Туську водили в оперу. Оттуда она вернулась сонная и задумчивая.
— Что-нибудь понравилось?
— Да-а… - (Сладкая дремотная улыбка из-под чёлки). – Когда все петь перестают и только музыка остаётся… И ещё – человек там один. Который перед началом палкой стучит: раз, два, три! – три раза. Это – призрак оперы, да?
— Откуда ты знаешь про призрак оперы?
— Не помню… Мне кажется, все про него знают. Ты разве не знаешь?
— Хм… Я что-то слышала, да. Кажется. Но, откровенно говоря, не знаю подробностей… Это что – призрак, который живёт в оперном театре?
— Ну, да.
— В каждом оперном театре – свой призрак оперы?
— Не в каждом. Только в старых. Куда надо приходить в платье, чтобы было, как стулья.
— Платье – как стулья?
— Да. – (Расправляет своё бархатно-вишнёвое театральное платьице, потом проводит ногтем по бархату и с удовольствием смотрит на вздыбившуюся тонкую дорожку). – Вот как моё, например. В других там нельзя. То есть, можно, но неприлично.
— Ага. Ясно. И что он там делает, этот призрак?
— Ну.. живёт. Смотрит, чтобы всё было в порядке. Если кто конфету стал разворачивать, когда уже всё началось, он эту конфету – раз!..
— …И в глотку ему забивает, на фиг! – гогочет Костик.
— Не-ет, - морщится Туська.- Просто берёт…хватает из рук эту конфету и на пол кидает, под стулья. А темно же, а конфета – то – тоже тёмная, вся в шоколаде… Её и не найдёшь! Или если кто разговаривает во время оперы, он тогда сзади тихо подходит… подходит и – раз! – железным таким….
— Когтем! Как у Фредди Крюгера! – радуется Костик.
— Не-ет. Не когтем. Знаешь – чем? Веером.
— Железным веером?
— Да. У него специальный веер такой. Не для обмахивания, а для тыканья. Железный. С пикалками такими… то есть с пилками…
— С пилками?! Ужас какой!
— Ой, не с пилками, нет. С пиками. Такие маленькие пики, но острые. Кто разговаривает, он тем – раз! – в бок этим веером. Не до крови, конечно. Но больно. Чтобы знали. Или кто не разговаривает, а, наоборот, спит. Он им тоже тыкает, чтобы разбудить. А кто хорошо слушает, он тем, наоборот… погромче делает.
— Погромче – что? Звук?
— Ну, да. А то они поют, поют на сцене, а ни одного слова не понятно. Я знаешь, как слушала! – а всё равно не поняла, потому что мы высоко сидели, туда музыка доходит, а слова не доходят, все внизу остаются. А был бы Призрак Оперы, он бы сделал погромче, чтобы слышно было. И бинокль бы отрегулировал. А то мы взяли бинокль специальный, бабушкин, а он ничего не показывает, вообще… Только ещё хуже в сто раз!
— Туська, тебе нужно ходить в такие залы, где усилители и экраны… Чтобы всё было видно и слышно.
— Не-ет. С экранами не интересно. Какая же это опера? Это всё равно что кино. Нет. Лучше, когда не экраны, а когда Призрак. – (Мечтательно) Его бы все боялись!
— Кто – все?
— Ну, все. Зрители чтобы боялись. Тогда им не так скучно будет. Артисты чтоб боялись.
— Точно! – радуется Костик. – Так какой-нибудь тенор пустит петуха, а Призрак – раз! – и тут как тут со своим веером.
— Какого ещё петуха? – оживляется Туська. – Живого?
— Да нет, это выражение такое. Когда кто-нибудь, не дай Бог, сфальшивит, Призрак – раз! – и веером ему под ребро…
— Нет! – Туська окончательно просыпается и широко раскрывает загоревшиеся вдохновением глаза. - Тогда Призрак превращается в чёрного кота и начинает его за кулисами передразнивать: мя-а-ау! мя-а-а-аыу! А поймать его нельзя же никак, он ведь невидимый и при этом ещё чёрный!
— Точно! – Я заражаюсь её вдохновением. - И ещё он портит декорации и костюмы в современных постановках. Потому что признаёт только хорошие классические трактовки. А если свадьба Фигаро, по замыслу режиссёра, происходит в сауне пятизвездочного отеля или, допустим, в сумасшедшем доме, Призрак устраивает всё так, что..
— Что режиссёр сам попадает в сумасшедший дом, в самый натуральный! – хохочет безжалостный Костик. - Вот там пусть и ставит и «Свадьбу Фигаро», и всё, что захочет! А Призрак тем временем злорадно хохочет: ха!ха!ха! - и выпивает за кулисами.. с этим.. кто эту самую «Свадьбу»-то сочинил?
— Моцарт, если мне память не изменяет.
— Вот-вот! С Моцартом.
— И с Сальери! – неожиданно выдаёт Туська.
— Вот именно. Ещё лучше. Не троих.
…Втроём они пьют из высоких призрачных бокалов, глядя сверху, с колосников, как суровые санитары ведут под руки режиссёра, а тот злобно мяукает на весь театр и топорщит усы, пока протрезвевшие с перепугу монтировщики спешно ставят новые декорации в строго классическом духе. Призраку Оперы на вид лет шестьдесят или немного больше. Он мал ростом, слегка полноват, плешив и раздражителен, хотя, безусловно, справедлив. Когда нет спектакля, он ходит по театру запросто, в мятых панталонах, заштопанных чулках и замасленном камзоле поверх голландской кружевной рубашки, вытертой до дыр. В день премьеры он одет с иголочки, как подобает, в бархатно-вишнёвый, под цвет театральных стульев, кафтан, в напудренный парик, подвязанный чёрной бархатной лентой… Раздаётся три удара в пол, за ними – скрежет невидимого железного веера, зал благоговейно замирает, и начинается увертюра.
