Все гадко-печальное, о чем говорит литература, – о тебе, сорокалетний. Что же, пришлось вновь пройти очередной круг любовных унижений. Ты был искренен, велеречив, слишком риторичен, пугающе откровенен. Ты говорил красиво, но тебя перебивали. Еще чуть-чуть, и ты был готов сорваться на раздражение: «Па-апрашу не мешать оратору». Маленький любовный митинг закончился торжеством слушательницы и разгоном демонстранта.
Полицейское предупреждение молодому донжуану, пришедшему на свидание: «Держите руки на видном месте» – явно произнесено не для 40-летнего собрата. Будь где-нибудь рядом немолодой блюститель порядка, он при виде 20-летней и 40-летнего соблазнителя в сердцах махнул бы рукой и прослезился при виде мучений своего ровесника.
Срок годности жизненных лекарств просрочен, и весь аптекарский арсенал не приносит облегчения. Сорок лет – неважная рекомендация для человека, пришедшего на свидание: утрачен фирменный стиль поведения, исповедание религии грозных чувств уступило место философии обреченности.
Молодой доверялся интуиции, играл по слуху и был убедителен. Композиторство 40-летнего сводится к усталой аранжировке уже не раз исполненного. Раньше мужчина искал острых ощущений и пылких страстей, сейчас он готов добиваться бесполезного снисхождения. Нынче в любви случилась цезура. Пауза печали затянулась и сменилась концепцией подлинной тоски. Теперь литературный герой (а вместе с ним и 40-летний ровесник) окончательно понимает, что его удел – владеть не тем, о чем он мечтал, а тем, что оставила ему жизнь, не склонная к сантиментам. Но даже на обладание этим скромным остатком уже не хватает ни сил, ни желания.
Новая версия сюжета «русский человек на rendez-vous» демонстрирует торжество апофатического принципа идентификации литературного героя. Что бы ни происходило, каждое событие или слово планомерно сбрасывают со счетов жизни плачевные остатки растраченной природы 40-летнего мужчины. Печалит не только это. Неминуемо наступит женский реванш. Строптивая и скучающая 28-летняя героиня Горького отомстит за всех юных девушек, которым приходилось слушать всякие любовные глупости. Она найдет оскорбительные слова простой и трезвой правды, чтобы поставить на место 40-летнего кавалера: «Вы всегда всех ругаете, и при этом видно, что у вас зубы гнилые…»
И даже если пропустить мимо ушей обидные слова, дальше случится худшее. Страстное заявление ухажера: «Не уходи! Послушай… ты, как земля, богата силой творческой… ты носишь в себе великую любовь… дай же мне частицу ее! Я весь изломан, раздавлен страстью… Я буду любить тебя, как огонь, и всю жизнь!» – разобьется о лед отповеди: «Ах, господи… ну если вы мне совсем не нравитесь! Вы посмотрите на себя – какой же вы любовник? Даже смешно это…» – и будет прервано эпитафической ремаркой досады: «Вы, право, очень глупый человек! Как это можно овладеть мною, если я не хочу? И все это совсем не касается вас… Какой вы досадный… даже нестерпимо!»
Так или иначе, литературный пейзаж после любовной битвы 40-летних искателей счастья с барышнями украшен грудой поверженных мужских особей.
Сорокалетний будет уже по не своей привычке смущать сердца, но для чего он это делает, уже никому не понятно.
