Параллельно разногласиям относительно того, что анализ является или должен являться опытом, а не обучением, существуют значительные расхождения по поводу того, как следует структурировать этот опыт.
Фирц (1977) указывал на парадокс в анализе, который заключается в том, что формализованная структура служит фоном для ускользающего и текучего психического содержания. Структура анализа облегчает сдвиг, при котором процесс становится менее периферийным и более центральным в жизни пациента. Это включает регулярность встреч, подобающую обстановку и согласованную плату — факторы, относительно которых нет рм ногласий между сторонником КСС, таким как Фирц, и группой ДВ.
Ключевой и неизменный аспект аналитической структуры можно определить с помощью вопроса: кушетка или кресло? Юнг возражал против предложения Фрейда, чтобы пациенту была предоставлена кушетка, за которой сидел бы аналитик, и это было связано с тем, какое внимание Юнг уделял равноправию и взаимности. Необходимость того, чтобы аналитик и анализируемый сидели, причем лицом к лицу, является центральным моментом для КСС, и здесь подчеркивается активное участие аналитика. Например, Адлер (1966) возражал против того, чтобы пациент ложился на кушетку, в силу ряда причин (если только пациент не очень взвинчен и напряжен" (с. 27), и поэтому ему необходимо расслабиться). Он чувствовал, что кушетка подчеркивает пассивность пациента; создается впечатление, что над ним проводится какая-то операция. Кушетка позволяет пациенту говорить о себе "в искусственной манере". Кроме того, кушетка мешает пациенту, по мнению Адлера, построить мост через пропасть, которая отделяет его от аналитика. Самое главное, кушетка дает пациенту возможность рассматривать свои переживания во время анализа как нечто отрезанное от его повседневной жизни. Если люди сидят лицом к лицу, создается более живая ситуация, и пациенту становится труднее использовать аналитика как фигуру, на которую он может навешивать свои проекции, не проверяя, в какой степени они реальны" (там же, с. 27-28).
Высказываясь в пользу кушетки, Фордхам (1978) сделал ряд замечаний, которые отстаивают диаметрально противоположную линию. В начале Фордхам говорит о том, что Юнг слишком буквально понимал значение коммуникации лицом к лицу. Далее Фордхам указывал, что несмотря на то, что кушетку ранее использовали врачи, это не означает, что теперь она таким же образом используется при анализе. Кушетка действительно подчеркивает, что пациент — это действительно пациент, которому нужно лечение, и, что важно, анализ — не повод для светского общения, имеющее отношение только к межличностному. С точки зрения аналитика, ему нет необходимости делать вид, что поддерживается абсолютное равенство с пациентом и в то же время профессиональное отношение.
По мнению Фордхама, справедливо, что кушетка — это не "естественный" фактор; но в таком случае и сам процесс анализа тоже не является таковым. Поведение сексуального или агрессивного направления запрещено, и это само по себе изменяет ощущение "естественности". Поэтому беспокоиться о том, что кушетка разрушит то, что является "естественным и человеческим" означает слишком раздувать уже решенный вопрос. По мнению Фордхама, не всегда желательно, чтобы пациент видел аналитика. С точки зрения пациента, ему иногда нужно почувствовать себя в одиночестве или исследовать что-то без вторжения извне. Или же пациент с полным основанием может пожелать раскрепощения. Конечно, пациент на кушетке может повернуться, чтобы посмотреть на аналитика, и в любом случае он видит его, когда приходит и уходит.
В своей собственной практике я все же использую кушетку и ставлю свое кресло у изголовья кушетки, а не за нею. Тогда пациент может смотреть на меня или в сторону; я тоже могу смотреть прямо перед собой или встречаться взглядом с пациентом или, если мне захочется, просто наблюдать. Кушетка не обязательна, и для некоторых пациентов, которые приходят не часто, я не стремлюсь ее применять. Я склонен согласиться с Фордхамом в том, что стереотип молчаливого холодного аналитика, сидящего за кушеткой, возможно, является историческим анахронизмом, даже для психоанализа.
Самое главное, указывал Фордхам, нет никаких оснований утверждать, что аналитик теряет контакт с пациентом, когда тот находится на кушетке. По мнению Фордхама, следить за реакцией (что составляет оперативную часть контрпереноса, и что связывает аналитика с пациентом) легче, когда пациент использует кушетку.
В этой полемике можно увидеть нечто большее, чем спор о мебели. Центральным моментом здесь является отношение к переносу инфантильного происхождения и к регрессии. Те, кто использует кушетку, работают с ними серьезно; те, кто использует кресло, возможно, стараются растворить их.
В психоанализе было меньше споров. Но Ферберн высказался в 1958 г. против использования кушетки, говоря, что он перестал использовать кушетку в своей практике. Ферберн почувствовал, что использование кушетки при анализе — это анахронизм, восходящий к тем дням, когда Фрейд работал с гипнозом, и который кроме того имеет отношение к тому, что Фрейд не любил, чтобы на него пристально смотрели. По словам Фср берна,
"методика кушетки в результате дает совершенно произвольное навязывание пациенту несомненно травматической ситуации, неизбежно рассчитанной на, то, чтобы воспроизводить такие травматические ситуации детства, как, например, ситуация, навязываемая младенцу, которого оставляют плакать одного в коляске, или ребенку, который оказывается в изоляции в своей кровати во время первичной сцены" (цит. по Jackson, 1961, с. 37).
Другими словами, использование кушетки не "нейтрально", и Ферберн подозревает, что ее использование во многом связано с защитной реакцией аналитика и с его желанием защититься от требований пациента. Насколько мне известно, отказ Ферберна от кушетки не был широко принят в психоанализе; несмотря на то, что для лечения меньшей интенсивности или продолжительности ее следует использовать очень осторожно, поскольку иначе может иметь место несдерживаемая регрессия.
Сравнивая далее КСС и ДВ, отметим второй процедурный момент, по которому имеются разногласия. Он связан с частотой сеансов. Вопрос стоит таким образом: если анализ определяется так, что он подразумевает или требует определенной интенсивности и продолжительности, то отсюда следует, что лечение, которое не соответствует этим требованиям, не может быть анализом. По крайней мере, так часто говорят сторонники ДВ; здесь спор идет об определении анализа, и аргументы часто сводятся к тавтологии (т.е. если анализ определяется как 4-5 сеансов в неделю, значит, только лечение такой частотности составляет анализ).
Похоже, что Юнг занимал гибкую позицию относительно частоты сеансов. Анализ требует, чтобы:
встречи с пациентом происходили как можно чаще. Я довольствуюсь максимум четырьмя консультациями в неделю. В начале синтетического лечения бывает неплохо расширить консультации. Затем я постепенно сокращаю их до двух часов в неделю, поскольку пациент должен учиться жить самостоятельно" (CW 16, para. 26).
Это подразумевает, что первые три из четырех стадий анализа у Юнга требуют частых визитов пациента, но затем, когда достигается стадия трансформации (синтеза), их число можно сократить. Часто говорится о том, что Юнг выступал за "каникулы" в ходе анализа.
Но какие пациенты были у Юнга? Он сам признавал, что у него была необычная практика ("особое сочетание"):
"новые случаи явно составляют меньшинство. Большинство людей уже имеют за плечами какую-то форму психотерапевтического лечения, с частичными или отрицательными результатами. Около трети моих случаев не страдают никакими клинически определяемыми неврозами, они страдают от бессмысленности и бесцельности своей жизни. Я не имел бы ничего против того, чтобы это называлось общим неврозом нашего времени. Добрых две трети моих пациентов — люди старшего возраста" (CW 16, para. 83).
Мне кажется, что пациенты, страдающие таким "общим неврозом", составляют еще большее число людей сейчас, чем когда об этом писал Юнг в 1929 г. Но практика с преобладанием людей старшего возраста, которые ранее проходили лечение, явно необычна.
Именно такие соображения привели сторонников ДВ к тому, что они стали настаивать на том, что высокая частота сеансов — необходимая предпосылка, если называть лечение анализом. Менее интенсивное лечение относится к типу психотерапии. Как и при психоанализе, была предложена некоторая форма компромисса, и теперь мы говорим об "аналитической психотерапии, когда описываем лечение, интенсивность которого меньше, чем аналитическая, но методология и цели которого являются аналитическими (ср. Paolino, 1981, с. 22-48 о психоаналитическом сравнении).
Но определения анализа не обязательно имеют отношение к частотности сеансов, хотя частотность может иметь к этому отношение. Если даже мы примем определение анализа как "выявления и раздробления сложных структур и образов на их компоненты, т.е. архетипические формы и модели взаимодействий эго-архетипа" (протокол дискуссии в Обществе Аналитической Психологии, 1966), то и тогда нам все равно придется думать о том, можно ли достичь этого, работая с частотностью сеансов, например, раз в неделю. Приведенное выше определи ние можно использовать по-другому. Вместо того, чтобы опре делить весь процесс в целом, можно использовать это определение для того, чтобы указать те части психотерапии в целом, которые являются особенно аналитическими. Таким образом, мы будем говорить о проведении анализа в один из моментов сеанса или в течение одного из периодов длительного лечения. Отсюда следует, что в большинстве случаев, но не во всех, чем больше сеансов возможно, тем больше пространство для собственно анализа. Оговорку сделать необходимо, поскольку анализ в том виде, в каком мы его только что определили, может иметь место в течение однократного собеседования, а длительное и интенсивное лечение может быть поддерживающим, а не аналитическим.
Такие вопросы — это нечто большее, чем игра с числами. Их следует рассматривать наряду с такими идеями, как утверждение ^Маттун в обзоре аналитической психологии о том, что "частота юнгианских сеансов составляет один или два раза в неделю" (1981, с. 228). Как и с вопросом о кушетке-против-кресла, вопрос частоты можно рассматривать как символ глубоких идеологических различий.
