...Я сломал Бена. Он долго сопротивлялся, не хотел отрывать задницу. Но в конце концов я сломал Бена.
- Поехали, старик! Хули, экскурсия... Посмотрим хоть. Название-то какое - Белозерск! Поглядим Белое озеро! По карте тут 100 километров. За полтора часа на "Икарусе" долетим. Сядем в кресла, откинемся, посмотрим северную природу. А вечером обратно. Церковки, музеи, хуе-мое... В ресторации там поедим. Сувенирчик купим...
Сломал. Мы плюнули на отчет по практике, пришли на автовокзал и купили 2 билета до Белозерска. Подошли к перрону и честно стали ждать красный "Икарус".
Еби меня пономарь! Подъехал маленький желтый ПАЗик. Наши места, о которых я думал, что они в самой середине, оказались в тряском заду раздолбанного автобусика. Это нас несколько обескуражило. А где же крейсер дорог с откидными спинками?..
Узкая лента трассы на Белозерск составленная из бетонных плит кончилась километрах через 20-30 после выезда из Череповца. И до самого Белозерска тянулся по деревням разбитый проселок, в грязные лужи которого автобус въезжал как пограничный катер в волну - раскидывая ее в разные стороны. Это была очень хуевая дорога. Это не было дороги. Мы тряслись до Белозерска 4 часа. А когда приехали, в покосившейся избушке автостанции узнали, что сегодня в Череповец рейсов уже нет. В гостиницу переночевать нас не пустили. Потому что 2 дурака не взяли с собой паспорта. Ночлега у частников мы не нашли. И нам ничего не оставалось делать, как только гулять по городу, фотографироваться и шляться по музею и магазинам...
В каждом провинциальном городе я имею обыкновение заходить в краеведческий музей. И ничего никогда от этих музеев в голове не остается, кроме каких-то первобытных черепков, нарисованных вручную зеленых карт с путями славян да крестьянской утвари, непременнным элементом которой является прялка. Но привычке я своей не изменяю и в обязательном порядке заруливаю в музей. Традиция, хули. Плетью обуха...
Мы попеременно сфотографировались возле камня с надписью "Град Белозерск основан в 862 году". На этой фотографии я стою с таким довольным видом, будто это лично я основал град Белозерск в 862 году.
Хотя радоваться, в общем-то, было нечему. Пиздец подкрался на тоненьких ножках. Холодная осенняя ночь нависла над нами моросящим дождем, когда старушка-процентщица повесила амбарный замок на дверь автостанции.
- Где же ночевать будем, ёбтыть?
Мы побрели обратно от станции и вскоре наткнулись на междугородный переговорный пункт. Слава яйцам, он работал круглосуточно. В книжном магазине я купил научно-популярную книжку "Неисчерпаемость бесконечности" и полночи читал ее, а полночи пытался заснуть. Зашел в телефонную кабинку, где сидел на стульчике Бен, втащил туда еще один стул, сел рядом, упершись Бену головой в пузо и уснул на хуй. Вдвоем теплее.
С первым шестичасовым автобусом мы бежали из города. А если бы устроились в гостиницу, улетели бы 12-часовым пролетающим кукурузником. Билет на самолет до Череповца стоил 3 рубля.
- Я теперь только понял, что такое счастье. Это теплая постель ночью. Вот же наши дураки не знают своего счастья, дрыхнут. Завалились, блядь, под одеяло и дрыхнут, пидоразы. - сказал Бен.
...А летом, наверное, хорошо в Белозерске. Огромное озеро до горизонта. Корабли плавают... Хуево ли...
Глава 22. Жопа
Тут недавно в редакции Шендерович[27]делился воспоминаниями об армии.
Он служил в образцово-показательной части, где зеленой краской красили траву и обтрясали деревья от осенней листвы перед приездом начальства.
- Несколько часов подряд метем плац, а листья все падают и падают. Наконец начальство принимает решение - обтрясти деревья. А те листья, которые не упали, обрывали солдаты-якуты. По двое залезали и обрывали желтые листья. Зрелище, я вам скажу...
А вечером в 21-00 подходим к майору, спрашиваем, что, мол, делать. Телевизор из Ленинской комнаты унесли в ремонт, а по расписанию положено смотреть программу "Время". Может быть, личное время дать людям? Но разве ж это можно?! Представь - приходит в казарму высокое начальство, а там - кто воротнички подшивает, кто чем занимается. Бардак! Никак невозможно! Поэтому майор приказывает: раз положено находиться в Ленинской комнате и смотреть телевизор, значит собраться в Ленинской комнате, рассесться перед экраном на стульях на полчаса, пока не кончится программа "Время". А то, что телевизора нет, это частности, главное - дисциплина! И полчаса рота сидела перед кирпичной стенкой со штепселем. Кафка!
Помню, в первый раз на перекличке прапор по списку выкликает: "Шендеревич!" Я поправляю: "Шендерович". Он, не глядя на меня, снова повторяет: "Шендеревич". Еще раз поправляю, ведь ошибается же человек: "Шендерович, товарищ прапорщик". Он поднимает на меня бессмысленные рыбьи глаза и объясняет мне, как не понимающему, еще раз: "ШендерЕвич". И тут только до меня доходит, что теперь я действительно Шендеревич - там так написано.
...Сержант у нас был большая сволочь. Сейчас он в Ростове, капитан милиции, я слежу за его судьбой... Однажды не выдержал и высказал ему все, что о нем думаю. Нет, он бить не стал. Дедовщины у нас не было, все-таки образцово-показательная часть. Он решил меня по Уставу доконать. Наряд, наряд, еще раз наряд. Придирки за любые нарушения. Далее - вся рота одевает противогазы и вперед - "вспышка справа! Вспышка слева!" Все падают, бегут, снова падают а сержант поясняет:
- Это вам за Шендеровича!.. Так, Шендерович раненый.
И вся рота, по очереди тащит меня на руках. Потом из-за того, что у Шендеровича пуговица вверх ногами пришита, а не как у солдата на плакате, вся рота лишается увольнения. Всех заставляет по очереди перешивать пуговицы на моей шинели. А потом - уходит. Представляешь, что потом со мной делают... Всегда найдутся желающие поучить.
Нет, у меня с армией свои счеты... Когда я читал "Один день Ивана Денисовича" мне все казалось знакомым - вся эта система подавления.
Когда Шендерович пришел из СА, он написал один из первых рассказов - о том, как солдаты от безделья затравили крысу. Рассказ, естественно, никуда не брали. И только в одном журнале тетка сказала: "Давай сделаем так. Рассказ хороший. Ты будешь как будто переводчик с испанского. А рассказ измени, пусть это будут не наши солдаты, а где-нибудь в Латинской Америке в казарме солдаты от безделья затравили опоссума. Тогда напечатаем".
...Я тоже очень люблю армию. Она радует меня какой-то первобытной прущей силой, животной жизнерадостностью, простой линейностью решений и зеленым цветом надежды.
...Раздался стук в дверь. Я открыл. На пороге стояли танки.[28]
Сначала я обрадовался. Люблю все, что ездит, все что стреляет люблю. И в квадрате, когда и то и другое. К тому же это очень романтично - ах, танки! Проходите, ребята, не толпитесь, по одному, ковры не помните. Ума не приложу, какие вам тапочки подобрать.
Проползайте в комнату, обратите внимание, дверь закрыта... Не заметили...
...Ковры помяли. Целку порвали.
Осталось только правило: в танке главное - не бздеть. Так проходит любовь.
Очень я хотел поглядеть на танк. И очень танк меня удивил. Я думал, он такой гладенький, а он, блядь, как ежик. Весь-весь утыканный какой-то хуйней, оборудованием, прожекторами, антенной, зенитным пулеметом, коробками, штуками железными. Лохматенький, но все равно до жопы приятный, милый, застенчивый. Только не краснеет.
А легендарный полковник Лутошенко краснел. И даже бурел, когда орал. Он, говорят, жил совсем без образования, а на войне был сыном полка. Потому и дослужился до полковника. Лутошенко - это не просто Лутошенко, это притча во языцех.
- Я завидую вам, что у вас столько образования! - орал полковник перед строем. - А вы не хотите учиться на военной!.. Кафедре! Вы все - одна большая!.. Жопа! Почему вы не смываете за собой в туалетах?!! Говно?!! Вы деревня! Напились портвешка, нажрались кислой капусты с водой и дрищете в туалетах!.. Свиньи! Где была совесть, у вас там хуй вырос!
Или:
-...напились портвешка! А моя жена не курит!.. Не пьет!.. И в рот не берет!.. Это яд!
- Я вас всех!.. Из института уволю! И кто не служил - пойдет в армию! А кто служил... Пойдет дослуживать!
Лутошенко всегда ставил только двойки.
- Так... Я успел опросить до звонка только 5 человек! Они получили оценку "два". Но я знаю, что никто из вас ничего не знает! Поэтому я всему взводу ставлю "два". По "двойке"... Нет, по две "двойки". Учиться, учиться и еще раз учиться, как завещал вам великий Ленин.
Так же он проверял и листочки с контрольными вопросами.
- Так. Первый вопрос - "пять". Второй вопрос - "пять". Третий вопрос - "пять". Четвертый вопрос - "три". Итоговая оценка - "два".
Про Лутошенко ходили народные стихи:
Говорят, что дядя Ваня
В детстве сыном был полка.
Если б знали кем он станет,
Удавили б мудака!
Все двойки, полученные на "войне" нужно было отрабатывать. Родина не могла допустить, чтобы офицер чего-нибудь не знал. Например, химическую реакцию восстановления в аккумуляторах 6СТЭН-140М. А вдруг это понадобится в бою! Родина хотела быть уверенной в своих сынах и крепить свою обороноспособность. Поэтому все двойки надо было отрабатывать. А что такое отрабатывать, Родина? А это покрасить забор. Смастерить стенд, выкопать яму. В общем, на кого-либо из офицеров поработать. Упаси бог, не на них лично, а на благо военной кафедры, чтоб она хорошо выглядела и можно было пустить пыль в глаза проверяющим.
Все офицеры на кафедре делились условно на две большие категории - "фанаты" и "похуисты". Суть этих явлений ясна из их названий. Фанаты хотели научить нас чему-нибудь всерьез и потому ебали. А похуистам лишь бы вечность проводить, они ебали нас шутки ради. Лутошенко же в равной мере принадлежал к обеим группам. Он был фанатичный похуист. И поэтому ебал всех вдвойне.
Между прочим, когда я прочитал "Один день Ивана Денисовича", у меня тоже возникла сильнейшая ассоциация с армией. Правда, г-н Шендерович служил 1,5 года, а я 1,5 месяца, но ведь вкус говна не является функцией от количества съеденного.
"...Дождь шел третий день. Он то сыпался мелкой надоедливой сечкой, то повисал в воздухе водяной пылью, то вдруг проливался длинно и холодно, закрашивая день в серый цвет.
К вечеру он прекратился, и еще целую ночь с ветвей утомленных сосен на промокший, отяжелевший брезент палаток падали редкие, крупные капли.
Светало. Нахохлившийся дневальный в сырой шинели поглядывал на циферблат, и как только стрелки растопырились на шести часах, холодное утро раздвинул проклятый, окаянный крик:
- Рота! Па-адъем!
Так начинается день..."
Это отрывки из моих документальных лагерных воспоминаний под названием "7 шагов в прошлое", которые я раздарил в виде машинописных книжек друзьям по нарам. А написал я их, между прочим, на дипломной практике, сразу после прочтения "...Ивана Денисовича". Сидел себе на трубном заводе, делать было нечего, я и писал...
"Здесь, как и повсюду в армии, царь и бог - показуха. Кто-нибудь из офицеров ходит и выгоняет всех из палаток и с территории лагеря. Не любит начальство, чтобы курсанты спали. Даже если ты в наряде по кухне и еще с утра можешь поспать, все равно выгонят. Начальство боится, что ему нагорит от его начальства. И так далее. Цепная реакция боязни. Все боятся, только курсант ничего не боится. Курсант лишь слегка опасается. Слегка, но многого.
А чтобы не погореть на чем-нибудь, нужно выполнять лишь одно правило - не высовывайся. Не попадайся на глаза начальству, если тебе нечего делать, а не то заметут на работы. Не становись с краю шеренги или колонны. А если отбирают людей куда-нибудь вкалывать, ссутулься, сделайся ниже ростом, отклонись вбок, чтобы прикрыться спиной стоящего слева, справа или спереди, и ни в коем случае не смотри на начальство, лучше опусти глаза, а то напорешься на встречный взгляд, и могут замести на работы.
А если не замели, лучше спрятаться в палатку, полежать там, поспать. Можно также пойти на Волгу, расстелить шинель и поспать. Вариантов много.
Как-то после обеда, то есть тогда, когда формально, по расписанию занятия были, а фактически, как всегда ни черта не было, мы с Беном лежали на травке, за первой линейкой, на полпути к помойке и лениво смотрели как Фатхулла дрючит свою вторую роту. Вторая рота — это Физхим, физико-химический факультет. Одни евреи, так считается. О Физхиме ходит слава факультета чересчур заумного, а в практической жизни беспомощного до идиотизма. Именно Физхим пишет кляузы на славных офицеров кафедры, именно с ним случаются самые невероятные истории, о которых потом долго ходят легенды...
За все эти вывихи студентов с Физхима офицеры очень не любят. Весь их опыт говорит, что с физхимом хлопот не оберешься. Поэтому второй роте и дали в кураторы зверя — Фатхуллу".
В армии хорошо всяким художникам да артистам. Плакатики рисовать, агитбригады, хуё-моё. Вот, например, хорошо было у нас Мише Грушевскому[29]с Физхима. Он пародировал кафедральных офицеров и разъезжал с агитбригадой.
"У солдата самая весёлая жизнь, — говорил подполковник Ласевич, — идет в столовую — поет, из столовой идет — поет". Жизнь, да, была весёлая, интересная.
Очень интересное дело - вождение танка.
"Танк!
Когда стоишь метрах в 20-и от ползущего, рычащего танка, то чувствуешь, как дрожит под ногами земля. Дрожит в буквальном смысле, без преувеличения.
40 тонн рычащего железа. В башне стоит такой грохот и дребезжание, будто перетряхивают ведро с гайками, ничего не слышно. Только видно, как рот раскрывает сидящий рядом с тобой.
Дергаешь рычаги, перемалываешь траками желтый песок со следами гусениц и видишь, что впереди дорога вдруг куда-то проваливается. Когда едешь с открытым люком, еще ничего, а когда с закрытым, то весь мир сужается до тонкой полоски смотрового прибора. И в тот момент, когда танк переваливается в яму, ты видишь только песок и грязную лужу на дне. Поддаешь газу, и танк, задрав ствол, начинает с ревом выползать наверх. Тогда видно только синее небо и верхушки сосен. Выполз - и снова желтый песок и зелено-коричневые сосны, только теперь уже без макушек.
И все-таки на месте механика-водителя лучше,чем в башне. Во-первых, потому что меньше шуму, во-вторых, занят делом и держишься за рычаги, в-третьих, сидишь ниже всех и меньше кидает. А в башне кругом одни углы, сиденьице маленькое, грохот, в приборы эти ни черта не видно, а главное, нужен постоянный контроль, чтобы на очередном провале не пиздануться обо что-нибудь головой.
Масса проблем. То ли дело на стрельбище..."
А между прочим, на стрельбище я, в первый раз стреляя из ПМ в грудную мишень, выбил 24 очка, в то время как остальные настреляли 0. Вот уж не зря говорят: если талант, так уж во всем.
Я особо подробно про лагеря-то, которые мы еще называли Жопой, не хочу расписывать, это уже отражено в мировой литературе, в частности, в тех же "7 шагах в прошлое"
Глава 23. Запор
Запор не тот, что в жопе, как вы уже поняли, а тот, что после Жопы. Запор - это город на Украине. Еще мы называли его Запарижье.
...Иногда идешь, а твой рот чего-нибудь поет. Несусветное. Мозг играет, изощряется. Подберет, манда, какой-нибудь мотив и давай его гонять на разные слова. Вот например:
Твоё влагалище, большое как градирня,
Напоминает мне осенние трусы.
А я люблю тебя, игрушка заводная,
А я люблю тебя, медведик мой простой.
Ну что это такое?! Хуйня чистой воды, за которую всякому человеку должно быть стыдно. А вот поди ж ты, имеет право на существование: искусство. И ничего не поделаешь. Плетью обуха...
Мы приехали в Запор ранним утром, в 7 часов утра после "войны". Уже будучи лейтенантами. И поперлись устраиваться в общагу.
Это была середина августа. Ну, лето! Юг. Тепло. Днепр. Пляж. А нужно было, напротив, устраиваться на работу простыми рабочими. А не хотелось. Хотелось спуститься из общаги по южной аллее с пирамидальными тополями к набережной Днепра, к громадному пляжу. И упасть там в горячий песок.
Но злая неволя тоталитаризма заставляла нас работать на металлургическом комбинате. Ебала в жопу. Нужно было к отчету по практике подколоть заводскую справку о получении рабочей специальности. И у всех у нас в этих справках с чисто заводской непосредственностью было написано "Здал техминимум на резчика горящего металла".
Если б не работа, это была бы лучшая практика: солнце, дешевые изобильные продукты, разные колбасы, пирожки, десятки соков, фруктовые кефиры, печенья, фрукты, пряники, овощи, арбузы, дыни, пирожные, конфеты, пирожки, булочки-хуюлочки, маслице-хуяслице. А в Центральном гастрономе, несмотря на антиалкогольную компанию, светлым приветом застоя стояли батареи разноцветных разнокалиберных бутылок. Глаза разбегались, и их потом трудно было собрать в одну кучку. Проклятый застой! Окосеть можно! Спаивали народ мартинями всякими.
Мы жили вшестером в одной очень большой комнате: Я, Бен, Яша, Баранов, Вова Королев и Рубин.
Как и в Черепе скидывались помаленьку, Рубин ходил в ближайщий гастроном, покупал сахар, сухарей-хуйрярей и какой-нибудь колбасы. Развращенный изобилием пищи, я как-то на пробу купил кругляк узкой кровяной колбасы черного цвета. Она почему-то омерзительно воняла. Специфически, наверное. Как заморский плод дуриан. Колбаса лежала на столе и имела такой непрезентабельный вид, что, когда Королев вошел в комнату и увидел ее, то подумал, что совершен хулиганский акт: на стол насрали. Такой вид имела запорожская кровяная колбаса. Мы ее потом съели.
А как приятны и душевны были наши вечерние чаепития! Хорошо было, собравшись вечерком, попить чаю. Отдохновенно, на закате дня, перед погружением в объятия Морфея испить стаканчик-другой ароматного грузинского напитка номер 36. Под интеллигентную беседу о целках.
Раскусывая ароматный сухарик, Вова поделился, как он в общаге сломал одну толстую целку. Был такой случай. Маленький росточком Вова задался целью поебаться. Привел толстую девку, на которую никто не зарился, и которой тоже давно уже пора было расставаться с девственностью, потому что дальше оставаться целкой было уже просто неприлично. Вова замесил круто, по всем правилам - вино, карты, музон. Но на звуки музона после 23-00 нагрянули оперы. И обнаружили весь спектр запретных удовольствий в Вовиной комнате: музыка после 23-00, азартные игры, спиртные напитки и баба после 23-00 в чужой комнате. Вове обломилось моральной пизды в виде хозработ. Но Вова не сдался.
На второй раз все получилось. Вова наконец в беляевской общаге потерял невинность, попутно обесчестив честную до того девушку.
- Кстати, после этого она начала всем давать напропалую, - закончил свой рассказ Вова Королев, хрустя ароматным сухариком и скромно позвякивая ложечкой в стакане.
- Да, Вова первым взял эту крепость... Теперь там сделали музей, - как всегда остроумно заметил я.
Между прочим, последнюю, про музей, фразу мы с Яшкой выпалили одновременно. Он точно поймал мою мысль. Калиостро - не хуй собачий.
Нам слишком хорошо жилось, это не могло долго продолжаться. Мы даже съездили на "Ракете" в Днепропетровск. Мы всячески оттягивали устройство на работу. Прослышав об этом, нас вызвал руководитель практики композитор Берковский и сильно поругал, сказав, что мы его подводим:
- Вам лишь бы насрать руководителю!..
Пришлось устраиваться. Нам с Яшей и Вовой Королевым не повезло больше всех. Мы попали в ад...
Сошествие в ад
Промедление смерти подобно, говорят некоторые. Это точно. Мы попали в самую жопу. В теплое местечко. Я, Микоян и Королев Вова.
Мы стояли в обороне на последней точке. Мы работали на уборке раскаленного металла с линии стана 550.
Раскаленный меньяр (короткий квадратный профиль) шел через форштосс по рольгангу, автоматически сталкивался на боковой отвод, откуда шлепперами сбрасывался на бугеля. Бугеля - это вилкообразные подставки, куда падает прокат.
Вот он падает, падает, а потом его надо краном убирать и взвешивать. Но хуй не в этом. Искусство это не "что", искусство это "как". Хуйня крылась в технологии подъема. Ведь просто так эту массу раскаленных докрасна металлических прутов или бревен не поднять. Надо перевязывать как кучу хвороста. Поэтому с двух сторон на раскаленную пачку прутов вручную набрасывались кольца из толстой проволоки и за них вручную же цеплялись крюки крана.
Кольца вязались из отожженной проволоки. От бунта этой проволоки нужно было отсчитать 6 витков, положить проволоку на наковальню и отрубить колуном. Потом связать кольцо в 4 витка - работа очень высокой интенсивности, поскольку в процессе производства строповочного кольца участвовали не только руки и не только ноги (ими придерживались нижние витки проволоки), но и живот, который служил для формовки кольца. Животом связанному кольцу придавалась овальная форма. Методом налегания.
Два кольца накидывались по бокам на связку металла. Вот это и было самым ужасным: 4-5 тонн раскаленного докрасна или добела металла излучали нестерпимый жар. К этому раскаленному мареву нужно было подойти вплотную и надеть кольца на торцы связки и зацепить за них опустившиеся крановые крюки.
Знаете, впервые я почувствовал смутное беспокойство еще когда нам троим на складе вместо обычной спецодежды выдали штаны и куртку из толстенного войлока. И еще рукавицы из шинельного сукна обитые кожей и пропитанные негорючим составом. Но они все равно горели, дымясь белым дымом. Случайное неосторожное касание металла во время строповки - и черная рукавица вспыхивала, а на коже оставался ожоговый, трудно выводимый черный след - въевшиеся в руку остатки сгоревшего огнегасящего состава.
Поначалу у нас не было даже пластиковых щитков на лице, которые пристегивались к каске. Их выдали только через несколько смен, поэтому сперва, надевая кольца и цепляя крюк, я отворачивал рыло, щурил глаза, работал практически вслепую и чувствовал как на лбу в буквальном смысле закипает пот. И рожа была вся красная, обожженная. Зенки лезли из орбит. Ну а после того как выдали щитки, стало полегче, жгло только шею.
Технология стана 550, равно как и других заводских станов, не менялась десятилетиями. Еще отец Яшки, проходивший в свою бытность практику в Запорожье, вязал эти кольца. А теперь мы. А говорят, в одну речку нельзя войти дважды. До хуя можно войти. Особенно у нас.
На холодильнике проходящий металл, пока он не остыл, клеймил специальный мужик. Подбегал, прикладывал к торцу клеймо и хуячил молотком. Раньше здесь был специальный пневматический клеймитель, но он сломался, и остался один мужик. Интересы у нас с мужиком были разные. Когда шел мелкий сорт - "макароны" - нам была лафа: во-первых, тонкий металл успевал остыть почти до малинового цвета, а во-вторых, пока насыплются полные бугеля этой мелкоты, можно посидеть на лавочке. А мужик заебывался клеймить каждую макаронину. Долбил как дятел. Зато когда катали крупный сорт, нам приходил пиздаускас. Клеймовщик вразвалку приближался к металлу, вальяжно хуякал по нескольким бревнам и садился. А мы въебывали как пчелки папы Карло: с одной стороны, несколько таких бревен полностью заполняли бугеля и мы то и дело бегали делать подъемы, вязали кольца, звонили в колокол по крану. С другой стороны - толстый металл не успевал остыть на холодильнике и оставался бело-желтым. Мы горели. Горели на работе. А иногда бревно ложилось на бугеля косо и приходилось в два лома выворачивать его в нужном направлении. Просовываешь лом под белый раскат в плывущем мареве раскаленного воздуха и виснешь на нем в противовес животом, а напарник в это время делает тоже с другой стороны.
Картина дополнялась общей грохочущей чернотой гигантского цеха с редкими белыми лампами высоко-высоко да сантиметровым слоем окалинной пыли на всем вокруг.
Поначалу я работал в куртке-шинели, потом выбросил ее. В ней было неудобно вязать кольца, а надевать ее перед каждым подъемом я заебывался. Мы старались быстро накинуть кольца, зацепить крюки и отвалить от жаровни. Какое-то непродолжительное время пока накидываешь и цепляешь, военная рубашка, в которой я там уродовался, держала жар, потом, если замешкаешься, так раскалялась, что обжигала кожу. После месяца работы рубашка из зеленой превратилась в черную и почти все пуговицы на ней отгорели. Когда перед самой первой сменой Баранов впервые увидел меня в ней, он похвалил:
- Пиздатая рубашка.
- Пиздатая, в смысле засрать не жалко? - уточнил я.
- Да, - засмеялся Баранов.
Я ее засрал и оставил на заводе. Хуй с ней, говна не жалко. Отстирать все равно невозможно.
Между прочим, жар от металла вредный. Клеймовщика из нашей бригады даже в армию не взяли: из-за жара у него по телу пошли какие-то красные пятна. А у меня не пошли.
Кроме того, бригада страдала от угрей на глазах. Раскалившись у металла, наши бригадные люди лезли под гигантские вентиляторы, стоявшие на треногах возле каждого рабочего места. Сильный поток воздуха людей продувал, и получались угри на веках. Я под вентилятор не лазил, пошли они на хуй со своими угрями.
Самым большим удовольствием в работе было ее отсутствие, приятно было также наблюдать по часам, что смена кончается. После смены можно отодрать мочалкой черную копоть с лица, рук, тела и поехать домой.
Получали рабочие за такую работу 300 рублей и горячий стаж. А на стенах цехов завода вместо пятилетних призывов и обещаний решения ХХХХХХVIIIII съезда выполнить, висели плакаты: "Пройти трудовой путь без травм - дело чести каждого заводчанина!"
У нас травмы в один день получили двое - Марков и Рубин. Во время строповки им крановыми крюками раздавило пальцы. Оба потом ходили в гипсе. Рубин заорал, когда ему пальцы-то прижало, крановщица как-то в гуле цеха расслышала, испуганно сдала крюк вниз, потом уронила голову на руки и зарыдала.
В металлургии много гибнет. Меньше, чем шахтеров, но тоже до хуя.
Глава 23-1. Баранов идёт ебаться
Большой кот достойного белого цвета, важный как толстый пароход, хвост трубой,покачиваясь причалил к моим ногам и заурчал на низких оборотах. Стоп-машина! Он терся о мои кроссовки - белым бортом о пирсовые шины - и мне на мгновение показалось, что сейчас откуда-нибудь из котового уха высунется капитан в фуражке, крикнет что-то морское в мегафон, и кот уберет трап, отдаст швартовы и протяжно загудит, предупреждая об отплытии.
- Кис-кис-кис! - я нагнулся и почесал большую белую голову. Кот ткнулся лбом мне в ладонь и отчалил. А я зашел в Центральный универмаг. Там стоял за спиртным Баранов.
...Готовилась пьянка...
Яшка стоял в соседней очереди за пряниками. "Интересно, - подумал я. - А сколько стоит килограмм пиздюлей? Уж не рупь ли двадцать, как пряники?"
- Баранов! - я дернул Баранова за фалду фрака. - Сколько стоит килограмм пиздюлей?
- Рупь 20, - не задумываясь, ответил Баранов.
Ну вот, а вы говорите, что телепатии не бывает. Калиостро!
...Готовилась пьянка. Правда, Бен с Королевым пить не захотели. А мы скинулись, Рубин как раз пригласил двух своих знакомых крановщиц с завода. Это было до того, как ему прижало пальцы, но после того, как мы переехали из нашей большой 6-местной комнаты в две соседние трехместные и разработали систему перестуков. Я жил с Барановым и Королевым. Бен - с Рубиным и Микояном.
Мы перестукивались. Два стука в стену означало "иди ко мне пить чай".
4 стука - "иду к тебе".
3 стука - "хуйня поперла".
3 стука означало следующее. Нетрезвые или трезвые Медведкин, Марципанов, Соломонов и т.п. начинали вдруг от нечего делать, по общежитской привычке, шастать по комнатам в пустых рассуждениях или поисках открывалки. Их общество на хуй было нам не интересно, поэтому, если к кому-то из нас шатун заходил в комнату, это означало, что он скорее всего мог позже зайти докучать и к соседям. Как вариант - вслед за ним могли зайти остальные шатуны и по-хозяйски рассесться на кроватях. Выпроводить этих закоренелых общажников было нелегко. Поэтому та комната, в которую забредал шатун, давала три стука в стену: хуйня поперла, закрывайте двери, прикидывайтесь, что вас нет.
... Готовилась пьянка...
Ее идейным вдохновителем и идеологом был,конечно, Баранов, поскольку рассчитывал поебаться с крановщицей. Организатором - Рубин. А мы с Яшей готовились хорошенько надристаться. Во славу Господа.
...Одна крановщица была толстая и все время липла ко мне - потанцевать там, то да се, поебаться. Но как можно ебаться с толстыми? Никак невозможно. А просто так плясать я не люблю, хуевое это занятие. Только если с перспективой на поебку, тогда могу еще пляски вытерпеть, хуй с ним, я с тобой попляшу, но потом за это выебу хорошенько. Если ты не толстая, конечно. У толстых нет перспективы. Но толстая не знала моей жизненной философии, поэтому все липла, тянула плясать, а хули плясать без толку? Я твердо понимал свою боевую задачу - пить спиртосодержащие напитки (раз деньги плочены). И на толстые провокации не шел. Пошла ты на хуй, девушка...
Пока мы с Яшей успешно шли к намеченной цели - упорно надристаться водярки - Баранов методично соблазнял вторую крановщицу. Он, противу ожидания, тоже изрядно надристался и пьяный вусмерть пошел с тонкой крановщицей в туалет блевать. Она тоже была бухая в жопу. Поблевав, Баранов вышел из туалета и сказал своей девушке:
- Давай ебаться.
- Потом, - ответила девушка.
А мы с Яшкой тем временем пошли вниз смотреть в телевизор... С этим кино - одна неясность. Я давно заметил - как выпьешь, так фильм не понимаешь.
- Пойдем, Микоян, там сейчас кино "Игрушка".
- Но ведь мы же ничего не поймем.
- Не поймем... Комедия французская...
Ничего, конечно, не поняли. Когда пьян, всегда так - каждое отдельное слово, предложение, действие - понятны. А общий смысл пропадает. И исчезает интерес вообще смотреть этот фильм, напрягаться. Все вокруг чего-то смеялись, а мы с Яшей, нахмурившись, сосредоточенно смотрели в экран.
- Пойдем отсюда, - дернул я Яшку. - Хуйня какая-то, ничего непонятно.
Стоило нам выйти на воздух, как мы тут же развеселились без всякого кино. Пьяный человек самодостаточен. Мы пошли быстрым шагом вниз, к Днепру, по пути болтая на каких-то иностранных языках. Потом побродили по воде и быстрым шагом погуляли обратно.
А Баранов с Рубиным отправились провожать крановщиц до их общаги. На пути следования Адам периодически блевал в кусты. Но несмотря на эти досадные отвлечения, вроде бы у них все уже было на мази. Они сосались, и крановщица пригласила Баранова к себе через несколько дней. Проводив, Баранов и Рубин приползли обратно, и я уложил Баранова спать, потому что он был совсем квелый.
Это случилось уже под конец практики, мы уже не работали, а писали отчеты. Точнее, списывали с каких-то старых, позапрошлогодних отчетов. (Благо технология десятками лет не меняется). А в воскресение решили расслабиться и съездить на Хортицу. Это такой заповедный остров на Днепре с музеями и озерами. Большой.
А Баранов сидел и сосредоточенно хуячил отчет. Вообще-то, время действительно поджимало. Скоро была защита.Но как же не посмотреть Хортицу, на которую мы уже два месяца собирались!
- Адам! Поедем с нами на Хортицу. А то уедешь, так и не увидишь!
- Не пойду! - твердо сказал Баранов. - Буду отчет писать. Вам хорошо. Вы придете и будете писать отчет вечером, а мне надо идти ебаться!
- Старик, ебли у тебя в жизни будет еще до хуя, а Хортица - одна. Уникальный шанс упускаешь!
Но в те годы для юного Баранова и ебля была уникальным событием. Бедный Адам к тому времени поебался только один раз в жизни и хотел второй. А свою официальную московскую невесту Белову не ебал.
Так Баранов променял вечное на сиюминутное. Любовь к пиздам и деньгам не доводит до добра, а ведет к погублению бессмертной души.
...Когда мы вернулись с Хортицы, Адам уже закончил списывать отчет и даже успел сбегать в магазин за презентами крановщице. Он купил бутылку коньяка, бутылку вина и, что нас более всего развеселило и поразило, коробку шоколадных конфет.
- Ты бы еще цветов купил! - уссывались мы с Королевым. - Ты же ебаться к крановщице идешь, а не с родителями профессорской дочки знакомиться!
Но у Адама деформированные мозги: он купил крановщице - коробку конфет! Разве нормальному человеку в голову придет?.. Я думаю, в данной ситуации даже бутылка коньяка была лишней.
Короче, ебля обошлась Адаму, как он сам подсчитал, примерно в 35 рублей, учитывая первую пьянку - охуенные деньги.
- Хуйня, мне на еблю денег не жалко, - утешал себя Адам.
- Хуйня, ты давай рассказывай, как все было, - наседал Яшка.
- Хули, блядь... Пришел я к ней, а у нее уже какой-то народ, сидят, пьют. Ну я, конечно, огорчился, думаю, не судьба, наверное, поебаться. Начал бутылки вынимать, думаю, зря деньги трачены. Но она вдруг говорит: погоди. Положила это все, кроме коньяка в мою сумку, и мы ушли в соседнюю комнату, закрылись. Там ебнули и стали ебаться. Я две палочки бросил. Но она потом в слезы пустилась, плакать начала. Я, говорит, поняла, что у тебя в Москве кто-то есть. Это морально очень тяжело, бабские слезы... Пизда у нее такая склизкая...
А вскоре после поебки Баранов подрался с пьяным Соломоном. Пришел я, почистив зубы - и отсутствовал-то всего минут 5, хуйня, а Королев мне и говорит: мол, Баранов с Соломоном подрались. Пришел-де, Соломон в комнату в жопу пьяный, начал говно мутить. Вот на этой почве и задрались мужички. Ладно, хуйня, думаю. Вернулся откуда-то гневный Баранов. Сели за стол, пишем отчет. Вскоре опять вваливается пьяный Соломон. Баранов встретил его почти у самых дверей и хотел вытолкать из апартаментов, но Соломон как ебнул ему по ебальнику! А Баранову это показалось обидным и он Соломону тоже как ебнул по ебальнику! Хуяк! Они и сцепились. Моментом все произошло. Мы с Королевым ломанулись из-за стола разнимать. Королев сидел ближе и вылетел первый, влез между Соломоном и Бараном и начал их расталкивать. Я сбоку растаскиваю. Но пьяный боров Соломон прет как кабан, наклонив лысеющую башку. В этот момент проходил мимо по коридору нетрезвый Крупихин из параллельной группы, который на следующий день распустил слух,что Королев и Баранов били Соломона. Соломон ходил с фингалом. А когда я пришел зачем-то к нему в комнату, Соломон хмуро осведомился:
- Шеф, ты зачем мне вчера фингал поставил?
...Сохранилась фотография - как мы уезжаем. Ох и до хуя же вещей у нас было! Чего мы там до хуя купили, я уже мало помню. Ну, штормовку, кепку за рупь, вельветовые штаны за 16 (я в них сейчас на даче картошку копаю). Кепка мне теперь мала, голова с тех пор охуенно выросла, увеличилась в размерах, опухла что ли... А может просто кепка села после стирки.
Но вот что я очень хорошо помню - кроссовки. Стояли там в спортивном магазине красивые кроссовки, бело-сине-красные, охуенно дорогие - 33 рубля. И мы очень долго решали - покупать или нет. Много раз ходили в магазин, смотрели их. Первым не выдержал Баранов - купил.
- Мне на хорошие вещи денег не жалко!
Потом и мы с Яшкой и Беном купили (сохранилась фотография, на которой мы все стоим в одинаковых кроссовках). Много воды с тех пор утекло, у нас с Яшкой давно эти кроссы разорвались к хуям и выбросились. И только у педантичного немца Баранова они до сих пор как новые. Умеет, сволочь...
В поезде наша банда ехала, естественно, в одном купе. Мы чинно закрылись и не выглядывали в коридор. Только пили. Мы затарились вином и двумя бутылками совхозного шампанского. На этикетках шампанских бутылок с алюминиевой фольгой на пробках было написано, что это ягодное шипучее вино производства такого-то совхоза имени кого-то. На этикетку, в самую середку, прямо на яблочко, я наклеил вырезанное по овалу лицо Баранова с фотографии 3х4. И всю дорогу мы это шампанское винцо называли "Барановским шампанским". Уж очень удачно смотрелась рожа Баранова на этикетке.
Кстати, винцо-то было говенным. Даже господин Баранов, по легенде его производитель, который, между прочим, хмелеет быстрее всех из нас, морщился и делал попытки сблевнуть "барановским".
А наутро проводница несправедливо, но ласково назвала нас тихими алкоголиками.
И вот еще что необходимо заметить: я в Запоре, в урне нашел пачку надорванных порнографических фотографий и притащил ее в общагу. Все восторженно загудели и слетелись смотреть. Посмотрел внимательно и Баранов, после чего заявил:
- У меня хуй встал!
