Лекции.Орг


Поиск:




Позитивное и негативное учение 4 страница




«Наша беседа показала мне, что я думал обо всем этом недостаточно глубоко. Хотя я много читал, но ограничивался усвоением того, что сказали другие. Чувствую, что впервые переживаю состояние, когда мыслю самостоятельно и теперь, пожалуй, смогу услышать нечто большее, чем просто слова».

 

ЗАВИСТЬ И ОДИНОЧЕСТВО

 

В этот вечер под деревом было совсем тихо. Вверх и вниз по еще теплой скале бегала ящерица. Наступала прохладная ночь; солнца не будет в течение многих часов. Крупные домашние животные устало и медленно возвращались домой с полей, на которых они трудились вместе с людьми. Сова гортанно ухала с вершины холма, которая была ей домом. Она начинала ухать каждый вечер, в это же время, но когда становилось темнее, уханья раздавались реже; а иногда поздней ночью можно было слышать их снова. Одна из сов перекликалась через долину с другой; ее глубокое уханье, казалось, придавало ночи еще большее безмолвие и красоту. Вечер был прекрасный, и молодой месяц садился за темным холмом.

Сострадание приходит легко, если наши сердца не заполнены хитрыми выдумками ума. Ум со своими требованиями и страхами, привязанностями и отречениями, со своими определениями и стремлениями губит любовь. Как трудно при всем этом быть простым! Вам не нужны философские системы и доктрины для того, чтобы быть мягким и добрым. Деловые люди и люди, обладающие властью в стране, создадут организации, чтобы снабдить людей пищей и одеждой, обеспечить их жильем и медицинской помощью. При быстром росте производства это неизбежно и входит в обязанности хорошо организованного правительства и сбалансированного общества. Но организация не может дать щедрости сердца и руки. Щедрость исходит из совершенно иного источника; он неизмерим. Честолюбие и зависть разрушают его столь же неотвратимо, как огонь сжигает попавшие в него предметы. Соприкоснуться с этим источником необходимо, но к нему надо подойти с пустыми руками, без молитв, без жертвоприношений. Книги не могут научить, а гуру не может привести к этому источнику. Его невозможно достичь, развивая добродетели, хотя добродетели и необходимы, или проявляя выдающиеся способности и послушание. Когда ум ясен, когда в нем нет движения, источник раскрывается. Ясность не имеет мотивов, у нее нет стремления получить больше.

Это была молодая леди, но выглядевшая усталой от страданий. Ее терзали не физические страдания, а боль совсем иного рода. С физическими страданиями она справлялась при помощи медицинских средств, но никогда не была в состоянии успокоить агонию зависти и ревности. Она рассказала, что все началось в детстве, с малых вещей, например, когда надо было укротить себя и быть приветливой; но в настоящее время это приняло болезненные формы. Она была замужем и имела двоих детей; но ревность и зависть разрушительно действовали на все ее личные отношения.

«Мне кажется, что я испытываю ревность и зависть не только в отношении к мужу и детям, но чувствую зависть почти ко всем, кто имеет больше, чем я, у кого лучший сад или более красивое платье. Все это может казаться довольно глупым, однако это меня мучает. Не так давно я была у специалиста по психоанализу и некоторое время была спокойна, но вскоре все возобновилось».

— Не способствует ли цивилизация, в которой мы живем, развитию зависти? Развлечения, дух соревнования, сравнение, обоготворение успеха с его разнообразными формами деятельности — разве все это не поддерживает зависть? Стремление иметь больше есть зависть, не так ли?

«Но...»

— Давайте немного остановимся на самой зависти и не будем пока рассматривать ваши попытки с нею бороться; к последним мы еще вернемся — верно?

«Совершенно верно».

— Люди поощряют и почитают зависть, не правда ли? Дух соревнования прививается с детства. Идея о том, что вы должны все делать лучше другого и быть лучше него постоянно повторяется на все лады: примеры выдающихся случаев успеха, герои и их смелые действия — и так без конца, эта идея вдалбливается в умы людей. Современная культура основана на зависти, на стяжательстве. Если вы не стремитесь к земным ценностям и вместо этого следуете за тем или иным религиозным учителем, тогда вам обещают место праведника на том свете. Все мы на этом воспитаны, а желание преуспевать глубоко укоренилось почти в каждом человеке. Успеха можно достичь разными путями: это может быть успех художника, успех бизнесмена или успех в области религиозных исканий. Все это формы зависти; но мы стараемся освободиться от нее лишь тогда, когда она начинает нас угнетать и мучить. А пока она компенсируется и доставляет нам удовлетворение, зависть остается законной частью человеческой природы. Мы не видим, что в самом этом удовлетворении заложено страдание. Привязанность приносит нам удовольствие, но она порождает также ревность и страдание, и это — не любовь. В пределах этой сферы отношений человек живет, страдает и умирает. И только когда муки этих замкнутых в себе проявлений становятся невыносимыми, он начинает делать попытки прорезаться сквозь них.

«Мне кажется, я смутно улавливаю все это. Но что же мне делать?»

— Прежде чем говорить о том, что делать, попробуем рассмотреть вашу проблему. В чем она заключается?

«Меня мучает зависть, и я хочу освободиться от нее».

— Вы хотите освободиться от страданий, связанных с завистью; но разве вы не хотите сохранить то особое удовлетворение, которое сопутствует обладанию и привязанности?

«Конечно, хочу. Ведь вы не ожидаете, чтобы я отреклась от всего, чем обладаю, от своего имущества, не так ли?»

— Мы говорим не об отречении, но о желании владеть, обладать. Мы хотим обладать людьми, как и вещами. Мы цепляемся за те или иные верования или надежды. Откуда исходит это желание владеть вещами и людьми, эта жгучая привязанность?

«Не знаю, я никогда об этом не думала. По‑видимому, быть завистливым вполне естественно. Но в моей жизни зависть превратилась в яд, стала мощным разрушительным фактором».

— Нам действительно нужны некоторые вещи: пища, одежда, жилище и так далее; но все это используется также для психологического удовлетворения, которое порождает множество других проблем. Подобным же образом психологическая зависимость от людей порождает тревогу, ревность и страх.

«Я думаю, что именно в этом смысле нахожусь в зависимости от близких мне людей. Они для меня совершенно необходимы, без них я была бы совершенно потеряна. Если бы у меня не было мужа и детей, я, вероятно, постепенно сошла бы с ума, а может быть, привязалась бы к другому человеку. Но я не усматриваю в подобной привязанности ничего неправильного».

— Мы не говорим о том, правильно это или нет; мы рассматриваем причины и следствия, не так ли? Мы не осуждаем и не оправдываем зависимость от другого. Почему человек психологически зависит от другого? Разве не в этом заключается проблема? Ведь она совсем не в том, каким образом освободиться от мук ревности. Ревность — просто следствие, это симптом; и бесполезно исследовать только симптомы. Почему человек находится в психологической зависимости от других?

«Я знаю, что нахожусь в зависимости, но я никогда по‑настоящему не думала об этом. Я принимала как нечто установленное, что каждый человек зависит от другого».

— Конечно, в физическом отношении мы зависим друг от друга, и так будет всегда. Это вполне естественно и неизбежно. Но пока мы не поймем нашей психологической зависимости от другого, разве не будут до тех пор продолжаться наши муки ревности? Итак, почему существует эта психологическая потребность в другом человеке?

«Мне нужна семья, так как я люблю их всех. Если бы я их не любила, мне было бы все равно».

— Не хотите ли вы сказать, что любовь и ревность идут рядом?

«По‑видимому, так. Если бы я не любила свою семью, я, конечно, не была бы ревнива».

— Но в этом случае, если бы у вас также не было ревности, у вас не было бы и любви, не так ли? Тогда почему вы хотите освободиться от ревности? Вам хотелось бы удержать радость, которую вам дает привязанность, и отбросить мучения, с нею связанные. А возможно ли это?

«Но почему нет?»

— Привязанность включает в себя страх, разве не так? Вы страшитесь того, что вы есть, или того, что с вами станет, если близкий вам человек бросит вас или умрет; из‑за этого страха вы привязываетесь. Пока вы захвачены радостями, которые дает привязанность, до тех пор страх запрятан, закрыт; но, к несчастью, он всегда остается здесь; и пока вы не освободитесь от этого страха, до тех пор будут продолжаться муки ревности.

«А чего же я боюсь?»

— Вопрос не в том, чего именно вы боитесь, но в том, сознаете ли вы, что пребываете в страхе. «Теперь, когда вы так четко поставили вопрос, я могу сказать, что да. Я нахожусь в страхе».

— Чего же вы боитесь?

«Я боюсь оказаться потерянной, лишиться уверенности, боюсь того, что меня не будут любить, не будут обо мне заботиться, боюсь остаться в одиночестве. Я понимаю это так: я боюсь быть одинокой, боюсь, что не смогу сама взглянуть в лицо жизни; вот почему я нахожусь в зависимости от мужа и детей и в отчаянии держусь за них. Я постоянно боюсь, что с ними что‑нибудь случится; иногда мое отчаяние принимает форму ревности, несдерживаемой ярости и прочее. Я в страхе, что мой муж может увлечься другой женщиной. Меня гложет тревога. Уверяю вас, много часов я провела в слезах. Вот все эти противоречивые чувства и внутренний хаос есть то, что мы называем любовью, — а вы спрашиваете меня, является ли это любовью? Разве это любовь, если имеется привязанность? Я вижу, что здесь нет любви. Это что‑то уродливое, целиком личное; я все время думаю о себе самой. Но что же мне делать?»

— Если вы будете себя осуждать, называть себя лишенной любви, уродливой, эгоистичной, тогда это никак не уменьшит проблемы; наоборот, она станет еще сложнее. Очень важно это понять. Осуждение или оправдание лишает вас возможности взглянуть на то, что лежит позади страха; это активный уход от того, чтобы встретить лицом к лицу реальный факт. Когда вы говорите: «Я уродлива, я эгоистична», — тогда эти слова несут груз осуждения, и тем самым вы усиливаете те элементы осуждения, которые составляют часть вашего «я».

«Я не вполне уверена, что понимаю это».

— Если вы осуждаете или оправдываете какое‑нибудь действие вашего ребенка, разве вы понимаете его? У вас нет времени или желания разъяснить ребенку его поступок, поэтому для того чтобы получить немедленный результат, вы говорите: «Делай так!» или «Перестань!» Но ведь вы совсем не поняли сложной психики ребенка. Вот подобным же образом осуждение, оправдание или сравнение стоят на пути понимания себя. Вам необходимо понять сложную сущность, которая есть ваше «я».

«Да, да, я понимаю это».

— В таком случае медленно входите в глубину вопроса, не осуждая и не оправдывая. Вы найдете довольно трудным не осуждать и не оправдывать, так как в течение веков оправдание или осуждение вошли в привычку. Наблюдайте за своими реакциями и в процессе нашей беседы.

Итак, наша проблема — это не ревность, не способы избавиться от нее, но страх. Что такое страх? Каким образом он появляется?

«Он все время присутствует здесь; но что это такое, я не знаю».

— Страх не может существовать изолированно, он возникает по отношению к чему‑либо, не правда ли? Существует состояние, которое вы называете одиночеством; когда вы осознаете это, появляется страх. Таким образом, страх не существует сам по себе. Чего же вы в действительности боитесь?

«Я предполагаю, что боюсь моего одиночества, как вы говорите».

— Но почему вы предполагаете, разве вы в этом не уверены?

«Я не решаюсь говорить уверенно о чем бы то ни было; а одиночество — это одна из моих самых глубоких проблем. Оно всегда присутствует на заднем плане; но только сейчас, во время нашей беседы, я вынуждена взглянуть на него прямо и увидеть, что оно здесь. Это гигантская пустота, пугающая, безысходная...»

— Нельзя ли заглянуть в эту пустоту, не называя ее, не давая ей определения? Если мы снабжаем ярлыком какое‑то состояние, то это еще не означает, что мы его понимаем. Наоборот, это является препятствием для понимания.

«Я понимаю, что вы имеете в виду; но не могу обойтись 6eз ярлыков, это просто непроизвольная реакция».

— Переживание чувства и его наименование происходят почти одновременно, не правда ли? Можно ли их отделить друг от друга? Возможно ли существование разрыва между чувством и его наименованием? Если вы в действительности переживаете этот разрыв, то вы увидите, что мыслящий перестает существовать как отдельная сущность, отличающаяся от мысли. Процесс вербализации является частью личности, «я», той сущности, которая полна ревности и зависти, но которая старается преодолеть эту зависть. Если вы по‑настоящему поймете эту истину, то страх исчезнет. Наименование явлений оказывает физиологическое, как и психологическое действие. Когда прекратилось наименование, тогда лишь возможно полностью осознать то, что называется пустотой одиночества. Тогда ум не будет отделять себя от того, что есть.

«Я нахожу крайне трудным следовать за ходом вашей мысли; но чувствую, что, по крайней мере, кое‑что поняла. Теперь я предоставлю этому пониманию возможность развернуться».

 

СМЯТЕНИЕ УМА

 

Весь день стоял туман, а когда он к вечеру рассеялся, с востока подул ветер — сухой, порывистый, срывавший с деревьев мертвые листья и иссушавший землю. Ночью бушевала грозная буря, ветер крепчал, дом скрипел, с деревьев падали сломанные ветви. На следующее утро воздух был настолько прозрачен, что, казалось, можно было дотронуться до гор. Ветер снова принес жару, а когда под вечер он затих, с моря снова пополз туман.

Как необыкновенно прекрасна и щедра земля! Она никогда не утомляет. Даже высохшее русло реки полно жизни: дикий лук, маки, высокие желтые подсолнечники. По гальке ползают ящерицы; кобра с коричневыми и белыми кольцами лежит на солнце, поминутно высовывая черный язык; по ту сторону ущелья лает собака, гоняясь за дрофой или за кроликом.

Довольство никогда не является следствием самоосуществления, достижения или обладания вещами; его не рождает действие или бездействие. Оно приходит с полнотой того, что есть, но не в результате перемены. То, что обладает полнотой, не нуждается в переделке, изменении. Но как раз неполнота, стремясь стать полнотой, познает хаос недовольства и перемен. То, что есть, — неполно, оно не имеет качества полноты. Полнота нереальна, а стремление к нереальному означает страдание недовольства, которое никогда нельзя исцелить. Сама попытка утолить эту боль означает искание нереального, и от этого возникает недовольство. Не существует способа устранить состояние недовольства. Осознавать это недовольство означает осознавать то, что есть, и в полноте этого осознания существует состояние, которое может быть названо довольством. Оно не имеет противоположного.

Из дома была видна долина; самый высокий пик далеких гор пылал в лучах заходящего солнца. Его скалистый массив, казалось, повис в воздухе, освещенный откуда‑то изнутри; а из комнаты, которая становилась все темнее, красота этого света представлялась безмерной.

Это был моложавый человек, страстно жаждущий и ищущий.

«Я прочел несколько книг по религиозным вопросам и религиозной практике, о медитации и разных методах достижения высочайшего. Одно время меня привлекал коммунизм, но довольно скоро я увидел, что это регрессивное движение, хотя к нему примкнуло много разумных людей. Меня тянуло и к католицизму, мне нравились некоторые его доктрины, и в течение известного периода я думал стать католиком. Но однажды, беседуя с весьма ученым прелатом, я неожиданно обнаружил, насколько католицизм близок к тюрьме коммунизма. Во время моих странствований в качестве матроса одного из туристских кораблей я приехал в Индию и провел там почти год. Я думал стать монахом; но это связано с уходом от жизни и выглядит чересчур идеалистичным и нереальным. Я делал попытки жить в одиночестве с целью заниматься медитацией, однако из этого ничего не вышло. После всех этих лет мне по‑прежнему кажется, что я совершенно не способен контролировать свои мысли. И вот, чтобы обсудить этот вопрос, я и пришел к вам. Конечно, у меня есть и другие проблемы, например, секс и прочее; но если бы я полностью овладел мыслями, я смог бы справиться и со своими жгучими желаниями и побуждениями».

— Приведет ли контроль над мыслями к успокоению желаний? Не вызовет ли он лишь их подавление, которое, в свою очередь, послужит причиной появления других, более глубоких проблем?

«Вы, конечно, не утверждаете, что надо уступать желаниям? Желание — это путь мысли; поэтому, делая попытки контролировать мысль, я надеялся покорить и желание. Желания должны быть подавлены или сублимированы; но и в этом случае, если мы их сублимируем, они должны быть прежде всего подчинены. Большинство учителей настаивают на том, что нужно выйти за пределы желаний; для этого они предлагают различные методы».

— Оставим в стороне то, что говорят другие; что думаете вы? Может ли один контроль над желаниями разрешить многочисленные проблемы, связанные с желаниями? Принесет ли подавление или сублимирование желания понимание его, освобождение от него? С помощью любого вида занятости, загруженности, будет ли она носить религиозный или любой иной характер, ум можно дисциплинировать в течение всего дня. Но загруженный ум — это не свободный ум. А только свободный ум может осознать творческое состояние, пребывающее вне времени.

«Разве свобода не проявляется в том, что мы выходим за пределы желания?»

— Что вы понимаете под выходом за пределы желания? «Для достижения своего личного счастья, а также для достижения высочайшего необходимо освободиться от власти желаний и не быть захваченным в их хаос и смятение. Но для того чтобы желание находилось под контролем, нужна какая‑то форма подчинения. Вместо того чтобы гоняться за обычными жизненными приманками, само это желание может заняться поисками высочайшего».

— Вы можете изменить объект желания и вместо приобретения дома накапливать знания, вместо низшего стремиться к наивысшему; но разве все это не продолжает оставаться проявлением желания? Вы можете не стремиться к признанию со стороны мира, но желание достичь небес — это по‑прежнему поиски награды. Желание постоянно ищет своего осуществления, достижения; имен, но это движение желания необходимо понять, а не убегать от него. Если не понять пути желания, то контроль над мыслью имеет весьма малое значение.

«Но я должен вернуться к тому, с чего начал. Даже для понимания желания необходимо сосредоточение, а в этом и заключаются все мои трудности. Мне кажется, я не в состоянии контролировать свои мысли. Они постоянно блуждают по сторонам, взгромождаясь друг на друга. Нет ни одной мысли, которая господствовала бы над другими и была устойчивой среди них».

— Ваш ум подобен машине, которая работает день и ночь; он постоянно болтает, он вечно чем‑то занят, и во сне, и в бодрствующем состоянии. Он всегда спешит; он так же неспокоен, как море. Одна часть этого запутанного и сложного механизма пытается контролировать все его движения; отсюда возникает конфликт между противоположными желаниями и стремлениями. Одну часть ума можно назвать высшим «я», другую — низшим «я»; но и та, и другая часть находятся в поле ума. Действия и реакции ума, мысли совершаются почти одновременно и почти автоматически. Весь этот процесс, сознательный и подсознательный, процесс принятия и отрицания, приспособления и стремления освободиться, совершается чрезвычайно быстро. Следовательно, вопрос не в том, каким образом контролировать этот сложный механизм, так как контроль вызывает трение и напрасный расход энергии, а в том, можно ли умерить скорость этого слишком быстрого ума.

«Но каким образом?»

— Позвольте заметить, сэр, что вопрос совсем не в том, «каким образом» это сделать. Если мы спрашиваем «как», то мы будем иметь дело с результатом, с концом, а это не имеет большого значения. Когда результат достигнут, начнутся новые поиски, погоня за другой целью, с новыми страданиями и конфликтами.

«Но что же тогда делать?»

— Правильно ли вы ставите вопрос? Вы не стараетесь раскрыть для себя самого истинность или ложность процесса уменьшения скорости движения ума, но вас интересует получение результата. Получить результат сравнительно легко, не правда ли? Возможно ли для ума уменьшить свою скорость; но так, чтобы при этом не применять никаких тормозов?

«Что вы понимаете под словами „уменьшить скорость“?»

— Когда вы едете в автомобиле с очень большой скоростью, тогда местность, мимо которой вы проезжаете, мелькает перед глазами. Но когда вы едете совсем медленно, вы в состоянии детально рассмотреть и деревья, и птиц, и цветы. Самопознание приходит, когда ум замедлил скорость своей деятельности, свои движения, но это не означает, что вы должны заставить ум двигаться медленно. Любое принуждение порождает противодействие; нельзя зря расходовать энергию на ослабление деятельности ума. Ведь это так, не правда ли?

«Мне кажется, я начинаю понимать, что усилие, которое человек делает для того, чтобы контролировать мысль, есть напрасная трата энергии, но я не понимаю, в чем состоит то, что надо делать».

— Мы еще не подошли к вопросу о действии, не правда ли? Мы стараемся осознать, что для ума важно совсем замедлить свои движения, но мы не рассматриваем вопрос, каким образом это осуществить. Может ли ум совсем замедлить свои проявления? Когда это происходит?

«Не знаю. Я никогда до сих пор об этом не думал».

— Не заметили ли вы, сэр, что когда вы наблюдаете за чем‑то, ум замедляет свои движения. Когда вы наблюдаете за этой машиной, которая спускается вниз по дороге, или очень внимательно смотрите на какой‑либо физический объект, не действует ли ваш ум более медленно? Когда вы внимательно смотрите, наблюдаете, тогда этот процесс замедляет деятельность ума. Рассматривание картины, изображения, какого‑либо объекта способствует успокоению ума; то же происходит и при повторении одной и той же фразы. Но в этом случае первенствующее значение приобретает сам объект или фраза, а совсем не замедление движения ума и то, что благодаря этому раскрывается.

«Я внимательно слежу за тем, что вы разъясняете, и сознаю тишину ума».

— Наблюдаем ли мы когда‑нибудь по‑настоящему или ставим между наблюдающим и тем, что он наблюдает, экран различных предрассудков, ценностей, суждений, сравнений, обвинений?

«Но ведь почти невозможно обойтись без этого экрана! Не думаю, чтобы я был способен наблюдать безупречным образом».

— Позвольте вам сказать следующее: не блокируйте себя словами или умозаключениями, позитивными или негативными. Возможно ли наблюдение без этого экрана? Говоря иными словами, существует ли внимание, если ум занят? Только незанятый ум может наблюдать. Движения ума замедленны, он бдителен, он полон настороженности; а это и есть внимание незанятого ума.

«Я начинаю переживать то, о чем вы говорите, сэр».

— Пойдем несколько дальше. Если вы не производите оценок, если отсутствует экран между наблюдающим и тем, что он наблюдает, разве тогда будет существовать разделение между ними? Разве наблюдающий не есть то, что он наблюдает?

«Боюсь, что я не уловил вашу мысль».

— Алмаз нельзя отделить от его свойств, не правда ли? Чувство зависти нельзя отделить от того, кто его переживает, хотя существует иллюзорное разделение, которое питает конфликт, а ум оказывается в плену этого конфликта. Когда такое ложное разделение исчезает, тогда существует возможность свободы — и лишь тогда ум становится безмолвным. Когда переживающего больше нет, только тогда существует творческое движение реального.

 

КОНТРОЛЬ МЫСЛИ

 

Тонкая и едкая пыль поднималась при любой скорости и проникала внутрь машины. Хотя было совсем рано, и до восхода солнца оставалось один‑два часа, воздух был уже теплый, сухой, свежий и приятный. По дороге встречались повозки, запряженные волами. Возницы дремали, а волы медленно, никуда не сворачивая, возвращались в свои деревни. Иногда повозок было две или три, иногда целый десяток, а однажды попалось даже двадцать пять — длинная вереница со спящим возницей и единственной керосиновой лампой при головной повозке. Машина должна была съезжать с дороги, чтобы их объехать, вздымая горы пыли, а волы, ритмично позванивая колокольчиками, продолжали идти вперед, не сворачивая в сторону.

После целого часа непрерывного движения все еще было темно. Деревья стояли темные, таинственные и ушедшие в себя. Дорога стала мощеной, но более узкой; любая шедшая навстречу повозка означала еще большую пыль, более сильный звон колокольчиков и еще большее количество повозок, идущих сзади. Мы двигались прямо на восток; вскоре начался рассвет, мглистый, мягкий и лишенный теней. Это не был прозрачный рассвет с яркими сверкающими каплями росы, но один из тех утренников, которые предвещают наступающую жару. И, однако, как он был прекрасен! Далеко отсюда были горы, их еще нельзя было видеть, но уже чувствовалось, что они там, великие, холодные, свободные от оков времени.

Дорога миновала разнообразные деревни; одни из них — чистые, правильно расположенные, в хорошем состоянии; другие — грязные, полные нищеты и деградации. Мужчины направлялись к полям, женщины к колодцам, а дети кричали и смеялись на улицах. На несколько миль простирались государственные фермы; там были тракторы, пруды, где разводили рыбу, и опытные сельскохозяйственные школы. Мимо нас прошла новая машина с мощным двигателем, в ней сидели богатые, упитанные люди. Горы были еще далеко, и земля была щедрой. В нескольких метрах дорога пересекала высохшее русло реки, автобусы и повозки проделали там колею. Зеленые и красные попугаи перекликались друг с другом во время своего хаотичного полета; пролетали и более мелкие птицы, золотистые и зеленые, а также белоснежные птицы рисовых полей.

Но вот дорога вышла из равнины, и начался подъем. Бульдозеры расчищали густые заросли у подножья горы, а вместо них на целые мили сажали фруктовые деревья. Машина продолжала подниматься; холмы сменились высотами, покрытыми каштановыми деревьями и соснами; сосны были стройные и прямые, а каштановые деревья были густо покрыты цветами. Теперь можно было увидеть бесконечные долины, простирающиеся внизу, а впереди снежные пики.

Наконец, сделав петлю, мы поднялись к самой вершине, и перед нами предстали горы, ясные и сверкающие. Они находились в шестидесяти милях отсюда; в промежутке лежала огромная синеющая долина. Горы тянулись почти на двести миль, заполняя горизонт от одного края до другого; поворачивая голову, мы могли обозревать их в оба конца. Это было нечто необыкновенное! Промежуток в шестьдесят миль, казалось, исчез, остались лишь эта мощь и уединение. Снежные пики, — а некоторые из них превышали двадцать пять тысяч футов, — имели имена богов, ибо здесь жили боги, и люди, совершая дальние паломничества, приходили сюда поклониться им и умереть.

Он рассказал, что получил образование за границей и в прошлом занимал высокий пост в правительстве. Но более двадцати лет назад он принял решение отказаться от мирских дел с тем, чтобы провести в медитации оставшиеся дни своей жизни.

«Я практиковал разные системы медитации, — продолжал он, — пока не приобрел полного контроля над мыслями; и это вызвало появление некоторых психических сил и господство над собой; тем не менее, один из моих друзей привел меня на вашу беседу, на которой вы отвечали на вопрос о медитации. Вы говорили, что медитация в том виде, как ее обычно практикуют, есть одна из форм самогипноза, культивирование желаний, спроецированных нашим „я“, как бы ни были они облагорожены. Сказанное вами поразило меня своей истинностью, и я решил с вами встретиться. Так как я всю свою жизнь посвятил медитации, то надеюсь, мы сможем рассмотреть вопрос достаточно глубоко.

Мне хотелось бы начать с короткого рассказа о том, каков был путь моего развития. Из всего прочитанного я уяснил, что необходимо быть полным хозяином своих мыслей. Для меня эта задача была чрезвычайно трудной. Сосредоточение в процессе работы по службе в корне отличается от приведения ума в состояние равновесия и от обуздания всего процесса мысли. Как указано в книгах, человек должен крепко держать в руках вожжи контролируемой мысли. Мысль не может приобрести остроту проникновения в многочисленные иллюзии до тех пор, пока она не будет находиться под контролем, под управлением. Вот в этом состояла моя первая задача».

— Позвольте спросить, если это не нарушит вашего изложения, разве контроль над мыслью — это первая задача?

«Я слышал о том, что вы говорили во время беседы по поводу сосредоточения. Но если позволите, мне хотелось бы сначала рассказать о своем опыте, а потом уже перейти к существенно важным вопросам, связанным с ним».

— Как вам будет угодно, сэр.

«С самого начала я чувствовал неудовлетворенность своей служебной деятельностью, и мне не было трудным оставить много обещающую карьеру. Я прочел большое количество книг по вопросам медитации и созерцания, включая писания многих мистиков, как восточных, так и западных; и мне казалось очевидным, что контроль над мыслью — это самое важное. Но для этого потребовались значительные усилия, постоянные и целенаправленные. По мере того, как я продвигался вперед в медитации, у меня появились многие переживания; были видения Кришны, Христа и некоторых индийских святых. Я стал ясновидящим и начал читать мысли людей; приобрел также и другие сиддхи, или психические силы. Я шел от одного переживания к другому, от одного видения с его символическим значением к другому, от отчаяния к наивысшей форме блаженства. У меня появилась гордость завоевателя, гордость человека, который стал господином самому себе. Аскетизм, власть над собой порождают чувство силы, а оно питает тщеславие, ощущение мощи, уверенность в себе. Я пребывал в полноте всего этого; и хотя я уже много лет слышал о вас, гордость от сознания своих достижений мешала мне прийти на ваши беседы. Однако мой друг, тоже саньяси, настойчиво требовал, чтобы я пришел. И вот то, что я услышал, вызвало во мне смятение. А я давно уже полагал, что нахожусь вне смятения! Такова вкратце история моей жизни в медитации.





Поделиться с друзьями:


Дата добавления: 2016-12-05; Мы поможем в написании ваших работ!; просмотров: 229 | Нарушение авторских прав


Поиск на сайте:

Лучшие изречения:

Лаской почти всегда добьешься больше, чем грубой силой. © Неизвестно
==> читать все изречения...

759 - | 701 -


© 2015-2024 lektsii.org - Контакты - Последнее добавление

Ген: 0.011 с.