№25
I
Покос
Последний раз я принимал участие в покосе лет пять или шесть тому назад. Я приехал в деревню на побывку, а был как раз разгар сенокоса. С вечера я и не собирался идти косить, но застучали молоточки по наковальням, и что-то поднялось во мне, взбудоражило. Я подумал: почему бы и не сходить?
Вечернее время было упущено, а своей косы у нас в хозяйстве не было: некому было косить. Тогда мой сосед порекомендовал мне взять косу у Ивана Васильевича Кунина. «Сам он уже престарелый. а коса у него отличная», — сказал он мне.
Еще от церковной ограды увидел я огонек цигарки Ивана Васильевича. Я подошел к нему и сел рядом.
— Что, воздухом дышишь? — спросил он меня.
— Да вот, хочу с мужиками на покос сходить, — ответил я. Иван Васильевич встал и пошел в дом. Было слышно, как он вышел во двор. Вскоре он вышел, неся с собой две косы.
— Вот тебе коса, — сказал он. — Только поаккуратней, не сломай.
— А вторая коса зачем? — удивился я.
— Это мне. Разбередил ты меня — тоже на покос пойду. Возможно, последний разочек...
Привычным движением руки Иван Васильевич положил косу на плечо.
Косцы не удивились, когда увидели Ивана Васильевича. Они хотели по привычке поставить его впереди, но он отказался и встал сзади. А трава как нарочно уродилась невпрокос. Такая трава требует намного больше сил, чем реденькая.
Мы долго спорили с Иваном Васильевичем, кто пойдет сзади, и наконец он меня уговорил идти впереди. Какое-то время я косил увлеченно, забыв про все, но вскоре услышал, как коса старика шаркает прямо по моим пяткам.
— Могу! Могу! Коси! Живей! Не мешкай! — почти кричал он.
Сначала я прибавил шаг, но потом решил все же пропустить разошедшегося старика вперед. Он занял мой прокос и вскоре нагнал и еще одного косца, который тоже уступил ему дорогу, а потом он настиг и третьего.
Наконец он остановился, тяжело дыша, рот его был приоткрыт, глаза горели живо и радостно. Он взял горсть травы и утер ею красное от упорной работы лицо. Оно стало мокрым, и было уже не покять от чего: то ли от росы, то ли от пота, то ли от слез совершившейся радости.
Когда снова начали косить, Нван Васильевич опять пропустил меня вперед. Он прорешал, что больше обгонять не будет и будет косить тихонечко. «Помахал и хватит, — сказал он. — Кости мои немазаны...»
Я косил и думай, что же такое таится в работе земледельца, что и тяжелая она, и не самая благодарная, а привораживает к себе человека так, что тот, на ладан дыша, берет ту косу, которой косил в молодости, идет, косит, да еще и плачет от радости?
Как вы думаете, что заставлю Ивана Васильевича принять участие в покосе?
Говорят, что земледелец никогда не расстанется со своим занятием, потому что земля его привязала к себе. Ему нравится, что она отдает теплом, что она приносит урожай; она для него и мать, и дитя. Поэтому неудивительно, что Иван Васильевич решил отряхнуть стариной», ведь для него его работа всю жизнь была самым главным делом, она приносила ему радость и удовлетворение.
№26
I
Музыка
Последней военной осенью я стоял на посту в одном польском городишке. Это был первый иностранный город, который я увидел в своей жизни, но он ничем не отличался от наших разрушенных городов. Так же меж изуродованных домов, усыпанных ломом, кружились листья и куски бумаги. Над городом стоял мрачный купол пожара. На горящие здания то и дело обрушивались снаряды, гудели в воздухе самолеты.
Мы заняли город утром, а уже вечером откуда-то, словно из-под земли появились люди с узлами, чемоданами или тележками, чаще с ребятишками. Они плакали у развалин, вытаскивали что-то из-под обломков. Ночь укрыла бездомных людей с их горестями и переживаниями. И только пожары укрыть она не могла.
Неожиданно в доме напротив меня раздалась музыка органа. При бомбежке от этого дома отвалилась половина, открывая взору стены с сухощекими святыми и мадоннами, смотрящими через копоть голубыми скорбными глазами.
Я сидел на лафете пушки, зажав между коленями карабин, и качал головой под одинокую музыку посреди войны. Когда-то в детстве, услышав звуки скрипки, мне хотелось умереть от непонятной печали и восторга. Глупый был, маленький. С тех пор я повидал столько смертей, что. ненавистнее слова «смерть» для меня нет, И поэтому, наверное, услышанная мною в детстве музыка переломилась во мне, а те взлеты к небу, от которых я плакал когда-то, растворились в сердце и стали им самим, и то, что пугало в детстве, было вовсе не страшно. Да, музыка осталась той же, и я остался тем же, но не было слез и детского восторга, из которого рождалась любовь к близким и к Родине. Музыка разворачивала душу, как огонь войны обнажал дома, показывая то лики святых, то кровать, то качалку. Все было обнажено, и поэтому музыка не плакала, а звучала воинственным кличем, призывающим что-нибудь сделать, чтобы утихли пожары, чтобы люди не жались к развалинам, а чтобы зашли они под крышу, где ждут их близкие и любимые люди, чтобы в небе не было слышно звуков взрывов.
Почему в военные годы автор по-иному стал воспринимать знакомую с детства музыку?
В военные годы автор стал по-иному относиться к знакомой с детства музыке, потому что в детстве, еще ничего не зная о жизни, он хотел умереть от радости и восторга, когда слушал музыку. Теперь же, повидав столько смертей в своей жизни, он понимал эту музыку по-другому. Ему по-прежнему казалась эта музыка грустной, но теперь он хотел что-то сделать для людей, чтобы им жилось легче и радостней на этой земле.
№27
I
Весенний остров
Пароход миновал Осиновский порог, и Енисей сразу стал шире, а берега его — ниже. Чем шире становился Енисей, тем более пологими становились берега, течение успокаивалось, воды текли без шума и суеты.
Я стоял один на носу парохода и смотрел на родную реку, вдыхал прохладу ночи. Иногда нос парохода так глубоко врезался в воду, что брызги долетали и до меня. Я радостно облизывал губы и ругал себя за то, что так долго не был в родных краях, суетился, хворал, путешествовал по чужим краям. Пароход шел по Енисею, разрезая, как студень, реку и тихую ночь. На пароходе все спали, не спал только сам пароход, не спал рулевой, и я не спал.
Я ждал солнце. Примерно час назад оно укатилось в лес и зависло над вершинами деревьев. Над рекою поднялся туман, окутывая ее берега. Этот летний туман был очень легким и не мешал пароходу продвигаться вперед. Скоро солнце оттолкнется от деревьев и поползет вверх, разгонит туман, который заползет в гущу леса и там падет росой на травы, листья и песок. Кончится так и не начавшаяся ночь.
Утром я увидел впереди остров, в середине которого была груда скал, меж них тенели кирдачи, а понизу кипел вершинами лес.
Берега острова были яркими. Так бывает здесь только в конце весны — в начале лета, когда бушует всюду разнотравье и полыхают яркие цветы Сибири. В середине лета, в сенокос, цветы осыпаются, а листья на деревьях блекнут.
Но на острове живая зеленая лента! Вон только что распустившийся гусятник, а вон хвощ. За ними синяя полоса с розовыми и огненными вкраплениями. Цветут колокольчики, дикий мак, кукушкины слезы... Везде по Сибири они уже отцвели а здесь весна!
Пароход начал удаляться от острова, а я побежал на корму. Я торопился, мне хотелось посмотреть на нечаянно встреченную весну.
Позже я пытался отыскать похожий остров. Встречались разные: и одинокие, и цепью, — но такого, весеннего, острова больше не было. Этот остров долго был под водой, а когда он обох, везде уже бушевало лето. Но он не мог остаться без весны — и забушевал, зацвел всеми красками радуги, и ничто не могло сдержать торжество природы. Она буйствовала, не соблюдая никаких сроков.
Вспоминая об этом острове, я думаю о нас, людях. Ведь у каждого человека рано или поздно тоже бывает весна. Не важно, в каком облике и в каком цвете. Главное, что она приходит.
Как вы понимаете слова В. Астафьева: «К каждому человеку по-, здно или рано приходит своя весна»?
Мне кажется, В. Астафьев имеет в виду, что рано или поздно у человека наступает такой период в жизни, когда он наиболее активный, наиболее творческий, когда он полностью раскрывается как личность, когда все его чувства обострены. Такого человека мы обычно называем цветущим.
У каждого человека своя весна, каждый раскроется по-своему. Я полностью согласен с В. Астафьевым, что не важно, в каком облике или каком цвете, но «к каждому человеку поздно или рано приходит своя весна».
№28
I
