Господи всемогущий! Каждый день температура поднимается до сорока градусов, и хотя мы прячемся от зноя под тентом, нельзя сказать, чтобы в тени было прохладно.
Я скинул рубашку в первый же день, но Джереми моему примеру не последовал. Это его проблемы; мне лично наплевать, что он тощий, как скелет, или чересчур застенчивый, — когда стоит убийственная жара, и вы посреди океана вдвоем на спасательном плотике, и мир вокруг летит в тартарары, о таких вещах, как приличия, не думаешь.
Если я увижу как он лезет в воду, чтобы погадить, я смирюсь с его бледными, дряблыми мышцами и грудью, точно у ощипанной индюшки. Может, я и не самый умный человек на свете, но все же догадался, почему он не снимает рубашку.
— Как думаешь, сколько времени занимает период от момента укуса до обращения?
Да, знаю, что такие вопросы может задавать только последняя сволочь, но ничего не могу с собой поделать. Мне скучно, и я хочу прощупать Джереми: как он отреагирует на мои выпады и решится ли признать очевидное? Ведь не такой уж он и дурак на самом-то деле. Именно Джереми первым пришел к выводу, что следует покинуть пароход, хотя никакого объявления о начале эвакуации мы не услышали. Он следил за новостями, в то время как остальная наша компания развлекалась с «палеными» айфонами-смартфонами в баре и притворялась, будто ничего особенного не происходит.
Джереми сглотнул, да так, что кадык подскочил до подбородка.
— Зависит от того, насколько серьезный укус, — ответил он, держась за бок.
Я внимательно смотрю на парня и надеюсь, что у него хватит духу выложить все без утайки. Но Джереми придвигается к стенке и переводит взгляд на судно.
— Может, все-таки подплывем? А вдруг кому-то нужна наша помощь?
Но я качаю головой:
— Нет. Это слишком рискованно.
Чего Джереми не знал, так это того, что в первую ночь, когда он заснул, я не устоял перед притяжением этих ярких корабельных огней. Они обещали тепло и безопасность, убеждали в том, что ситуация находится под полным контролем. И я подгреб.
Люди были повсюду, на всех палубах. Они бегали, орали, прыгали в воду. Весь пароход был охвачен паникой и отчаянием. Я видел, как раскачиваются на воде другие спасательные плоты — сидевшие на них боролись и с живыми, и с мертвецами.
В одном из иллюминаторов что-то вспыхнуло, и я напряг глаза в надежде разглядеть, что творится на борту. Тогда я и увидел руку — скрюченные пальцы царапали стекло. А еще я увидел раскрытую пасть, полную зубов, и лицо чудовища, неистово бьющегося в иллюминатор.
И хотя я загасил аварийный маячок на нашем плоту, ощущение было такое, что это существо таращилось прямо на меня. Я чувствовал, что больше всего на свете оно хочет содрать всю плоть с моих костей, разорвать меня на куски. Выпотрошить, как лягушку на лабораторном столе.
Я позволил течению отнести плот назад. Это было до того, как Джереми стал кричать во сне. Перед тем, как я увидел на его теле следы укусов.
— Ты когда-нибудь занимался сексом? — спрашиваю я.
Джереми весь напрягается, рубашка липнет к телу. Несмотря на то, что мы экономно расходуем воду, потеет он очень сильно. А еще, похоже, температурит. Джереми пытается убедить меня, что виной всему зной, но я чувствую сладковатую вонь разложения и понимаю, что места укусов загноились. Привалившись к стенке тента, он спрашивает:
— Зачем?
— Зачем заниматься сексом? Считается, что это чертовски приятное занятие, — отвечаю я, пытаясь таким образом поднять парню настроение.
— Считается? — Джереми недоуменно поднимает бровь.
Я бросаю на него сердитый взгляд и складываю руки на груди.
— Неужели ты не думаешь о таких вещах?
На лице Джереми появляется забавная мина, и я вспоминаю о той ночи, когда мне пришлось навалиться на чувака всей тяжестью, чтобы не перевернулся плот. Я закатываю глаза:
— Я к тому, что у нас вроде бы нет другого развлечения, кроме как думать. Секс — одна из тех вещей, которыми я хотел бы заниматься до самой смерти. Будет просто хреново, если вот так умру и больше ни разу не перепихнусь.
Джереми пожимает плечами:
— А кто говорит, что ты умрешь?
Я обратил внимание, что он не сказал «мы». Я судорожно сглотнул — внезапно пересохло в горле. Затем принял полулежачую позу, закинул ноги на борт и уставился вверх, на ткань, которую трепал ветер над надувной распоркой.
— Как по-твоему, что сейчас дома творится? — снова обращаюсь к Джереми.
Долго я держал в себе этот вопрос, но в последнее время только о доме и могу думать. Ну, еще о сексе.
Джереми сидит тихо-претихо, и я наклоняю голову, чтобы увидеть его лицо. Он уставился на далекий горизонт, я же со своего места вижу лишь серую воду, серое небо, серую жизнь. Медленно подползаю на четвереньках и сажусь с ним рядом.
Расстояние до судна увеличилось. Накануне мы потеряли его из виду и впали в настоящую панику. Прежде даже не могли представить, как это важно — видеть неподалеку лайнер. Пусть мы и не рисковали подойти ближе — каким пустым показался без него мир.
Но потом мы увидели дым над водой. Схватились за весла и давай грести и наконец убедились, что дым идет с палуб нашего лайнера. Большую часть дня он медленно кренился на бок, грозя перевернуться.
— Наверное, все погибли, — тихо произнес Джереми.
Его пальцы при этом теребили бок — а то я не знаю, что скрывается под рубашкой.
Джереми постоянно кричит во сне. Потом он этого не помнит или, по крайней мере, не признается. Вопеж сводит с ума, однако где-то в глубине души зреет надежда, что инфекция быстро возьмет свое и я, отправив его за борт, смогу вздохнуть спокойно.
Разумеется, нельзя сказать, что мы не представляли себе, как все происходит: человека кусают, он подхватывает инфекцию, умирает и возвращается к жизни в качестве монстра-каннибала. Мы видели кучу фильмов и играли на компе в игрушки. Мы все прекрасно знали.
Просто… когда такое произошло в действительности, разуму трудно было с этим смириться. Весь привычный мир рухнул, причем не в кино, а на самом деле. Когда на лайнере поднялась паника, мы потеряли друзей, и перед нами встал нелегкий выбор: то ли поскорее схватить спасательный плот и прыгнуть за борт, то ли дождаться приказа об эвакуации.
Черт, да этого вообще не могло произойти. Никогда! Никак не могло все закончиться вот так. Мы и восприняли случившееся как шутку, а иначе бы, наверное, просто свихнулись. Ха-ха, зомби-апокалипсис таки наступил. Спасайся кто может!
Кто же это так схохмил? Сейчас уже и не вспомню.
Время от времени я задумываюсь, а не спихнуть ли Джереми за борт. Вряд ли у него есть шанс выжить, только продукты и воду переводит, а ведь они бы мне самому пригодились.
Мы не говорили этого вслух, но оба прекрасно понимали: если бы нас могли спасти, помощь уже подоспела бы. Не было ни самолетов, ни катеров, ни оранжевых вертолетов. Радиомаячок, которым был оснащен плот, исправно посылал в окружающее пространство сигнал бедствия, но либо в мире не осталось никого, кто бы их услышал, либо всем было не до нас.
Также мы догадывались, что суша не может быть очень уж далеко — ведь мы плыли на круизном судне. Нам и нужно-то всего ничего: догрести до ближайшего острова.
Но… мы не могли отплыть далеко от лайнера. Нужно было его видеть. Мало ли что.
Я поначалу не понял, что произошло. Мы услышали глухой, тяжелый стон — такое впечатление, будто нас целиком заглатывает кит. Потом громкий хлопок, пронзительный вой и, наконец, такой звук, словно весь мир кто-то всосал через коктейльную трубочку.
Вскоре пришла волна и швырнула наш плотик. Я ухватился за тент, чтобы удержаться на ногах, но только сорвал часть креплений.
— Что за свинство?! — воскликнул я, ощупывая поверхность плота — нет ли каких повреждений.
Волны бросали нас взад и вперед, вверх и вниз, а Джереми, откинув входной клапан, вглядывался в потемки.
— Не-е-ет! — закричал он.
И тут вдруг я спохватился, как же вокруг темно. Ни единого огонька. Наш лайнер исчез, его поглотил океан.
Джереми прыгнул за борт и поплыл, будто надеялся каким-то образом вернуть лайнер из пучины. Через минуту я потерял его из виду, слышал только, как он молотит по воде руками и ногами.
— Он не мог затонуть! — кричал он в ужасе. — Я не готов! Не готов!
Я опустился на колени, свесился за борт и попытался на ощупь найти Джереми, слушая, как он барахтается среди волн и проклинает все на свете за то, что судно исчезло навсегда.
Когда я наконец затащил Джереми обратно на плот, он, дрожа, устроился на моих коленях и крепко обхватил себя руками за плечи.
— Я не готов, — пробормотал он и уткнулся лицом мне в грудь, орошая кожу горячими слезами.
Я обнял его, и так мы сидели, а плот раскачивался на волнах, и море пело нам свою тихую колыбельную.
— Дженни Лайонс, — сказал я, и на губах Джереми заиграла улыбка.
— Она? Правда, что ли?
Я пожал плечами:
— Это было в восьмом классе, в кабинете информатики.
— У нее тогда были брекеты?
— Ага.
Он покачал головой.
— А как насчет тебя? — поинтересовался я.
У Джереми сгоревшие на солнце щеки сделались еще краснее, хоть это и казалось невозможным.
— Ой, только не говори, что дожил до шестнадцати лет и ни разу не целовался с девчонкой, — попытался я его подколоть.
— Скорее, до восемнадцати, — не поднимая глаз, буркнул Джереми.
Улыбка застыла у меня на губах, когда я вспомнил о следах зубов у него на теле. Да уж, веселого тут мало.
Стояла глухая ночь, когда Джереми решил наконец выложить все начистоту.
— Послушай, я должен тебе кое-что рассказать.
Похоже, он догадывался, что я только притворяюсь спящим, потому что даже не потрудился разбудить меня.
Я шевельнулся, и от этого движения наш убогий плотик заходил ходуном. Вот уже несколько дней мы не видели абсолютно ничего: ни кораблей, ни хотя бы лодок, ни суши. Эта пустота создавала впечатление, что мы последние люди на свете.
Пока Джереми вел свой печальный рассказ, я изо всех сил сжимал зубы и гадал, можно ли вот так сломать их. Сломать бы вообще все да и покончить с этим.
— Если хочешь, я за борт прыгну, — предложил Джереми.
Было так темно, что я не видел его, а слышал только голос.
Один голос — и более ничего.
— Но тогда ты превратишься в одного из этих.
— Я все равно превращусь, — проговорил он дрогнувшим голосом.
Я с силой надавил пальцами на глаза, заставляя себя заплакать, — другие способы избавиться от жгучей боли в груди на ум не шли.
— А ты этого хочешь? — спросил я Джереми.
— Если останусь на плоту и превращусь, ты будешь в опасности, — сказал он после долгого молчания. Потом снова умолк, и тишину нарушал только стук наших сердец. — Я этого не хочу, — шепотом добавил он.
— Так ты думаешь, что сможешь меня одолеть?
Шутка была неудачная, но он шумно выдохнул, будто хотел рассмеяться.
— Ты должен дать слово, что выбросишь меня за борт, когда это случится, — произнес он наконец. — Обещай проследить, чтобы я утонул.
Я еще сильнее надавил пальцами на глаза.
— Обещай, — настойчиво повторил Джереми.
Я покивал и пробормотал:
— Обещаю.
— Кажется, Нэнси была тобой слегка увлечена, — говорю я Джереми.
Стоит пасмурная погода, в небе висят черные тучи и дразнят нас дождем. Я собираю пустые бутылки, чтобы наполнить их драгоценной жидкостью. Мечтаю о том, как прохладная влага будет стекать по пересохшему горлу и увлажнять каждую клеточку моего несчастного обезвоженного организма, и в ответ на эту мысль во рту появляется капелька слюны.
— Надеюсь, что так. Ведь это она меня укусила.
Джереми сидит, откинувшись на стенку тента. Теперь, раскрыв свою тайну, он снял рубашку, и всякий раз, когда я смотрю на него, в глаза бросаются гноящиеся ранки. Кажется, Джереми даже гордится тем, что укушен. А еще похоже, что мы оба не можем не думать об этом.
Потом до меня доходит смысл сказанного.
— Так ты знаешь. — Мои слова — не вопрос, а утверждение. Я поворачиваюсь к нему. — Если это она тебя цапнула, ты знал и об остальных. О Фрэнсисе, Нэнси и других.
— А почему, по-твоему я сказал, что не стоит их ждать? — спрашивает Джереми.
По всему его телу протянулись красные полоски — это вены, пораженные инфекцией. Я ощущаю исходящий от него жар.
— Но если ты знал, почему требовал вернуться?
Джереми пожимает плечами и смотрит на руки.
— Так хотелось убедиться, что ошибался насчет них. Пожалуй, это уже не имеет значения.
И он прав. Последний плот исчез из виду два дня назад.
Джереми хватает меня горячими, как уголья, руками и широко раскрывает рот, чтобы вздохнуть. Сначала я думаю, что он уже превратился — бормочет что-то нечленораздельное, — но потом понимаю: бедняга просто пытается вымолвить мое имя.
— Вставай, — наконец произносит он.
Джереми приподнимает меня за плечи, но его мышцы ослабли за многие дни бездействия, да и я по-прежнему намного крупнее и сильнее.
Джереми продолжает толкаться и твердить:
— Вставай, вставай…
Он сует мне что-то в руку — это шнуры, которыми к тенту крепится входной клапан.
— Свяжи меня. Время пришло. Свяжи. Утопи.
С каждым днем все труднее просыпаться, вот и сейчас я сонно ворочаю мозгами, пытаюсь понять, чего хочет Джереми. Сопя от натуги, он берет меня за руки, заставляет обхватить пальцами шкертик и затянуть петли на его запястьях и локтях.
Кожа у него сухая-пресухая и во многих местах растрескавшаяся. Я пытаюсь сморгнуть соль, присмотреться и сообразить, что происходит. Под тентом кромешная тьма, и только изредка ее пронзает вспышка аварийного маячка.
Вспышка…
Джереми зубами затягивает узлы.
Вспышка…
Я обматываю шнур вокруг его туловища и связываю ноги.
Вспышка…
В глазах у Джереми лихорадочный блеск. Грудь едва вздымается.
Вспышка…
Я не знаю, что говорить, что делать. Не знаю, что сказать ему.
Вспышка…
Осторожно беру его за руку:
— Джереми, мне очень жаль.
Вспышка…
Он молчит.
Вспышка…
Глаза совсем безжизненные. Сердце еле бьется.
Вспышка…
Волны легонько качают плот, а Джереми отходит…
Вспышка…
Я делаю вдох. И задерживаю дыхание.
Вспышка…
Вспышка…
Вспышка…
Выдыхаю.
Не успевает полыхнуть маячок, как Джереми резко приходит в себя. Он напрягается всем телом и пытается освободиться от пут.
Он хочет наброситься на меня, и я вижу идеально ровные, блестящие белые зубы.
Они безуспешно клацают во тьме.
С криком отскакиваю в противоположный угол плота. Отталкиваюсь от днища руками и ногами. Мечтаю, чтобы тьма поглотила меня, укрыла от этого ужаса. Джереми издает глухие утробные стоны. Он бьется в агонии, сходит с ума от ярости и жгучего, неутолимого голода.
Плотик раскачивается и дергается в разные стороны. Джереми бьется, точно пойманный в капкан зверь. Я не могу приблизиться к нему, могу только смотреть, как он корчится в путах. Могу только слушать, как хрустят суставы, как от судорожных рывков трещат лучевые кости. Это уже невыносимо. Я не могу больше находиться рядом с ним. Не могу видеть Джереми в таком состоянии.
Прыгаю через открытый проем в темную воду, и она смыкается над головой; я уже ничего не вижу и не слышу. Я отрешаюсь от всего, а наверху продолжает ходить ходуном спасательный плот.
— Ты веришь в Бога? — спрашиваю я Джереми.
Я лежу, скрючившись, на плоту в луже воды. Тент я снял в надежде, что солнце подсушит мою несчастную, всю в ссадинах кожу и станет немного легче.
Джереми без устали корчится в мокрых веревках, но держат они на совесть. Я покрепче принайтовил его к борту, разорвал на полосы свою рубашку и завязал ему рот. Тем не менее Джереми ухитряется довольно громко стонать; от этих низких носовых звуков никуда не деться, я их все время слышу, даже когда зажимаю уши ладонями.
Клянусь, я пытался столкнуть его с плота. Но не смог. Не смог от него избавиться.
Джереми — все, что у меня осталось. Убить его собственными руками — выше моих сил.
— Мигни один раз, чтобы сказать «да», и два раза, если «нет», — говорю я.
Джереми не мигает, а все норовит добраться до меня. При этом плечо у него изогнулось под жутким углом.
— Джереми, — прошептал я.
Стоит ночь. Вокруг черным-черно. Я проснулся, услышав чей-то крик. Я выплыл из одного кошмара и тут же оказался в другом.
Плот сотрясается. Джереми не оставляет попыток освободиться и разделаться со мной. Я потряс головой — ощущение такое, будто в уши попала вода, все звуки кажутся далекими и приглушенными.
— Джереми, — снова зову я несчастного.
Осторожно ползу по плоту на четвереньках, изо всех сил напрягая измученные мышцы, чтобы не завалиться. Днище прогибается под руками и коленями — похоже, нашему плавсредству тоже приходит конец. Я вплотную приближаю свое лицо к лицу Джереми, пусть это и небезопасно.
— Скажи, в тебе осталось хоть что-то?
Он то ли качает головой, то ли просто хочет выпутаться из веревок и загрызть меня.
Я совершенно уверен, что Джереми разговаривает со мной. Когда просыпаюсь, в моей голове звучит его голос. И когда смотрю на далекий горизонт, пытаясь разглядеть любые признаки жизни, он говорит мне что-то. Готов поклясться, это так.
— Ты обещал.
Он безвольно повис на шнурах. Все тело изодрано, суставы смещены, левая рука в том месте, где он особенно сильно дергался, сломана. Кожа на лице натянулась, и кажется, что заострившиеся скулы ее вот-вот проткнут.
— Я не готов.
— И я не был готов, — говорит он.
Я отворачиваюсь. Нет никакого желания общаться с ним, вообще не хочется ничего делать. Мой организм пошел вразнос: мышцы отказываются повиноваться, кости, кажется, зажили собственной жизнью, они хаотично двигаются под кожей, и я постоянно испытываю боль.
— Ты обещал, — повторяет он снова и снова, и я уже готов вышвырнуть его за борт, лишь бы только заткнулся.
Идет дождь, так что бутылки снова наполнены пресной водой. В одном из наборов выживания оказались рыболовные снасти, и я какое-то время сидел на краю плота и глядел на сверкающий крючок. Подмывало проверить, сможет ли он проткнуть утлое суденышко, чтобы мы оба утонули к чертовой матери.
Вот уже три дня, как у нас закончилась еда, нечего использовать в качестве наживки. Пробовал ловить на голый крючок, но ни одна зараза не клюнула. Я посмотрел на Джереми, точнее, на плоть, содранную со сломанного большого пальца. Стоны переросли в жалкие всхлипывания, а меня чуть не вырвало, когда я ухватился за свисающий лоскут кожи и оторвал чуть-чуть.
Я насадил его на крючок, закинул в воду и принялся ждать. В голове роились мысли о рыбе, плавающей вокруг плота, и я задумался: что, если, отведав «не-мертвой» плоти, она тоже превратится? Но тут я представил, как рву зубами жирное мясо, представил его запах и вкус, и от отчаяния меня вдруг накрыла такая слабость, что я весь затрясся.
Часы тянутся один за другим. Пронесся шторм, и снова — ничего. Я закрыл глаза и, морщась от боли, отрезал кусочек от своего пальца. Почувствовав запах крови, Джереми впал в буйство, задергался в путах так, как не дергался уже несколько дней. От неожиданности я выпустил крючок, и тот исчез в глубине.
И вот я сижу и таращусь на зажатый в пальцах кусочек собственной плоти: красный, влажный, блестящий. Внутри меня пустота, по венам бежит вода, язык покрыт толстым налетом соли. Я медленно подношу кусок пальца к губам и закрываю глаза.
Джереми стонет и извивается, глядя, как я заставляю себя сделать глотательное движение.
И снова темно, так темно, что ничто больше не имеет смысла. Снаружи бушует шторм. Он, точно соломинку, тащит плот и швыряет в разные стороны. Я крепко ухватился за стенки, пытаюсь удержаться, но безуспешно — меня швыряет на Джереми. Отбрасывает назад — и опять на него.
Все промокло насквозь, вода льется через прорехи в тенте, днище скользкое, и мне не удержаться на ногах. Я протягиваю руки к Джереми.
— Я не хочу быть один, — кричу ему. В горле пересохло, и голос звучит, словно воронье карканье. — Мне страшно.
Так трудно бороться за выживание. Я совершенно обессилел и перешагнул через болевой порог. Ничего не чувствую, хотя соль проникла в многочисленные ссадины, кожа натянулась и местами потрескалась от солнечных ожогов, а в желудке так пусто, что мне даже страшно: может, его уже и нет.
— Я боюсь умирать, — признаюсь вслух.
Джереми тянется ко мне, пытается схватить и, кажется, понимает все, что я говорю. Сейчас он, похоже, намного сильнее, чем я.
Я опустился перед ним на колени и размотал повязку, прикрывавшую нижнюю часть лица. Джереми заревел, заглушая звуки шторма, и защелкал челюстями. Прерывисто дыша, я протягиваю руку, подношу к оскаленному рту.
Внезапно наш плотик накрывает гигантская волна. Вокруг царит настоящий хаос, и в навалившемся мраке я чувствую, как острые зубы впиваются в мою руку.
Я лежу, опустив голову на колени Джереми, и смотрю в безмятежное синее небо. Какое-то необъяснимое спокойствие испытываю при этом, будто перенесся в детство и субботним утром свернулся калачиком в родительской постели.
Я чувствую, как инфекция разбегается по всему организму, и нисколько не сопротивляюсь. Мышцы рук и ног лишь слегка подергиваются, рот почти все время закрыт, желудок давно перестал бурчать, а сердце стучит едва слышно. Вот уже сутки я не ощущаю пальцев ног. Мне уже все равно.
— Мой папа делал лучшие в мире вафли, — глядя на облака, сообщаю Джереми. — Масло еще с вечера вынимал из холодильника, и они получались мягкие-премягкие, таяли во рту. Я любил макать их в сироп.
Провожу кончиком языка по пересохшему нёбу и пытаюсь вспомнить их вкус.
Я настолько погрузился в воспоминания, что, когда увидел в небе птицу, не придал этому никакого значения; она не смогла разрушить мои грезы об обеденном столе, ломящемся от кушаний. Но вот птица вскрикнула, я сразу подскочил и ударился затылком о подбородок Джереми, так что у него клацнули челюсти.
— О боже! — закричал я. — О боже!
Над горизонтом показалась крошечная полоска земли. Я напряг все оставшиеся силы, поднял руку и провел пальцем по едва видимому силуэту растущего на суше дерева. Плотик приближался, остров рос… а инфекция в моем теле все разгоралась и разгоралась.
Я лежу, не в силах пошевелиться, и рыдаю.
Джереми привалился к стенке тента рядом со мной; его тело в тех местах, где врезались веревки, покрыто красными рубцами. Кладу ладонь ему на ногу. Он вздрагивает и склоняется ко мне.
Я разлепляю потрескавшиеся губы и говорю:
— Мы сделали это, Джереми.
Он наклоняется еще ниже и ищет ртом мои пальцы. Он так ослаблен, так изранен многодневными попытками освободиться, что с трудом может укусить. Мне больно не столько из-за того, что его зубы терзают плоть, сколько из-за соли, которая попадает в открытую рану с его губ.
Глаза затуманились от слез.
— Мы сделали это, — шепчу чуть слышно.
Сраженный нахлынувшими эмоциями, такими сильными, что я даже не могу в них разобраться, крепко обнимаю Джереми и вжимаю лицо в изгиб его шеи. Он пытается вырваться из моих объятии, но я говорю себе: он просто радуется тому, что нам удалось спастись.
Перевод Тимофея Матюхина
