– Ответь, только честно, дорогая Алечка, у тебя когда‑нибудь так было? – спросил Грегори.
– Так? Никогда! – уверенно ответила я.
– И что ты собираешься мне сказать?
На мгновение я задумалась.
Собеседование и все сопутствующие ему процедуры продлились несколько дольше, чем я предполагала. Трехчасовое ожидание у входа в американское посольство с семи утра в неутихающем волнении. Затем, уже внутри здания, еще более напряженная очередь к окошечку с суровым американцем, задающим провокационные вопросы. Прямо передо мной жестко развернули несколько человек, которые не смогли доходчиво объяснить, зачем им требуется данная поездка в Соединенные Штаты.
В тот момент подумалось, что, скорее всего, и мои доводы покажутся неубедительными человеку в окошке, и меня попросту не захотят пустить в недосягаемую Америку. И я никогда в жизни не увижу своего нового необыкновенного друга. Никогда не прикоснусь к нему, не посмотрю в глаза. Не послушаю с ним джаз в «Карнеги Холл» и оперу в «Метрополитен‑опера». Не прогуляюсь вразвалочку по сверкающему Бродвею. А в музее «Метрополитен» не увижу поразившую меня в далеком детстве картину Эль Греко.
Я же такая невезучая! Мне стабильно не счастливится в любви.
– А ты трусиха, Саша, трусишка!
Грегори сам заметно нервничал и звонил буквально каждый час, невзирая на время суток, придумывая все новые и новые аргументы на русском, убедительные речевые обороты на английском, которые непременно должны были подействовать в случае любого непонимания. Оказалось, что эта поездка в Америку – самое важное в жизни. В его и моей.
– Запомни, Алечка, – сказал он мне накануне ночью, когда я совершенно обессиленная от напряжения последних дней призналась, что опасаюсь спасовать, сорваться, не ответить правильно на все вопросы интервью и не только получить отказ американского посольства, но и попасть в черный список невыездных лиц на всю оставшуюся жизнь. – Запомни, – повторил он. – У нас с тобой нет ни одного шанса, чтоб не встретиться. Ни одного. Провались ты на собеседовании, не сумей я выбить для тебя визу, мы все равно свидимся. Потому что я всегда достигаю того, чего сильно желаю. А увидеть тебя есть моя главная цель на сегодняшний день. И потому у нас с тобой нет ни единого шанса не встретиться.
Его слова на меня как‑то странно подействовали. Они прозвучали среди ночи так убежденно, уверенно, внушительно, даже… несколько зловеще. Меня даже бросило в дрожь.
– Но как мы встретимся, провались я там? Ты сможешь приехать ко мне?
– Это исключено. Абсолютно. Есть масса других возможностей. Других стран, континентов, городов.
– Коммунизм неизбежен? – пошутила я дрожащим голосом.
– Именно так, именно так. В нашем случае он точно неизбежен.
Я потеряла аппетит, курила сигарету за сигаретой и похудела за последний месяц почти на пять килограммов! И это как раз было кстати. Григорий, как и большинство мужчин, предпочитал стройных женщин. Я же к своим приближающимся тридцати постепенно, как бы выразиться помягче… несколько раздобрела. Кто не знал меня с детства, с трудом узнавал в запечатленном на фото синюшном цыпленке с неизменно ободранными коленками меня настоящую…
Всё детство меня пичкали густыми, сдобренными маслом кашами, картофельными запеканками с мясом, тефтелями с густой подливкой, пышными булками да сытными пирогами – в надежде появления на моих худосочных конечностях хоть какого‑либо видимого результата. А я обожала копченую колбаску, шоколад, апельсины и лимонад – всё то, что как раз было «заказано» из‑за хронического диатеза. Бедная Лиза была вынуждена поедать свои любимые помидоры исключительно под столом, потому как они также являлись ярым аллергеном, а именно то, что запрещалось, было особенно желанно. Однажды я приметила, как она с хитрым видом ныряет под стол, явно укрывая запретный плод. Немедленно занырнула следом и, застукав с поличным, запричитала горестно:
– Помидорчика, помидорчика хочу! Ничего больше, только помидорчика! Почему Лизке можно всё вкусное, а мне – только противное полезное?
И когда у сестры демонстративно отобрали тот злосчастный помидор, вызвав ответные слезы, я успокоилась: мы были квиты.
Конфеты от меня тщательно прятались, но я безошибочно учуивала их местонахождение и подворовывала по‑тихому из бабушкиного буфета. До самого окончания школы.
Но стоило перестать за мной следить и принимать запретительные меры, все желания куда‑то улетучились. Даже боготворимое шоколадное мороженое, которое, как мне рисовалось в мечтах, я буду поедать бочками, цистернами, а возможно, и вагонами, вдруг резко разлюбила, едва оно стало для меня доступным. Лишь кисло‑сладкие леденцы под названием «Взлетные» остались до трясучки обожаемыми на всю жизнь.
Эх, где вы мои школьные годы чудесные, когда я скакала легко и непринужденно, ни о чем не задумываясь… Худая, задорная, смелая. Оказывается, тогда я была счастлива. Даже не подозревала, что детство и впрямь было самым счастливым периодом в жизни.
Ну и совершенно точно предположить бы не могла, что когда‑либо предметом для переживаний могут стать для меня лишние килограммы!
Зато теперь осунувшаяся от последних бессонных ночей, я выглядела превосходно: полупрозрачно, где‑то даже загадочно. Наверное, из‑за лихорадочного блеска в глазах.
Куда меня несло? Через океан, на другой конец Земли, в неведомую даль, к постороннему человеку! Правда, по ощущению, к человеку, ставшему для меня ближе всех родственников! За какой‑то месяц телефонного общения. Сестра старшая разве посоветует что‑либо плохое? Никогда.
– Так что же ты хочешь мне сказать, Саша? Чего сильнее всего желаешь теперь, когда все трудности позади и американская виза у тебя в паспорте?
Я почему‑то не замечаю взыскательного намека в его вопросе и отвечаю беспечно:
– Очень бы хотелось выспаться, просто выспаться! За всю минувшую неделю.
Опять сморозила глупость. Ответ мой его откровенно разочаровал.
– Что‑то не так, Гриша?
– Признаться, ждал другого…
– Чего же?
– Не понимаешь?
– Нет!
– Ты должна была сказать: теперь, когда все сложности позади, больше всего на свете хочу поскорее к тебе, дорогой мой Гришенька.
– Ну это и так ясно как день, – попробовала выкрутиться я.
– Ясно, ясно! Иди, высыпайся…
Расстроила человека. Надо как‑то исправиться. Он старался, а я, не подумав, брякнула про какое‑то «выспаться»! Вечно я брякаю не подумав.
– Подожди, постой! Я сама не своя от происходящего, вот и говорю первое, что подворачивается на язык.
– ОК, – терпеливо произносит Грегори, – давай снова. И что ты мне, Саша, хочешь сказать?
Дубль второй. Главное – не промахнуться на этот раз.
– Я тут стихотворение сочинила… впервые за двенадцать лет…
– Это правда?
– Правда! Для тебя…
– И когда же успела, Алечка? – голос заметно теплеет.
– Сегодня. Когда ждала своей очереди на собеседование.
– Почему же сразу не прочитала мне его?
– Честно? Хотела, Гришенька, приберечь до нашей встречи.
– Ну же, давай, давай его сюда, скорее!
– Скорее? Какой нетерпеливый.
– Ты себе даже представить не можешь, насколько я нетерпелив…
Здравствуй, мой далекий друг!
Я устала от разлук,
От забот и ожиданий,
От предательства и мук.
Мы не виделись с тобой
Сотню лет – весь век земной,
Прожит был у нас с другими:
Непростыми и простыми,
С равнодушными, пустыми,
Впрочем, с добрыми ли, злыми,
Но – с чужими,
Но – с чужими…
Встречи – связи – расставанья…
Суета и безнадежность.
В пыль стираются мечтанья,
В прах – безудержная нежность.
Но, сомнения глуша,
Все ж пульсирует Душа!
И стремится к жизни, к страсти,
Позабыв про все напасти…
Можно грустно дни считать,
Но не лучше ли опять
Рассмеяться, встрепенуться,
И – в пучину окунуться?
Кто способен удержать,
Дней прекрасных быстротечность?
А ошибок избежать, кто способен избежать?
У кого в запасе Вечность?
