Поле чудес. В стране дураков 6 страница

"Всю следующую неделю метель преследовала нас, как стая бе­шеных собак. Я даже не могу описать свои ощущения. Мне нача­ло казаться, что нам не следовало ходить к полюсу. Порой мне и сейчас так кажется. Но уже тогда я думала, что мы правильно по­ступили, не оставив на полюсе никаких следов нашего пребыва­ния, потому что позже туда мог прийти какой‑нибудь мужчина, страстно желавший быть первым, и, обнаружив, что его опереди­ли, он, возможно, почувствовал бы, что оказался в глупом поло­жении. Это разбило бы его сердце".

В общем, они поклялись хранить тайну. И, по‑моему, совершенно излишне объяснять, почему.

"Мы теперь старые женщины со старыми мужьями, взрослыми детьми и даже внуками, которые когда‑нибудь, возможно, захотят прочесть о нашей экспедиции. Даже если они устыдятся своих взбалмошных бабушек, прикосновение к тайне доставит им, на­верное, немалое удовольствие. Но они ни в коем случае не долж­ны сообщать о ней мистеру Амундсену! Он будет крайне смущен и очень разочарован. Ему или кому‑то за пределами семьи вовсе не обязательно знать о нашей экспедиции. Ведь мы даже не оста­вили на полюсе следов".

Тысячи и тысячи не прошли дальше и не увидели больше, хотя и они не оставили следов. Смотрите, вот вспыхивает то одно окно, то другое, чтобы долго не погаснуть. Встают ли они к ребенку, проверяют ли тетради, варят ли обед на завтра – днем уже никто не вспомнит. Ребенок вырастет, тет­радки кончатся, обед съедят. Хорошо хоть ночь не полярная...

 

 

ТЕНЬ СВЯТОГО ВАЛЕНТИНА

 

 

– Простите, Вы замужем?

– Нет, просто я так выгляжу.

Из Интернет‑коллекции

 

Как считает народная мудрость, все женщины хотят замуж. Вообще. Не то чтобы за определенного человека, а "взамуж" по определению. И точка. Народная мудрость – это серьезно, ибо даже если в какой‑то период жиз­ни – молодой ли, зрелой ли – реальная женщина совершенно не помыш­ляет о браке (например, прямо сейчас ей эта проблема ни к чему, других хватает), она никак не может игнорировать Народную Мудрость, которая ждет от нее "правильной" установки. Чтоб как надо, то есть. Кому надо, за­чем надо – это все пустое. Надо – значит надо, и нечего умничать. Ну что поделать, стереотипы так и устроены: согласны мы или нет, они на нас влияют. Итак, замуж следует хотеть, стремиться и рваться. Как бы наша личная точка зрения ни отличалась от общепринятой, эту общепринятую имеет смысл рассмотреть внимательно, "без гнева и пристрастия". Предуп­режден – значит, вооружен.

С первого взгляда ясно, что состав этого императива довольно сложен. Бе­зусловно, в нем перепутались "послания" разной природы: биологические, исторические, культурные, социальные. Начнем, пожалуй, с историко‑куль­турных. Наследие веков – это серьезно: мы же понимаем, что для женщи­ны замужество так долго было единственным способом устроить свою жизнь, что установка на это единственно приемлемое решение глубока, как Марианская впадина. Реальность не в счет. Ну и что, если она может обеспечить и себя, и возможных детей, и даже родителей? Ну и что, если так называемая личная жизнь вполне устроена и устраивает? Древняя про­пись все равно сигналит: не то, опасно, рискуешь, нарушаешь.

Подумайте о бесчисленных поколениях женщин, в том числе и наших с вами прародительниц. Так ли уж трепетно и сладко им было идти к венцу?

Да не всегда, наверное. А каковы же были реальные альтернативы? В при­живалки, в незамужние стареющие тетушки при братьях или сестрах? В монастырь? Остаться при родителях упреком, укором, а то и позором? Нам слишком трудно представить во всей неприглядной наготе тот скудный выбор, который открывался перед молодой женщиной – и от которого "для бедной Тани все были жребии равны". И хотя в сегодняшней жизни возможностей значительно больше и они иные, древняя пропись свое бе­рет. И если мы в своей единственной и неразменной жизни ее нарушаем, это серьезное решение. Бывали – уже в двадцатом веке, не так давно – периоды, когда казалось, что древняя пропись мертва. Что "гнилой инсти­тут буржуазного брака" повержен – эмансипированные и отважные под­руги, казалось, стали обычным явлением. Об этом можно прочитать во мно­гих мемуарах незаурядных женщин. Мне это утверждение помнится из воспоминаний Надежды Яковлевны Мандельштам, где оно далеко не глав­ное и высказано "к слову", но о том же думали и писали многие. Ан нет, жив курилка. Декорации меняются, реальные обстоятельства могут быть самыми разными, но "устроенной" в большинстве культур считается за­мужняя женщина – какой бы иллюзорной и даже отрицающей здравый смысл ни была эта "устроенность" при ближайшем рассмотрении.

Впрочем, есть прописи и постарше, есть наследие биологическое. Челове­ческий детеныш остается беспомощным очень долго, нуждается в безопас­ности, тепле, материнском молоке, а нынче – еще и в памперсах. И что са­мое главное – в безраздельном внимании двадцать четыре часа в сутки. Спина кормящей матери, возможность полностью сосредоточиться на забо­те о дитятке должны быть кем‑то прикрыты, подстрахованы. Биологиче­скому сценарию все равно, кем и чем: сообществом ли индейских скво, за­конным ли мужем традиционного европейского брака, подругами, сестра­ми, бабушками, мамками‑няньками.

От тропических островов до гренландских торосов жизнь женщин обычно организовывалась так, чтобы более или менее обеспечивать выращивание здорового потомства. Как ни грустно, но не будем забывать, что в эти ме­ханизмы регуляции воспроизведения почти всегда входила и та или иная практика инфантицида (детоубийства) – от закапывания в аравийский пе­сок новорожденных девочек до ужасной и такой немудреной практики от­каза от кормления младенца в нищей русской деревне: покричит‑покричит да и затихнет, отойдет, невинная душенька, как бы даже и своей смертью... Почему, за что? Да все просто: чтобы прокормить тех, чьи шансы на выжи­вание выше. И с точки зрения матушки‑природы эта ужасная практика так же рациональна и оправдана, как воспетое и освященное бережное отно­шение к матери. Зачем я об этом? А затем, что не стоит покупаться на рас­суждения о том, что женщина "биологически" предназначена для жизни в браке, путать интересы рода, сообщества – и интересы самой женщины.

Родовой, биологический сценарий – явление особого порядка, очень серь­езное и полностью свободное от человеческих чувств, желаний или угры­зений совести. Возможно, все как раз наоборот: чувства и желания ему служат, если им позволить.

Ну так вот, возвращаясь к теме "хотения замуж". Традиция – раз, биологи­ческая целесообразность – два. С ними не то чтобы не поспоришь, просто определяться в таком споре тяжеловато: оппонент везде, вокруг, на сколь­ко хватает взгляда и памяти, да еще и внутри, в виде жизненных "сценари­ев" и едва ли не инстинктивных побуждений (вроде гнездостроительной активности животных в брачный период). Как "разговаривают" с нами древние прописи? О, разумеется, не напрямую: они слишком огромны. Кос­венно, языком все тех же желаний и чувств – как будто наших. Языком семейных "сценариев" и норм: не знаю, откуда я это знаю, но так должно быть. Языком преобладающих в окружающей действительности установок и мифов.

Например, в российской практике довольно серьезную роль играет мотив отделения молодой женщины от родителей с их согласия и, если повезет, благословения. Дочь, рвущаяся к самостоятельной жизни – поселиться от­дельно, самой устанавливать правила своего дома, – это вроде бы и нор­мально... Но не совсем: "Тебе что, с нами плохо?" – "Да нет, не плохо, но пора, хочется своего, я уже взрослая".– "Вот выйдешь замуж, тогда и бу­дет тебе свое. Еще вспомнишь, как не ценила родителей". Или что‑нибудь в этом роде. Как у Киплинга в одном стихотворении – что‑то насчет по­слушной дочери своей матери в родительском доме, но госпожи – в своем. То есть, тьфу, не в своем, а в мужнином: викторианские же времена, какой там "свой дом"! О, сколько поспешных и нелепых браков было заключено не потому, что уж очень хотелось "к" – или "с", – а потому, что отчаянно тянуло "от"! И даже возможность решить квартирный вопрос тут не так много изменила: "взрослые девочки", вполне способные написать диссер­тацию или возглавить отдел продаж, живут в своих симпатичных, снятых по случаю квартирках часто с непонятным чувством вины перед родителя­ми, особенно перед мамой: отделение состоялось, что называется, без ува­жительной причины.

Еще одна составляющая пресловутого "хотения замуж" – самооценка. Ког­да потихоньку начинают выходить замуж подруги, когда на работе и вооб­ще где угодно поглядывают искоса: мол, что с ней не так? – велико иску­шение при случае всем доказать: со мной все в порядке! Многих взрослых и не состоящих в браке женщин так и спрашивают: "Почему не замужем?". Между прочим, я не встречала ни одной, кого бы спросили с той же специ­фической интонацией: "Почему замужем?". Хотя, в сущности, причины мо­гут быть очень разные. Например, очень надоело выслушивать этот воп­рос. Достали, что называется.

Вот сколько веских и серьезных оснований для того, чтобы стремиться к узам Гименея в соответствии с распространенным убеждением, что женщи­ны "заманивают" мужчин в брачные сети. Охо‑хо, ведь и правда порой лег­че этой легенде подыграть, чем заявлять о своих принципиальных расхож­дениях с ней. Недешево обходилось в любые времена нарушение неглас­ных правил. Вот и сказки сплошь и рядом заканчиваются свадьбой. И наша Василиса вышла замуж, да еще как удачно‑то, аж за царя – и с тех пор никто больше ничего не слышал о ее премудрости...

Брак как общественно‑полезное устройство – это понятно; откровенный цинизм института приданого или калыма просто фиксируют отнюдь не ро­мантическую правду традиционного замужества: у вас товар, у нас купец. И все было бы тихо, прилично и совсем уж беспросветно, и никакие Трис­таны с Изольдами и Ромео с Джульеттами не беспокоили бы воображение подрастающего поколения, если бы...

Если бы в этом общественно‑полезном раскладе не было еще одной фигу­ры, о которой пока речь не заходила. Еще одной могучей силы, которая вмешивается от века и по сей день в дела и помышления как мужчин, так и женщин, позволяя им все‑таки пережить несовершенство человеческих от­ношений – как в браке, так и вне его. Ну да, речь о ней. О любви. О див­ной способности на какое‑то время забывать обо всем на свете, включая собственную персону, и считать существование другого человека более важным, чем существование озоновой дыры, идиота‑начальника и неопла­ченного телефонного счета.

В сущности, эволюционное излишество, но какое! Не это ли имеют в виду, называя ее "чудом" – то есть тем, чего быть не может? Подумайте сами: ни с того ни с сего думать о совершенно постороннем человеке день и ночь, более всего на свете желать его увидеть, услышать, а если очень по­везет, то и потрогать – такое возможно? Теоретически – не должно бы... Однако почти каждая из нас по личному и близких подруг опыту знает, что не только возможно, но и почти обязательно. Душа, не пережившая этой счастливой тоски, этого нормального умопомешательства – обыкновенно­го чуда, чего‑то очень существенного о себе и о мире не знает.

Позвольте, так мы все‑таки о любви или о браке?

Вот тут‑то и парадокс, тут‑то и источник множества недоразумений. Если, к примеру, считать брак исключительно "организацией", чья задача – эко­номический союз с целью выживания, выращивания детей, заботы о стари­ках, то все выглядит довольно уныло, но по меньшей мере понятно. В этом случае функция чувств – сугубо служебная, как в поговорке "стерпит­ся – слюбится".

Наши далекие предки понимали под счастьем вообще не состояние души, а везение, случай: "двери, по счастью, не были заперты" или "не было бы счастья, да несчастье помогло". И только. И все. И когда сказка или иной сюжет заканчивается тем, что такая‑то пара стала жить‑поживать и добра наживать, это и есть "старинное" понятие счастья в браке: достаток, здоро­вье и, самое главное, отсутствие бед. Не овдоветь, не похоронить одного за другим детей, не покинуть этот мир в родильной горячке, оставив детей сиротами, – ну не счастье ли? Дожить до старости в нашем понимании этого слова выпадало немногим.

Кстати, вас никогда не удивляло обилие мачех в сказках? Одна сторона этого феномена – символическая: черная тень матери, ненавистная часть самой важной в жизни ребенка фигуры. Но другая‑то упирается в практи­ку, быт: надо же кому‑то вести хозяйство и присматривать за оставшимися после покойницы детьми! Жена хороша здоровая и смирного нрава, не сварливая, а если хороша собой – еще лучше. Само собой, небезразлично приданое и статус семьи, с которой породнился. "Повезло с женой, – ска­жут тогда соседи, – посчастливилось". Женское счастье – "устроить свою судьбу". Конечно, лучше с милым, чем с немилым, но выбирать могли дале­ко не все и не всегда.

Вопрос о счастье в современном смысле как бы и не возникает, если толь­ко муж не полное хозяйственное ничтожество (в благородном вариан­те – мот и игрок) или не патологически жесток, властен, скуп. В первом случае грозили голод и лишения для себя и детей, во втором – побои и притеснения, то есть несчастья. Если бы мы спросили у Василисы Пре­мудрой или ее европейских сказочных сестер что‑нибудь про счастье в браке, имея в виду определенные переживания и чувства, нас бы, боюсь, просто не поняли...

Любая сваха в уездном городишке позапрошлого века знала, что при всех практических соображениях все‑таки лучше, если "товар" и "купец" друг другу приглянутся. Мороки меньше, перспективы лучше, станут жить‑по­живать и добра наживать, веселым пирком да за свадебку. Но даже во хме­лю никакая Авдотьюшка не полагала, что в ее ремесле подбора "парочек – баранов да ярочек" любовь – основное. Авдотьюшка бывала обычно тет­кой практичной, природу брака как организации понимала как никто, ну, а уж если для особо разборчивой купеческой дочери надо было галантерей­ности подпустить, давала соответствующие инструкции. Между прочим, ритуалы ухаживания – дело вполне функциональное, обратите внимание на само слово: за кем еще, кроме женщин, "ухаживают"? Правильно, за детьми, болящими, цветочками – за теми, кто сам о себе позаботиться не может. В ритуалах этого рода фиксируется важнейшее сообщение: "он" может – и, кажется, непрочь – обо мне заботиться, может быть внимате­лен к моим потребностям. Для полностью зависимой в рамках традицион­ного брака женщины это, согласитесь, крайне важно. Пока еще можно хоть что‑то выбирать, это ее последний шанс заподозрить неладное: а ну как жаден, а ну как груб? Упустишь момент, только и останется, что полагаться на "стерпится‑слюбится"...

Идея или мечта о том, что брак может быть "счастливым" не только обсто­ятельствами, возникла довольно поздно, когда сами браки стали больше заключаться по свободному выбору или, как стало принято говорить, по любви. Тут‑то и начинается путаница. Все больше людей разделяют мысль о том, что счастье – это способность к определенному видению жизни, а не сами ее обстоятельства: возникает психологическое, "душевное" изме­рение. А это означает, что начиная с тех пор и по нынешнее время счастье в браке прочно связывается со способностью видеть нечто бесконечно привлекательное в привычном, ежедневном. Да и живут теперь люди все дольше и дольше...

С другой стороны, романтическая любовь‑влюбленность, имеющая ограни­ченный "срок годности" с легкой руки литературы объявляется единствен­ной разновидностью этого чувства, если оно претендует на "интересность". В давние суровые времена за типичным браком стояли принужде­ние, житейская необходимость, долг – никто и слыхом не слыхивал о бра­ке как удовольствии, таких требований к нему и не предъявляли... А ведь весь довольно невеселый опыт прошлого – прошу прощения, уже поза­прошлого – века с его скучающими у семейного очага героями и страдаю­щими у него же героинями – это длительная и тяжкая попытка совмес­тить уклад и чувства, социальный институт и чувства, совместное ведение хозяйства – и опять же чувства... С тех пор человечество перепробовало все: "свободную любовь" и возврат к традиционным ценностям, полную честность в отношениях и полное ханжество, материальную зависимость и таковую же независимость от спутников жизни... Рецепта счастливого со­вместного существования, который бы позволил без боли и потерь пере­жить первую – по определению краткую – фазу "мечтаний и желаний", не нашлось. Между прочим, в свое время алхимики искали рецепт фило­софского камня еще дольше – несколько столетий. Тоже не нашли, зато сильно продвинулись в том, что потом стало химией и медициной.

Современное сознание категорически не желает видеть в браке его сер­мяжную неласковую подкладку, требует одновременно все и сразу: роман­тической любви, хозяйственных совершенств, родства душ, сексуальной гармонии и товарищеской "командности", розочек и сердечек Дня святого

Валентина прямо в наваристом борще. Как говорится в той же интернетов­ской коллекции, "Настоящая жена – это женщина, которая умеет закаты­вать три вещи: банки, глаза и истерику". Даже монархи, которым вообще "не положено по должности" потакать своим чувствам, желают жениться исключительно по любви. А романтическая традиция к тому же предписы­вает считать Любовью только первую ее фазу – так сказать, "острую". Протекающую в накале чувств, в угаре страсти, с высокой температурой и нарушениями ориентации в пространстве и времени. Вот и получается престранный набор марьяжных ожиданий: чтоб все как в первый день – гром с молнией, розы‑грезы, во власти страсти, – но чтоб навсегда! А ина­че – типичное "не то".

И когда еще наживешь опыт разных видов, форм и стадий любви, когда еще сердце научится не тосковать по "утраченному раю" и признавать противоречивую природу глубоких отношений с другим человеческим су­ществом, когда еще... Сколько раз, пока этот опыт накапливается, оказыва­ется под угрозой и душевная близость, и чувства, и сам союз – в частно­сти, брак.

По данным некоторых исследований – правда, западных, но все равно лю­бопытных, – наиболее удовлетворенными своей жизнью назвали себя две категории людей: мужчины, никогда не состоявшие в браке, и женщины, расторгшие его по собственной инициативе. Прогноз, между прочим, и у тех, и у других не так чтобы безоблачный: "по статистике" им положено с течением лет больше болеть, хуже приспосабливаться к изменениям и во­обще жить в среднем меньше, чем добровольные заложники семейных уз. Один восьмилетний мальчик, случайно услышав во взрослом разговоре упоминание этих данных, буркнул: "Так им и надо!" –??? – "Не захотели трудностей, вот и болеют. Все закаляются, а они нет". Возможно, дитя и правда кое‑что угадало? Довольство жизнью, да еще "внесенное в деклара­цию", наводит на размышления об избегании чего‑то, чего избежать без расплаты, видимо, почти невозможно...

Чего? Что такое есть в совместной жизни с другим человеком, о чем глу­хо предупреждают поговорки и анекдоты и чего столь многие в конце концов просто не выдерживают? "Вы знаете, моя жена – ангел". – "Сча­стливец! А моя еще жива". О чем это? Мы знаем, но ужасно не хотим в это поверить. Мы готовы скорее признать, что брак наших родителей был не вполне идеальным, что наши собственные отношения с партнерами "не сложились", – но не признавать саму идею. Какую? Как написал один социолог (по‑моему, лучше и короче об этом не скажешь): "Человек – даже без враждебных намерений, без желания причинить боль, вне какой бы то ни было установки на агрессию, а просто самим выражением факта своего существования – может причинять ущерб другому человеку, пред­ставлять для него прямую угрозу". Совместная жизнь – уже в силу по­стоянного пребывания на виду друг у друга, разнообразия возможностей "выражать факт своего существования" – несет в себе взаимную угрозу. Близкие отношения – а не о близости ли все мы мечтаем, когда хотим любить и быть любимыми? – не только греют, но и ранят. Не только све­тят, но и травят. Увы.

В самой любви есть тени, "драконовы зубы" враждебности. Во всякой люб­ви, по определению. Даже в любви матери к маленькому ребенку.

О, об этом не принято говорить в еще большей степени, чем о мрачных сторонах брака! Ребенок такой беззащитный, он так недавно был ее час­тью, у него такой смешной хохолок на макушке, такие крошечные пальчи­ки – и двадцать четыре часа, полностью посвященные удовлетворению его потребностей, в какие‑то моменты доводят "ангел‑маменьку" до такого белого каления, что она сама себя пугается. И есть чего испугаться. "Так бы об стенку и шваркнула!" Девяносто девять из ста никогда не реализуют эти злобные, разрушительные импульсы в прямом действии, – то есть не шваркают. Но описан же детскими невропатологами shaken baby syndrom (затрудняюсь перевести на русский гладко, корявым, но достаточно точ­ным переводом будет "синдром тряханутого младенца"). Трясли, то есть – но слишком резко, со зла, а может и того, об стенку... А если "трясти" очень сильно или очень часто, то уже и травматическая микросимптомати­ка наблюдается, складывается в устойчивую картину синдрома. Что, звери какие‑нибудь, чудовища? Да нет, обычные родители, больше матери. И преимущественно вполне любящие. Но – "не справились с управлением" собственными агрессивными импульсами. С теми самыми тенями, которым якобы не место в ослепительном сиянии любви. Даже той любви, которая считается самой бескорыстной и самоотверженной...

И если "драконовы зубы" есть даже в этой любви, что уж говорить о двух совершенно отдельных взрослых людях, которые рискнули не только "встречаться", но и жить вместе... "Придешь домой – там ты сидишь" – это ведь не только о специфической совковой безнадеге. Вы не задумыва­лись, почему анекдоты на семейные темы вечны, а комедии все чернее? Вот несколько "фишек" из Интернетовской коллекции – остроумие, как мы помним, позволяет совместить запретные импульсы и социальную норму. Что касается запретных импульсов, то "тротиловый эквивалент" недоброжелательности в браке можете подсчитать сами. Ну вот, навскид­ку, без особого разбора: "Брак – это партизанская борьба за личные ин­тересы" – неплохо, особенно учитывая все, что в нашей культуре извест­но о ведении партизанской войны: эшелоны летят под откос, полыхают деревни, "немцы далеко?" и все такое прочее. "Когда поздравляешь жену с праздником, главное – не сорваться на крик" – тоже славно, только очень жалко обоих. "Люди, которые женятся по глупости, как правило, на­чинают очень быстро умнеть"; "Когда он с фразой "У нас есть что‑нибудь вкусненькое?" лез в холодильник через пять минут после обеда, мне хоте­лось дать ему сзади пинка! И захлопнуть дверцу" – ну, эти двое друг друга стоят...

Избежать проявлений агрессии, видимо, нельзя. Можно только обращаться с ней с должным почтением и более или менее грамотно: придавать циви­лизованную форму, разряжать вовремя, не накапливать во взрывоопасных количествах. И все равно то и дело застывать в печальном недоумении пе­ред одним из самых мучительных парадоксов обычной человеческой жиз­ни: "Состоять в браке поистине ужасно. Единственное, что еще хуже – в браке не состоять". Это сказал Карл Витакер, один из самых знаменитых и почитаемых специалистов по семейной психологии и семейной терапии. Между прочим, он прожил в браке с единственной и любимой женой Мюриэл очень много лет, а детей у них было шестеро. Что тут добавишь?

 

ЕЩЕ ЦВЕТОЧКИ...

 

 

У любви как у пташки крылья,

Ее нельзя никак поймать.

"Кармен" – считай, народное

 

Я, конечно, слукавила в начале книжки: не буду, мол, писать о любви и браке, место преступления все истоптано, ни одного отчетливого отпечат­ка, нашей, мол, лаборатории в таких условиях делать нечего! Хорошо, что тут же честно обещала быть капризной и обещаний не выполнять, а то пришлось бы туго. В общем‑то, каждая вторая работа – про любовь, если под ней понимать нечто поболе и посложней, чем гирлянда красненьких шариков в форме сердечка. А поскольку на группы вообще ходят смелые женщины – это вы уже поняли, конечно, – то и на эту тему исследования их бывают довольно решительными.

Кстати, вот еще одно рассуждение на тему опросов "про счастье"... Извест­но, что в браке или длительном гражданском союзе свою жизнь расценива­ют как удовлетворительную во всех отношениях и не хотели бы ничего менять около 60% мужчин и чуть больше 30% женщин. Мужчины говорят, что, хотя они и осознают недостатки спутницы жизни... что ж, и они не святые... а в целом "жизнь удалась". И даже получилась лучше, чем ожида­лось: совместная жизнь, оказывается, не настолько лишает свободы, как гласит известный мужской миф. В принципе, можно ничего и не менять.

Может, и не райское блаженство, но все о'кей. Женщины тоже не собира­ются ничего менять, но склонны рассматривать брак как ловушку, форму эксплуатации и настоящий конец личной свободы. Это при известном убеждении, что в браке мужчина "расстается со своей свободой", а дамы наперегонки несутся к венцу, расталкивая друг друга локтями, а весь смысл их жизни – в строительстве гнезда и устилании его выщипанным из себя же пухом! По всей вероятности, сама идея – или, если хотите, об­раз – совместной жизни в женском восприятии сильно идеализирована. А завышенные ожидания – прямой путь к разочарованию: в глазах – оби­да, в руках – утюг. Или, ежели желаете возвышенного слога: "Когда жалу­ются на жизнь, то это почти всегда означает, что от нее потребовали не­возможного". Кажется, Ренан.

Мы обсуждали эту маленькую "нестыковочку" на многих группах. Правда ли, что даже внешне вполне современный брак все‑таки удобнее для мужчины? "Двойной стандарт", преобладание власти над обязанностями и все такое прочее? Правда ли, что муж и жена, по существу, состоят в двух разных браках – настолько по‑разному они видят все происходящее? Правда ли, что от женщины ожидается такая "хамелеонистость", такой ре­сурс адаптации к чему угодно, что впору надорваться, – а главное, что женщины ожидают этой бесконечной гибкости позвоночника сами от себя? Вот картинка, которую легко опознать, если не полностью, то в ка­ких‑то деталях:

"Всякий раз, когда она доверчиво влюблялась, ее охватывал бо­лезненный энтузиазм помогать‑служить любимому на всех фрон­тах – от кулинарии и экзотических пристрастий субъекта страс­ти до сочинения авантюрных схем и концепций в его работе, причем исключительно в рамках "чистых технологий".

И каждый раз блюда потребляли, привыкали к ним и ожидали но­вых кулинарных открытий; мысли использовали, цитаты присва­ивали, плагиат становился нормой, а саму Иринку оставляли за бортом. Если бы она знала, что ее всего‑навсего "бортанули", то выкрутилась бы и смирилась. Но она чувствовала, что из‑за свое­го проклятого служения превращается для любимого в "мусор­ное ведро", куда можно сплавлять любой негатив – агрессию, лень, скупость и прочие виды распущенности личности.

Не предъявляя претензий, она принимала решение тихо "отполз­ти" – затаивалась, замыкалась, не приставала и старалась непри­метно жить своими делами. Такое решение проблемы казалось ей благородным, но именно оно провоцировало почему‑то чудовищ­ные, дикие реакции. Отношения переходили в стадию "наездов", ее цепляли, щипали, мелкие поступки комментировали, извращая суть, а также заставляли постоянно защищаться"[22].

Знакомо? Конечно, ну и что? Что толку сокрушаться о несправедливости устройства этого лучшего из миров – так недолго и захлебнуться в жало­сти к себе и действительно скатиться к бытовому жанру: "Я ему, паразиту, отдала лучшие годы". И чего ждала, когда отдавала? Неконструктивно. И, что существеннее: "чтобы станцевать танго, нужны двое". Нам важнее было понять, что стоит за женскими разочарованиями, а в нашем случае "понять" означает попытаться осознать свои собственные тени, омрачаю­щие союзы удачные и не очень, длительные и не очень, всякие. Вот что ду­мали по этому поводу одиннадцать "присяжных заседательниц" в одну из суббот.

– Мне кажется, мы – то есть, я говорю о себе – слишком многого ждала от брака. Как будто это решение всех проблем, как будто он сам по себе меня ставит на какие‑то рельсы, а дальше надо только ехать. А он сам по себе гораздо больше проблем создает, чем решает. Иллюзия, что потом все как‑то само устроится, – а все наоборот. Я ждала не этого! Обманули!

– Да‑да, причем эти самые ожидания еще и противоречивы: я хочу, чтоб "как за каменной стеной", – но чтоб считали равноправ­ным партнером; чтоб меня понимали, выслушивали, душевно со мной разговаривали, – но чтоб при этом он был "настоящим мужчиной", решительным и все такое. Как же это совместить – и кто такое может совместить?