— Почему я завел этот разговор чуть ли не на первой репетиции «Горя от ума»?—продолжал Константин Сергеевич через минуту молчания. — Потому что эту пьесу принято считать холодной по чувствам, рассудочной. А по небольшому этюду, разыгранному нами сегодня, вы чувствуете, какой она может быть горячей, темпераментной.
Представьте себе, как будут вести сцену Софья и Лиза, если предыдущая моя сцена с Софьей прозвучит в полную силу! А ну-ка, Лиза! (Обращаясь к В. Д. Бендиной.) «Ну вот у праздника...» — начинайте быстро, не раздумывая, имея камертоном лишь мое «Молчать!» И К. С. с такой опять силой обру-
шивает это слово на Лизу — Бендину, что она в полном отчаянии восклицает:
Ну вот у праздника! ну вот вам и потеха! Однако нет, теперь уж не до смеха; В глазах темно, и замерла душа; Грех не беда, молва нехороша.
Заразительность темперамента К. С. была так велика, что всегда талантливая на импровизацию В. Д. Бендина сумела передать нам в этих четырех строчках и крик отчаяния, и полуобморок («в глазах темно...»), и циничную истину, что «грех не беда, молва (подчеркнула она) нехороша!»
Отлично попала ей, как говорится, в той и А. О. Степанова, отвечая:
Да батюшка задуматься принудит:
Брюзглив, неугомонен, скор,
Таков всегда, а с этих пор... —
с особенным выражением сказала Степанова последние три слова в строчке
Ты можешь посудить...
И вся сцена барышни и служанки, смертельно напуганных, «согрешивших», стремящихся найти выход из создавшегося положения — избежать позорной ссылки в деревню, — вся сцена приобрела необычайно действенный, яркий характер.
И оценки Скалозуба и Чацкого зазвучали в словах Лизы и Софьи как поиски жениха, за кого бы поскорее замуж выйти!
А Станиславский им еще по ходу сцены подбрасывал: «Так ее, мерзавку, так!..» Это во время слов:
На что вам лучшего пророка? Твердила я, в любви не будет в этой прока Ни вовеки веков.
И далее Станиславский прямо-таки натравливал Софью и Лизу друг на друга: «А ну-ка я ее Чацким кольну...»
Но будь военной, будь он статский...
А затем подзуживая Софью: «Ох, дождется от меня когда-нибудь моя Лизанька порки...»
Подсказывал он вполголоса Софье ход ее мыслей, когда она говорила:
Послушай, вольности ты лишней не бери...
Под такой своеобразный подсказ режиссером тех мыслей и отношений, из которых рождаются непосредственно слова и фразы текста, сцена Софьи и Лизы прошла очень живо, остро и тем* пераментно.
Приезд Чацкого застал их действительно врасплох. Станиславский продолжил свой подсказ и во время встречи Чацкого с Софьей. Очень часто и в самых неожиданных для текста местах он как бы останавливал Ю. А. Завадского, громким топотом произнося; «А хороша! Ох, как хороша!» Первый раз эти слова К. С. произнес на тексте Чацкого:
Вы ради! В добрый час.
Потом на текст Софьи:
Не повстречал ли где в почтовой вас карете?
Затем опять на слова Чацкого:
Вы помните? Вздрогнем, что скрипнет столик, дверь...
И еще несколько раз все ту же фразу на всем протяжении сцены.
Ю. А. Завадский понял, чего хочет от него К. С, и после второго или третьего «подсказа» стал очень выразительно сочетать свои «обличительные» мысли и слова с любованием Софьей, с нежными взглядами, с небольшими паузами, в которых он подчеркивал свое восторженное отношение к Софье.
И опять от такого подсказа внутренней линии чувств Чацкого к Софье вся сцена необычайно выиграла, приобрела жизненность, утратила риторичность, повествовательный тон.
Софье в этой сцене К. С. подсказывал все время только одну мысль: «Вот принесла нелегкая!» Но произнося вполголоса, как бы «в сторону» эту фразу, К. С. каждый раз менял интонацию. Она у него звучала я как «Этого еще нехватало!», и как «Чтоб тебе провалиться!», и как «Ну, погоди, попляшешь ты у меня!»
Финал акта он провел опять как Фамусов — партнер молодых актеров по пьесе.
И нужно сказать, что после всех проделанных упражнений в этот день последние явления первого акта прозвучали у всех исполнителей глубоко по чувству, отчетливо по мысли, ярко по темпераменту.
