (см. на обороте). — Один только Попкинс будет говорить два часа, — вздохнул Джек. Всем было известно, что мистер Попкинс сочиняет длинные-предлинные речи. — А что за вручение наград? — спросил я. — Это когда выдают медали ботаникам, — поморщился Джек. — Все медали достанутся Шарлотте и Ксимене — так было и в четвертом классе, и в третьем. — А во втором? — Во втором наград не бывает. — Может, в этом году тебе тоже выдадут награду? — пошутил я. — Только если придумают какую-нибудь антимедаль по естествознанию! — фыркнул Джек. — Дети! Рассаживайтесь по местам! — Мисс Рубин повысила голос: видно, рассердилась, что все ее игнорируют. — Пора. — Джун направилась к передним рядам. — Но ты помнишь, что потом мы идем ко мне в гости, да? — крикнул я ей вслед. — Помню! — Если не застрянем тут до ночи, — прошептал Джек мне на ухо. — Пока, чувак! — Пока! — ответил я. Простая вещь
Час спустя мы сидели в огромном зале и ждали, когда мистер Попкинс начнет свою речь. Зал был даже больше, чем я себе представлял — даже больше, чем в школе Вии. Я огляделся: вот это толпа! Наверное, миллион человек. Ну ладно, может, не миллион, но очень-очень много. Мистер Попкинс поднялся на кафедру и взял микрофон: — Директор Дженсен, спасибо за теплые слова. Добро пожаловать, учителя и все сотрудники школы… Добрый день, мамы и папы, добрый день, бабушки и дедушки, друзья и знакомые и, конечно же, мои любимые пятиклассники и шестиклассники… Добро пожаловать на выпускную церемонию Средней школы имени Бичера!!! Все зааплодировали. — Каждый год мне полагается написать два обращения: одно для сегодняшней церемонии пятых и шестых классов, а другое — для церемонии седьмых и восьмых классов, которая состоится завтра. — Мистер Попкинс читал по бумажке, нацепив очки на кончик носа. — И каждый год я говорю себе: «Чего мучиться, напишу-ка я одну речь и произнесу ее дважды». Вроде не такая уж трудная задача, правда? И все же каждый год я сочиняю две разные речи, и сейчас я наконец-то понял почему. Не только потому, что семи- и восьмиклассники старше вас: у них как минимум половина средней школы позади — а у вас как минимум половина впереди. Нет, я думаю, что это связано с особенным возрастом, в котором вы сейчас находитесь. С особенным этапом вашей жизни, который, даже после двадцати лет работы в школе, все еще вызывает во мне симпатию и сочувствие. Вы находитесь на стыке. На границе между детством и всем тем, что будет позже. Это переходный возраст. Сегодня все мы, — продолжал мистер Попкинс, сняв очки и обводя ими зал, — ваши родители, друзья и учителя, собрались здесь, чтобы отметить не только ваши достижения, но и ваши безграничные возможности. Когда вы будете вспоминать прошедший год, я хочу, чтобы вы задумались о том, какие вы сейчас и какими были раньше. Все вы стали немного выше, немного сильнее, немного умнее… надеюсь. Тут многие хмыкнули. — Но лучшее мерило роста — не дюймы, на которые вы вытянулись, и не круги, которые вы можете пробежать на стадионе, и даже не годовые оценки — хотя это, несомненно, тоже важно. А то, как вы распорядились своим временем, как проводили свои дни и что сделали для других. На мой взгляд, это самое важное. У Джеймса Барри есть замечательные строки — нет, не бойтесь, не из «Питера Пэна», я не буду мучить вас рассказами о феечках. Снова смешки. — Но в другой книге, которая называется «Белая птичка», Джеймс Барри пишет… — Он взял в руки небольшую книгу, лежавшую на кафедре, нашел нужную страницу и надел очки: — «Давайте введем новое правило в жизни… постараемся всегда быть чуть добрее, чем необходимо». Мистер Попкинс поднял глаза на зал. — Добрее, чем необходимо, — повторил он. — Прекрасная фраза, не правда ли? Добрее, чем необходимо.Недостаточно быть просто добрым, надо быть еще добрее. Почему я люблю эту строчку, эту мысль? Да потому что она напоминает мне о том, что в нас, в людях, заложена возможность не просто быть добрыми, но делать сознательный выбор в пользу доброты. Что это значит? Доброту ведь тоже линейкой не измеришь. И не подсчитаешь, так? Откуда мы знаем, что были добрыми? И вообще, что такоебыть добрым? Он снова надел очки и начал листать другую книжку. — Я хочу поделиться с вами еще одной цитатой, — сказал он. — Из другой книги. Потерпите еще немного… А, вот она. В книге «Под присмотром часов» [17]Кристофера Нолана главный герой — молодой человек, он тяжело болен. В одном из эпизодов ему помогает одноклассник. На наш взгляд, эта помощь вроде бы сущая ерунда. Но для больного юноши, его зовут Джозеф, это… ну, если позволите… Он откашлялся и зачитал: — «В мгновения, подобные этому, Джозеф узревал в людях лик Божий. Этот лик мерцал в их доброте, светился в их чуткости, проглядывал в их заботе и ласкал в их взгляде». Он остановился и снова снял очки. — «Мерцал в их доброте», — повторил он. — Такая простая вещь, доброта. Очень простая. Доброе слово поддержки, сказанное в нужную минуту. Дружеский поступок. Мимолетная улыбка. Он закрыл книгу, положил ее и подался вперед. — Дети, вот это я и хотел вам сказать. Как важно понять ценность такой простой вещи под названием доброта. Думаю, на сегодня этого достаточно. Я знаю, что знаменит своей… э-э… многоречивостью… Тут все снова засмеялись. Да уж, что есть то есть, говорить он может до бесконечности. — …но я хочу, чтобы вы, мои ученики, твердо усвоили, — продолжал он, — что в будущем, которое вы сами себе создадите, возможно все. Если каждый человек в этом зале возьмет за правило стараться быть добрее, чем необходимо — где бы он ни был, что бы ни делал, — мир действительно станет лучше. И если вы будете чуть добрее, чем от вас требуется, то в один прекрасный день кто-то другой увидит в вас, в каждом из вас, лик Божий. Он помолчал немного и улыбнулся. — Или любого политически корректного божественного воплощения добра, в которое вы верите, — скороговоркой добавил он, чем вызвал море смеха и море аплодисментов, особенно с задних рядов, где сидели родители. Награды
Мне понравилась речь мистера Попкинса, но скажу вам честно: за остальными речами я уже совсем не следил. Я снова стал прислушиваться, когда мисс Рубин начала зачитывать имена отличников, потому что надо было вставать, когда тебя называли. Вот я и ждал, когда алфавитная очередь дойдет и до меня. Росс Кингсли, Майя Марковиц. Август Пулман. Я встал. Потом, когда мисс Рубин дочитала список до конца, она попросила нас обернуться к зрителям и поклониться, и все нам хлопали. Я понятия не имел, где в этом необъятном зале сидят мама с папой: я видел только вспышки фотоаппаратов и каких-то чужих родителей, которые махали своим детям. Тогда я представил, как и моя мама мне откуда-нибудь машет — ну и что, что я ее не вижу. Потом мистер Попкинс вернулся на трибуну, чтобы вручить медали, и Джек оказался прав: золотую медаль «За отличие по всем предметам в 5 классе» получила Ксимена Ван. Шарлотте досталась серебряная. Шарлотте также вручили золотую медаль за музыку. Амос получил медаль «За отличие по всем видам спорта», и я ужасно радовался, потому что после турбазы считал Амоса одним из своих близких друзей. Но вот когда мистер Попкинс вызвал Джун и вручил ей медаль «За лучшие сочинения», я завопил от восторга. Услышав, что ее вызвали, Джун зажала рот рукой и пошла на сцену, а я выкрикнул: «Ура, Джун!» — громко-громко, хотя не думаю, что она меня услышала. Теперь все получившие награды за успеваемость выстроились на сцене, и мистер Попкинс сказал зрительному залу: — Леди и джентльмены, для меня большая честь представить вам лучших учеников школы Бичера. Поздравляю! Я хлопал, а ученики на сцене кланялись. Я был так счастлив за Джун! — И последнее на сегодня, — сказал мистер Попкинс, — медаль Генри Уорда Бичера, которой награждаются выдающиеся ученики, достойные подражания, но не в связи с успеваемостью по тому или иному предмету. Обычно эту медаль мы присуждаем тому, кто в течение года работал волонтером и помогал другим людям или нашей школе. Я тут же решил, что эту медаль получит Шарлотта — в этом году она организовала сбор одежды для бедных, — и снова отвлекся. Посмотрел на часы: 10:56. Скорей бы обед! — Генри Уорд Бичер — борец с рабством, живший в девятнадцатом веке, и страстный защитник прав человека. В честь него названа наша школа, — говорил мистер Попкинс, когда я опять включился. — На самом деле некоторые из вас могли заметить, что перед входом в здание на Хайтс-Плейс, в котором вы учитесь, прибита позолоченная табличка, а на ней выгравирована одна из самых известных цитат Бичера: «Познай себя». Это, между прочим, еще и девиз нашей школы. Однако в этом году, пока я готовил свою речь, я наткнулся у Генри Уорда Бичера на другую фразу. И она, как мне кажется, особенно согласуется с темами, затронутыми ранее, — темами, над которыми я размышлял на протяжении всего года. Важна не просто природа доброты, но природа твоейдоброты. Сила твоейдружбы. Проверка твоегохарактера. Твоемужество… Тут голос у мистера Попкинса как-то странно надломился, будто у него запершило в горле и ему срочно понадобилось откашляться. И он действительно откашлялся и отпил глоток воды. Теперь я начал по-настоящему слушать, что он говорит. — Да, не чье-то, а твое собственное мужество, — тихо повторил он, кивая и улыбаясь. Он вытянул правую руку и стал загибать пальцы. — Мужество. Доброта. Дружба. Сила характера. Вот качества, которые определяют нашу личность и которые приводят нас при определенных обстоятельствах к величию. Медаль Генри Уорда Бичера — медаль за величие. Но как измерить величие? Да что там, как его распознать? И снова никакая линейка нам не поможет… Но у Бичера есть ответ и на этот вопрос. Он опять надел очки, пролистал книгу и стал читать: — «Величие, — писал Бичер, — заключается не в том, чтобы быть сильным, а в том, чтобы правильно использовать свою силу… Велик тот, чья сила возвышает многие сердца…» Он опять откашлялся и, помолчав несколько секунд, продолжил: — Велик тот, чья сила возвышает многие сердца, притягивая их своим сердцем. Итак, без долгих разговоров, я счастлив вручить медаль Генри Уорда Бичера ученику, чья тихая сила возвысила многие сердца. Август Пулман, пожалуйста, прими эту награду! Парю
Все уже аплодировали, а до меня еще только начало доходить, что же сказал мистер Попкинс. Майя, сидевшая справа от меня, радостно вскрикнула, а Майлз, сидевший слева, хлопнул меня по спине. «Вставай, поднимайся!» — громко шептали мне все вокруг, чьи-то руки вытолкнули меня из кресла и пропихнули к проходу: «Так держать, Ави! Молодец!» Мои одноклассники хором выкрикивали мое имя: «А-ви! А-ви! А-ви!» Я оглянулся и увидел, как Джек дирижирует этим хором, высоко задрав кулак. Он улыбнулся мне и махнул, чтобы я шел дальше, а Амос крикнул, сложив руки рупором: «Йо-хо!» Потом я прошел мимо улыбающейся Джун; увидев, что я на нее смотрю, она подняла большие пальцы вверх и беззвучно сказала: «Круть!» Я рассмеялся и покачал головой, будто не мог поверить в то, что со мной происходит. Я и правда не мог в это поверить. Думаю, я улыбался. А может, сиял, не знаю. Пока я шел по проходу к сцене, все, что я видел, — это счастливые лица. И руки, которые мне хлопали. Я слышал: «Ура!», «Молодчина, Ави!» Я видел своих учителей, сидевших у прохода: мистера Брауна, и мисс Петозу, и мистера Роше, и миссис Атанаби, и медсестру Молли, и всех остальных. Они тоже что-то кричали, аплодировали и свистели. Мне казалось, что я парю. Было так удивительно. Как будто солнце светило мне прямо в лицо и дул ветер. Когда я приблизился к сцене, то увидел, как с первого ряда мне машет мисс Рубин, а рядом с ней миссис Ди плачет навзрыд — но от радости — и улыбается. И хлопает. А когда я поднялся по ступенькам, случилось самое изумительное: все начали вставать. Первые ряды, а потом весь зал — все вдруг поднялись на ноги, и вопили, и гикали, и хлопали как сумасшедшие. Это была настоящая овация. В мою честь. Я подошел к мистеру Попкинсу, а он пожал мою руку обеими руками и прошептал мне на ухо: «Молодец, Ави». Потом он надел мне золотую медаль на шею, прямо как олимпийскому чемпиону, и развернул меня лицом к залу. Я словно смотрел на себя в кино, словно это был не я, а кто-то другой. Как в последней сцене из четвертого эпизода «Звездных войн», когда Люку Скайуокеру, Хану Соло и Чубакке аплодируют за то, что они уничтожили Звезду Смерти. Я стоял на сцене, а в голове у меня звучала та самая мелодия из «Звездных войн». Я даже не очень понял, за что мне дали эту медаль. Хотя вру. Я знал, за что. Встречаешь иногда людей, не похожих на тебя: например, тех, кто ездит в инвалидной коляске или не может говорить, — и не представляешь, как это — быть таким человеком. И я знаю, что для многих я и есть такой человек; наверное, даже для всех в этом зале. Хотя я — это просто я. Обыкновенный ребенок. Но если мне хотят вручить медаль за то, что я — это я, пожалуйста. Я ее возьму. Я не уничтожил Звезду Смерти и не совершил никаких других подвигов, я просто окончил пятый класс. А это нелегко, даже если с лицом у тебя все в порядке. Можно сфотографироваться?
А потом был фуршет для пятиклассников и шестиклассников под большим белым тентом на заднем дворе школы. Все мы отыскали своих родителей, и я был совсем не против, когда мама и папа обнимали меня так, что кости трещали, или когда Вия схватила меня и долго кружила. Потом меня обняли Ба и Де, тетя Кейт и дядя По, и дядя Бен — и у всех были влажные глаза и мокрые щеки. Но смешнее всех была Миранда: она ревела и сжимала меня так крепко, что Вие пришлось ее оттаскивать, и в конце концов они обе расхохотались. Все достали свои «мыльницы» и принялись меня фотографировать, а затем папа привел Джун и Джека, чтобы снять нас вместе. Мы обняли друг друга за плечи и впервые, сколько себя помню, я даже не думал о своем лице: стоял и расплывался в улыбке перед многочисленными камерами. Вспых-вспых, щелк-щелк: улыбаюсь и маме Джун, и родителям Джека, которые тоже защелкали фотоаппаратами. Потом пришли Росс и Майя. Вспых-вспых, щелк-щелк. А затем появилась Шарлотта и спросила, можно ли с нами сфотографироваться, и мы ответили: «Конечно, само собой!» И родители Шарлотты снимали нашу компанию, и родители остальных тоже. К нам подтянулись оба Макса, и Генри с Майлзом, и Саванна. И Амос с Ксименой. Мы сгрудились тесно-претесно, а родители всё щелкали, будто мы какие-нибудь лауреаты, которые только что получили страшно почетную премию. Майкл. Габриэль. Нино. Пабло. Тристан. Элли. Я уже потерял счет, сколько к нам подошло народу. Ну и ладно — пришли почти все, и мы смеялись и жались друг к другу, и никому не мешало мое лицо. И мне даже кажется — хоть и нехорошо хвастаться, — что все хотели стоять ко мне поближе. Домой
Мы отправились к нам в гости съесть по куску торта и по мороженому. Джек с родителями и младшим братом Джейми. Джун со своей мамой. Дядя По и тетя Кейт. Дядя Бен, Ба и Де. Джастин с Вией и Миранда. Мама и папа. Был один из тех прекрасных июньских дней, когда небо голубое-преголубое, солнце сияет, но жары нет и все твои мысли не заняты мечтами о пляже. Одним словом, идеальный. Все были счастливы. Мне все еще казалось, что я парю, и в голове у меня звучала героическая музыка из «Звездных войн». Я шел по Эймсфорт-авеню с Джун и Джеком, и мы хохотали до упаду и не могли остановиться. Нас веселило абсолютно все. Про такое настроение говорят: смешинка в рот попала — стоит кому-то на тебя посмотреть, и ты уже покатываешься со смеху. Я услышал впереди папин голос и поднял глаза. Папа рассказывал анекдоты: правильно мама говорит, ему нужно было в цирк идти работать. Я заметил, что мамы со взрослыми нет, и обернулся. Она немного от нас отстала. Шла и улыбалась, будто думала о чем-то приятном. Я тоже приотстал от своих и обнял ее на ходу. Мама удивилась, но положила руку мне на плечо и легонько его сжала. — Спасибо, что отправила меня в школу, — тихо сказал я. Она притянула меня к себе и поцеловала в макушку. — Тебе спасибо, Ави. — За что? — За все, что ты нам дал. За то, что появился в нашей жизни. За то, что ты — это ты. Она нагнулась и прошептала мне на ухо: — Ты настоящее чудо, Ави. Ты — чудо. КОНЕЦ
Приложение
Максимы мистера Брауна
Сентябрь
