Причиной душевной скорби может стать не только смерть кого-то из близких. Другая вполне вероятная причина - конец отношений - реже осознается, но зачастую переживается не менее болезненно. Все матери, без исключения, переживают подобный траур: по мере того, как дочь становится старше, она все больше и больше отдаляется от матери, и, в конце концов, они обе должны отказаться от тех отношений, что связывали их, пока дочь была младенцем, ребенком или подростком.
Отказ от всевластия
Возможно, еще никто не задумывался о том, к чему приводит употребление во французском языке, да и во многих других языках слова «ребенок» для обозначения еще не ставшего взрослым человека и одновременно - потомства. И когда мать говорит, что сейчас придут ее дети, заранее мы не можем с уверенностью сказать, кто появится перед нами в следующую минуту: малыш или взрослый человек, который сам, в свою очередь, уже стал родителем.
Такая путаница кому-то может показаться забавной, если только она не приводит к разрушительным последствиям в отношениях между поколениями, и особен-
но между матерью и дочерью, учитывая ту близость, которая их связывает, и идентификацию дочери. Если мать продолжает воспринимать свою взрослую дочь так, будто она по-прежнему маленькая девочка, существует серьезный риск, даже если дочери удалось установить в отношениях с матерью некоторую дистанцию, что ей придется полностью отказаться от таких взаимоотношений, ставших невозможными в ее возрасте. Помыкающая дочерью и вызывающая у нее раздражение мать вынуждает дочь предпринимать все возможные шаги, чтобы уклониться от переставших быть справедливыми отношений. Необходимым условием для сохранения длительных и прочных отношений между матерью и дочерью, которые прекратить может только смерть, является психическая подвижность матери, которая обязана отказаться от своего реального или предполагаемого всемогущества и от своего влияния на дочь, вплоть до противоположной ситуации, когда дочь становится независимой, а мать начинает зависеть от нее.
Но любой матери трудно принять подобную модель отношений, особенно, если она привыкла отдавать, а теперь оказывается в положении человека, которому отдают (или, можно даже сказать, дарят свое время - «единственная очевидная мера наших чувств», как замечает Пьеретт Флетьо в повести «Фразы слишком коротки, дорогая» о последних днях жизни ее матери). В этом варианте возможность для маневрирования у дочери становится слишком узкой: в лучшем случае она может прибегнуть к смеху и юмору, в худшем — эмоционально отдалиться от матери или попросту сбежать. Если только она не замкнется в себе и не застынет навсегда в состоянии маленькой девочки, неспособной разрубить узел этих отношений, что необходимо для продолжения отношений с матерью. Иначе амбивалентные отношения возобладают, а за поддержку и зависимость от матери
придется расплачиваться чувством ненависти, вины и самопожертвованием.
Что это значит - быть родителем ребенка, который стал взрослым, когда он больше не нуждается ни в заботе, ни в защите, его не нужно больше воспитывать, ни тем более перевоспитывать? Что означает «быть родителем ребенка», который больше не нуждается в своих родителях, но считается одним из самых больших достижений в жизни? Эту проблему крайне редко освещают как художественные произведения, так и специализированные научные или научно-популярные труды, предназначенные для широкой публики. Впрочем, в большинстве семей родителям приходится смириться с этой ситуацией, так как если ничто ее не прерывает, она длится гораздо дольше, чем собственно детство. Каждый справляется с ней, как может. Идеальная модель поведения отсутствует, в то время как существует множество представлений относительно младенческого возраста, когда у детей (и особенно у дочерей) возникает желание завести ребенка, и они будут вести себя, как их мать обходилась с ними, но - никогда «как мать со своим взрослым ребенком».
Цветан Тодоров превосходно описал этот «парадокс родительской любви»: «Любовь родителей к своему ребенку представляет собой нечто парадоксальное в самой своей основе. Если отец и мать любят ребенка, они должны желать, чтобы он стал самостоятельной личностью, которая впоследствии не будет нуждаться в них. «Успешная» родительская любовь в результате, как бы это не было болезненно, должна отдалить от них собственное дитя. Индивидуальная память, несмотря на то, что в человеке все еще до некоторой степени присутствует животное начало, не позволяет ему испытать прекрасный опыт разделения и чувство общности по отношению к детям (например, мать-обезьяна по прошествии некоторого времени перестает отличать своих детенышей
от чужих). Этот парадокс человеческой родительской любви сказывается в том числе, когда ребенок становится взрослым, и потребность в поддержке сменяется у него потребностью в самопознании. Родители часто оказываются лишены благодарной роли защитника и не получают той благодарности, которая могла бы стать основой для сохранения их собственного психического равновесия. Именно в этом и состоит синдром «пустого гнезда». В наиболее благоприятных случаях отношения взаимности приходят на смену предшествующим асимметричным отношениям, но нельзя сказать, что это равноценная компенсация. Потеря детей по той причине, что они перестают быть детьми в определенном смысле, невосполнима. Общность с ребенком уже никогда больше не будет такой, как в детстве».
Художественные произведения (как мы в этом убедились на различных примерах: «Пианистка», «До конца», «Осенняя соната» и т.д.) очень точно передают состояния матерей, которые не желают изменяться и жаждут, чтобы их дочери навсегда оставались маленькими девочками, которых они буквально уничтожают или душат своей любовью, провоцируя бесконечные кризисные ситуации - излюбленные темы мастеров кино или слова. К счастью, реальность, похоже, более разнообразна, нежели художественный вымысел. Если матери все-таки удается преодолеть собственное сопротивление, то лишь ценой внутреннего психического, иногда болезненного переустройства. Тогда мать получает возможность выстроить такие отношения с дочерью, которые, не перечеркивая прошлого, позволяют установить компромисс с настоящим и сохранить их достаточную пластичность, и они никогда не станут тягостными. Случается, что дочери, став женщинами, сами могут преподать матери урок и наставить ее на путь истинный. Именно об этом рассказывает Франсуаза Малле-Жорис в романе «Двойное признание», создав портрет своей престарелой и деспотичной матери,
от которой она, став матерью в свою очередь, сумела освободиться. С достойным подражания спокойствием она смогла избавиться от подавляющего влияния матери, дарившего в их отношениях долгие годы.
Но этот путь слишком сложный и подходит далеко не всем. Если мать должна отказаться от своего превосходства, она не может сохранять свою приоритетную роль в старении, иначе может возникнуть это «смешное соперничество», о котором рассказывает Пьеретт Флетьо («Фразы слишком коротки, дорогая»): «Я старею», — говорит она. «Я - тоже», — возражаю я. — В ответ она пожимает плечами: «Ну и что?» — и вот я уже в ярости. Вскоре мы разыгрываем новую версию старой сказки. «Свет мой, зеркальце, скажи, кто на свете всех старее, всех несчастней и дряхлее? Моя мать или я?». Вот почему дочерям так редко удается найти и показать своей матери способ, а тем более потребовать от нее, иногда даже путем угроз или шантажа, чтобы она изменила свое поведение. Не говоря о том, что существуют случаи старческого невротизма, когда, как особо подчеркивает Франсуаза Дольто, матери «предаются своим танцам, как ведьмы в «Макбете» — наглые, извращенные и развращающие тех, кто вынужден из вежливости терпеть их и почитать вместе с ними все их мертвые ценности».
«Драма старения», как замечает Ц. Тодоров, «состоит не только в том, что вы нуждаетесь в других, сколько в том, что другие не нуждаются больше в вас». И дочери, видя, как стареет их мать, должны приложить немало усилий, чтобы освободиться от своей зависимости и отказаться признавать материнское превосходство, какие бы формы оно не принимало. Пьеретт Флетьо рассказывает («Фразы слишком коротки, дорогая»), как ее стареющая мать, рассматривая свою прическу, настойчиво просит «вернуть ей женственность». «Она просит об этом, конечно, иносказательно, в завуалированной фор-
ме, что меня так раздражает и умиляет одновременно, и подвергает мое сердце суровому испытанию, все сильнее затягивая меня в быстро закручивающуюся эмоциональную воронку». Какой бы ни была мать — «матерью в большей степени, чем женщиной», или «женщиной в большей степени, чем матерью», или ни той и ни другой, или она совмещает в себе оба типа, рано или поздно она будет нуждаться в своей дочери, а та перестанет нуждаться в ней. Ребенку трудно себе представить, что его родители когда-то сами были детьми, и также трудно вообразить, что они будут когда-нибудь старыми, то есть что асимметричные отношения матери и дочери перевернутся и станут полностью противоположными, от чего «выиграет», если так можно выразиться, дочь, ставшая независимой от матери, когда мать, напротив, все больше испытывает потребность в ней.
Отказ от восхищения
Когда «власть» (к слову, абсолютно относительная) переходит в руки дочери, добавляется еще одно испытание: дочь (снисходительно, с восхищением или ужасом) должна будет наблюдать, как физически дряхлеет материнское тело и, может быть, даже как мать впадает в старческий маразм. Если и мать, и дочь доживают до этой поры, дочери крайне редко удается избежать этого печального опыта, и зачастую ей приходится наблюдать, как прямо на глазах стареет и деградирует ее мать. Такой переход к состоянию дряхлости вызывает, хотят ли они обе того или нет, ощущение реальной утраты и скорбь по тем отношениям, которые связывали их ранее.
«Я досконально знала ее тело, знала, что когда вырасту, я стану ею», — пишет Анни Эрно о своей матери в романе «Женщина». Все дочери рассматривают материнское тело, так как в нем, словно на карте, записано
будущее развитие их собственных тел. Иногда чувство стыда, которое они испытывают, бывает двояким, потому что тело матери, каким бы оно ни было любимым или даже боготворимым в детстве, всегда остается сакральным, но при этом со временем оно может стать не менее отталкивающим. «Когда я увидела половые органы моей матери, я была потрясена», — признается Симона де Бовуар в романе «Очень легкая смерть». Женщины, которые вынуждены заботиться о своей стареющей и дряхлеющей матери, иногда сталкиваются с тем, что испытывают отвращение к ее телу, хотя совершенно не обязательно в той же самой степени, в какой они восхищались им в детстве.
Признаки старения, которые не трогают у других престарелых людей, кажутся невыносимыми у собственной матери, по крайней мере, если дочь вообще их замечает, а не пытается закрывать на них глаза как Колетт Феллу в повести «Роза Галлика», посвященной последним годам жизни ее матери в Доме для престарелых: «Ужас разложения исходил от их деформированных членов, от их тусклых волос, от искривленных и липких пальцев, шелестящих или скрипучих голосов. Особенно разителен был контраст с моей матерью. Все это убожество не коснулось ее ни в малейшей степени. Я навсегда запомнила исходивший от нее аромат розовой воды или этих устаревших духов - смесь ванили, мускуса и гелиотропа, что так нравились дамам в тридцатые годы». Как действительно молча и безропотно вынести нечистоплотность, дурной запах, бесстыдство и даже эксгибиционизм, покорность в своей зависимости или даже озлобление?
Психическое старение наблюдать еще более тяжело: провалы в памяти, глухота, сто раз повторяемые одни и те же вопросы, так и остающиеся без ответов, забывание других людей, путаница в датах, а иногда вдруг поражающая ясность ума и неожиданно четкие воспоми-
нания. В фильме «Три цвета: Синий» (1993) Кшиштофа Кисловского главная героиня, которую сыграла Жюльетт Бинош, должна не только пережить смерть мужа и пятилетней дочери, погибших в автомобильной катастрофе, но и болезнь Альцгеймера, которой страдает мать, не узнающая больше своей дочери: «Это я, Жюли. - А! Жюли, подойди ко мне поближе. Мне сказали, что ты умерла, но ты хорошо выглядишь, такая молоденькая, совсем молоденькая, ты всегда была самой молодой, но теперь тебе тридцать лет. - Мама, я - не твоя сестра, а твоя дочь, мне тридцать три года. - Да, да. Я знаю, знаю. Я все прекрасно помню, я ничего не забыла. Ты хочешь мне что-то рассказать о твоем муже и доме, или, может, о себе самой? - Мама, мой муле и моя дочь погибли, у меня больше нет дома. - Ах, да, мне говорили. - До этой трагедии я была совершенно счастлива. Я очень любила их, а они любили меня, мама, ты меня слушаешь?»
Менее драматично, но так же нелегко дочь воспринимает мать, которая, по описанию Франсуазы Дольто, являет собой экстремальную картину регрессирующей старости, нуждающейся в неустанной опеке, так как человек страшится любых проявлении жизни, любого движения и любых эмоций, «будто такая жизнь означает только приближение конца». В таком состоянии мать все «драматизирует и предрекает несчастья самой себе и всем близким и стремится стать их главной заботой.
