Макаренко утверждал, что если в природе можно насчитать миллион проступков, то мер воздействия должно быть два миллиона, и у него эти два миллиона были. Но они касались не только проступков, а представляли собой методы индивидуального воздействия в целом, влиявшие не только на того, на кого эти меры направлялись, но и на весь коллектив.
Меньше всего среди мер педагогического воздействия нужно полагаться на словесные поучения: «Мы не склонны придавать сознанию какое-то особенное, превалирующее значение... Самое упорное натаскивание человека на похвальных мыслях и знаниях – пустое занятие, в лучшем случае
получится ханжа или граммофон. Сознание должно прийти в результате опыта, в результате многочисленных социальных упражнений, только тогда оно ценно... По нашему глубокому убеждению, широко принятое у нас словесное воспитание... без сопровождающей гимнастики поведения, есть самое преступное вредительство».
Собственный пример поведения А.С. Макаренко является лучшим методом воспитания. «Меня и моих друзей-куряжан, – вспоминает его бывший воспитанник, – больше всего поразило то, что Антон Семенович, когда это нужно было, работал вместе с нами, засучив рукава. Необходимо лес заготовить – брал топор в руки и шел вместе с нами». Всегда рядом с воспитанниками, всегда вместе с ними был их наставник.
Вспоминает С.А. Калабалин (Карабанов в «Педагогической поэме»): В феврале 1921 г. все воспитанники (30 человек) заболели тифом. Не заболел только Антон Семенович, завхоз Калина Иванович, воспитательница Елизавета Федоровна, я и конь. Мы с Антон Семеновичем и Калиной Ивановичем пилили дрова, помогали Елизавете Федоровне готовить пищу, она понемногу и врачевала. Вечерами Антон Семенович развлекал больных чтением, рассказами и мечтами. «Когда все здоровые расходились, Антон Семенович подходил к каждому, кого ободрит словом, кому улыбнется, на ком поправит одеяло, а к отдельным, застывшим в тифозном беспамятстве, ложился, чтобы своим телом отогреть... С ним же мы возили наших тифозников в полтавские тифозные бараки, решительно требовали от врачей обязательного излечения. Антон Семенович был уверен, что ни один колонист не умрет. И мы были уверены, что выздоровели все только потому, что так хотел Антон Семенович. Как он сам не заболел – просто чудо».
Со страниц своих книг, по воспоминаниям и характеристикам воспитанников, сотрудников Макаренко предстает перед нами человеком необычайного обаяния, суровым и сдержанным внешне, эмоциональным и ранимым душевно. «Воля, дисциплинированность, моральная чистота и человеческая теплая любовь» — это чудесные черты нашего педагога, пишет о нем П. Архангельский (Задоров в «Педагогической поэме»). Жизнерадостный, полный кипучей энергии, внутренне и внешне всегда подтянутый, бодрый – таким его видели воспитанники. Он любил людей и верил в них, и был примером жизненной энергии для всех, его окружавших.
«Антон Семенович не применял каких-то «особых» мер, он всегда оставался самим собой и влиял на нас своим человеческим достоинством, человеческой прелестью, любовью к детям и прежде всего громадной требовательностью».
Макаренко пришел к выводу, что наибольшее уважение и набольшая любовь со стороны ребят проявляются к людям высокой квалификации, уверенности и четкого знания своего дела, постоянной готовности к работе. «Вы можете быть с ними сухи до последней степени, требовательны до придирчивости, вы можете не замечать их... можете даже безразлично относиться к их симпатиям, но если вы блещете работой, знанием, удачей, то спокойно не оглядывайтесь: они все на вашей стороне».
И как бы ласковы, добры, приветливы вы ни были, но если видно, что вы своего дела не знаете – никогда вы ничего не заслужите, кроме презрения.
А вот еще одно качество А.С. Макаренко, так хорошо подмеченное Горьким: он все видит, знает каждого человека, характеризует его пятью словами и так, как будто делает моментальный фотографический снимок с его характера. И далее: Макаренко – бесспорно талантливый педагог, воспитанники его действительно любят и говорят о нем тоном такой гордости, как будто они сами создали его.
