Она, конечно, не была лишена недостатков. К примеру, она плохо слышала. Если речь не шла о деньгах. Тут у Рыбы слух внезапно становился как зрение у орла вкупе с нюхом собаки. Рыба могла тёмной-тёмной ночью вскрыть плодный пузырь, не разбудив доктора, и потом, честно-честно часто-часто моргая, говорить, что воды излились сами, а она лишь развела оболочки. За что неоднократно была бита подсвечниками. Но долго злиться на Рыбу было невозможно. Наши с ней отношения были неоднозначными, но прекрасными. Неоднозначными потому, что в интернатуре Рыба научила меня многому. Всему, что до дверей в оперблок. Став полноправно-полноценным дежурантом, я, конечно, орала на Рыбу. Но Рыба, хулиганка, прикидывалась глухой. Я поменяла тактику и во время заплыва Рыбы по родзальным морям торчала в помещении, как Трёхглазка у коровушки с Алёнушкой.
В общем, Рыба была прекрасна и удивительна. Если бы она ещё не храпела, как полковая лошадь, можно было бы сказать, что она совершенство. Впрочем, децибелы искупались совершенно искромётным чувством юмора и жизнелюбием. А ещё Рыба удивительно вкусно жарила картошку и властно управлялась с самыми спесивыми санитарками.
В одну из совместных ночных дистанций в родзал перевели девочку из отделения патологии. Прекрасную девочку — медсестру неонатологического отделения. Ну, про своих врачи в курсе. Девочка тихо постанывала и неслышно шуршала по коридору всю ночь. Ну, не буду тут о врачебной тактике, только поверьте, всё было правильно. Но девочка влетела во вторичную слабость родовой деятельности. Показаний к кесареву не было, а роды всё больше напоминали присказку «то потухнет, то погаснет». С грехом пополам и божьей помощью мы подползли к потужному периоду. И у нас началась слабость потужного периода. Был вызван анестезиолог, и девочке-медсестре дали подышать чудесной закисью азота с целью отдохнуть, расслабиться и развеселиться. Атмосфера в родзале была самая радушная. Анестезиолог обещал девочке Гавайские острова и большую любовь. Рыба поглядывала в промежность. Я слушала сердцебиение после каждой потуги. В общем, всё как положено.
Рыба сопротивлялась мыться так рано и укладывать девочку на рахмановку[34] и добродушно бурчала в мою сторону, мол, выучили вас на свою голову, надо было роженице ещё постоять, а Рыбе чаю попить. А вот фиг! Потому что Рыба — она, конечно, молодец. Только в истории и журнале родов моя подпись, извините, на большее количество проблем тянет. Девочка слушалась. Она вообще была очень умилительная. Всё время извинялась. Ещё в первом периоде. Пукнет — и извиняется полчаса. Вырвет — и опять-снова давай волынку тянуть. Мы уже ей поклялись на списке резервных доноров, что и не такое видели и вообще мы обожаем, когда роженицы пукают, какают и всячески демонстрируют своё непосредственное участие в процессе! Но девочка вела себя, как будто вовсе не медучилище заканчивала, а наоборот — Смольный институт. А закись азота — штука коварная. Она гладкую мускулатуру расслабляет. Всю. Не только маточную.
Девочка дышит, пукает, извиняется и хихикает. Анестезиолог веселит и гладит. Анестезистка давление меряет. Я сердцебиение слушаю. А Рыба помытая вся уже в промежность зрит и бурчит. И тут я, значится, поглаживая девочке живот, говорю: «Начинается!» ну, в смысле потуга и чтобы Рыба там рамсила внимательнее руками, а не бубнила уже под нос. А Рыба помним — глухая тетеря! — забурчалась и не услыхала. И надо же было такому случиться, что на сей раз девочка не только мило пукнула, а и выдала направленную струю, как из брандспойта. До кафельной стены достало. А на «линии огня» что? Правильно. Рыбий фейс. Но рефлексы старых мастеров — наше всё. Рыба руки помытые профессионально куда надо сунула и с рыком: «Юрьевна, г…но с очков протри!» — приняла плод живой доношенный пола женского с оценкой по Апгар 8 баллов.
Анестезиологу хорошо. Он в коридор повеселиться выскочил.
На следующий день Рыба сказала мне, что хочет вскрыть себе вены. Потому что медсестра преследует её с целью ещё раз извиниться. И ещё раз. И ещё раз. И ещё раз. И ещё раз. За то, что съела очень много мандаринов во время первого периода родов. Мы ей разрешили два-три, но отвлеклись. Не стали в пакетах рыться — это же личная собственность. А ей казалось, что всё ещё два-три. А тут — закись.
Рыбу долго доставали. Потому что анестезиолог божился на курочку Рябу, что Рыба маску надеть не успела и облизнулась. Чисто рефлекторно. А Рыбе по фигу — она ж глухая. Главное, что акушерские рефлексы в норме. А заведующий пел ей песню: «Наша служба и опасна, и трудна». А как Рыба шутила в ответ и в рифму, я вам не расскажу. Оставлю простор для творчества.
Послеродовое закаливание
В те времена, когда в наших широтах в январе было примерно так же, как сейчас, шли мы шумною толпою к родильному дому. Шумная толпа состояла из профессора, главврача, начмеда, главной и старшей медсестёр, стайки доцентов, заведующих отделениями, вашей покорной слуги и пары-тройки весьма улыбчивых и жизнерадостных американцев. Граждане Соединённых Штатов Америки были накормлены пельменями под завязку, напоены от души, но не сильно, ознакомлены с «потёмкинскими деревнями» в виде достижений нашей женской консультации на ниве планирования семьи и теперь хотели в роддом. Смотреть, любить и вообще гуманитарно наслаждаться.
А в любом роддоме есть обсервационное отделение. А в любом обсервационном отделении — изолятор. И надо же было такому случиться — а случалось это достаточно часто, если не сказать регулярно, в изоляторе у нас пребывала родильница с ярко выраженной ломкой. Эти пользовательницы инъекционных наркотиков, как правило, такие маленькие, тоненькие, прозрачненькие. Но когда «синдром отмены» — товарняк за бампер потянут и не хрюкнут. А умелые какие становятся — любой слесарь обзавидуется. И сия ярая приверженка опиатов кустарного производства решила встать и идти. За дозой. А как идти, если в сторону родзала дверь на замке и та — бронированная, а что на улицу — закрыта. Со стороны родзала — хорошо обученная на задержание санитарка. Но идти НАДО!
Браншей пулевых щипцов[35] — позже в изоляторе инструменты не оставляли ни в каком виде — она вскрыла бронированную дверь от хвалёной фирмы и двинула за продуктом. Накинув на себя синий больничный халат и одеяло, но почему-то босая. Хотя тапки были.
Итак, со стороны ЖК к роддому идём мы шумною толпою, а в это время со стороны изолятора, обогнув роддом, к нам приближается сия фея. Расстояние между нами стремительно сокращается. Американцы видят — а нам уже поздняк метаться, — недоумевают и спрашивают, мол… what is… далее неразборчиво, ну и глазки закатывают. То ли от культурного шока, то ли от шока неясной этиологии. Профессор их фейсы оглядел, на девицу взгляд кинул и мне моментально:
— Переводи!
- Чего переводить? Вы ж ничего не сказали!
- Не перебивай, а переводи! Новая метода! Прогрессивное закаливание в послеродовом периоде! И ещё какой-нибудь жизнерадостной ереси добавь! И улыбайся, мать твою, улыбайся!
Американцы офигевшую девку даже по плечам похлопали. Всё-таки доверчивые они, как дети. А что профессор родильнице пообещал за хорошее поведение и понимание международной обстановки новые белые тапочки или убить быстро и не больно… Но анестезиолог в изоляторе был через пятнадцать минут. Профессор своё слово сдержал. Хотя уж больно трудна процедура списывания наркотических препаратов. И КРУ[36] может за кое-что неприятно взять холодными руками.
«Что вы их, жрёте, что ли?!»
Я работала в обсервационном отделении родильного дома, входившего в состав большой многопрофильной клинической больницы, давным-давно, когда бородатые анекдоты ещё были свежими юнцами, не знавшими бритвы.
Поступила как-то ко мне во палаты цыганка. Да не просто так — цыгаанка. А цивилизованная цыганка! И не сразу в родзал на потужной период. А на дородовую подготовку! Сказать, что мы всем отделением — да чего уж там — всем родильным домом пребывали в культурном шоке — не сказать ничего. При этом, глубокомысленно надув щёки, поразмышлять о Вернадском и о том, что пора отдохнуть на сессии в одном вузе из трёх букв, в который меня и занесло-то из-за берклианских философов. Я их проспорила. И пошла отвоёвывать обратно. Красивый такой университет, высокий, Воробьёвы горы, панорамы, парапеты… Видали, что с людьми в шоковом состоянии происходит? Материализация глюков. Вот. Поэтому вернёмся в приёмное родильного дома, куда давным-давно пытается поступить цивилизованная цыганка.
Вся она такая в дублёнке. Вся она такая при итальянских сапогах. Но в тех же засаленных юбках, что и соплеменницы, и вся так же увешана самоварным золотом.
Целуется со спутником страстно и требует у него принести ей в палату телевизор, еды да жёлтой прессы побогаче, потому что сериал, жрать охота и страсти ей нужны.
Акушерка ей так грозно, мол, давай паспорт, хорош целоваться, снимай дублёнку и трусы да ложись на кресло, тётя доктор тебя посмотрит. А тётя доктор — это я.
- Ой, зачем такие слова говорить, да? — заявляет цивилизованная цыганка с каким-то московско-армянским акцентом прямо в акушерку и жест дружелюбный ей делает, мол, не бойся, не погадаю! — Какой целовать, какой трусы снимать?! Зачем целовать?! Зачем трусы снимать? Где твой тётя доктор, говорить? — вываливает наша дружелюбная красотка весь свой запас глаголов почему-то в неопределённом времени.
- Я тётя доктор, — говорить я прямо в цыганка. — Надо переставать целовать, потому что лечебное учреждение и санэпидрежим. Надо парню делать «пока-пока», а дублёнка и трусы снимать, потому что без дублёнка удобнее кресло лежать, а без трусов тёте доктор удобнее осмотр тебе делать.
- Ой, зачем мне осмотр?! Я скоро рожать!
- Надо осмотр! Здесь все рожать, кроме она и я. — Почему-то я тоже говорю глаголами неопределённого времени и ржать про себя. А пальцем показывать в акушерка и я.
- Я — смотреть тебя без дублёнка и трусы. А ты мне говорить, на что жаловаться.
- Ой, на что же жаловаться, только на жить. А жить невозможно, потому что п…да сильно чесаться.
Всё! Это был полный алес капут, и мы бежать в коридор, чтобы валяться немного и приходить в себя. Потому что куда там Вольтеру. Ему такое и не снилось. Вкупе с деканом Джонатаном Свифтом.
Кольпит у цыганки цветущий, не смотри, что цивилизованная. А может, именно поэтому. У её менее окультуренных сородичей я редко встречала столь буйные слизистые, творожистые и прочие выделения, обильно струящиеся и вызывающие уже не только зуд, а и мацерацию наружных половых органов. «М-да, — думаю, — мыться им вредно, а дело плохо. Войдёт она в роды, так под головкой плода все ткани влагалища у неё и разъедутся, как ветошь на лохмотья, вдоль и поперёк! Тут результатов мазков и бакпосева ждать некогда. Тут массированную местную антибактериальную, антигрибковую и прочую антитерапию надо срочно начинать». Хотя мазки, конечно, взяла и выделения на бакпосев в лабораторию отправила. После того как она дублёнку с трусами сняла. Уговорили-таки.
В общем, накатала список «чего купить» тому, которого она страстно целовать. Он, надо отдать должное, нехарактерное для цыган, мухой метнулся, приволок и телевизор, и газету «СПИД-инфо», и лекарства по списку, и даже ещё одну пару трусов, чтобы тем, первым, скучно не было. Этот предмет туалета цыганки, к слову сказать, не очень пользуют. Те, что мы её всем приёмным убеждали снять, были единственными. Она нам уважение оказала, так сказать, а мы — давай снимай трусы! Не оценили.
Обустроилась мамзель со всем комфортом. Наелась, улеглась, газетами обложилась и телевизор включила - цивилизованная же, говорю вам. Ну, вот я на бумажке этой самой читающей в нашем роддоме цыганке и накатала, чего, куда и как. Эту свечу вагинальную из этой коробочки — сюда с утра, опосля омовения причинных мест. Вот эту свечу, опять же вагинальную, — сюда же, но уже ввечеру перед отходом в объятия Морфея и уже не мыться! Пять раз повторила. Заставила мне ценные указания вслух прочитать. Она мне:
- Я чё тебе, дура какая необразованная?! Я всё понять с первый раз, не волноваться!
- Хорошо, я пойду дальше не волноваться по поводу других образованных, а ты, если всё правильно делать, так через пару дней уже и не чесать нигде. Кстати, не чесать! А мыть вот это, что ты сейчас всё ещё чесать прямо при мне, ни стыда ни совести, перед трусами стыдно! — марганцовкой. Возьмёшь на посту у акушерки. В тёплой воде разбавишь до нежно-розового раствора и мыть. Мыть, а не чесать! Ферштейн?
- Да всё ферштейн, давай уже ауфидерзейн, ма танте дохтур!
В общем, положилась я на её интеллект и нашу современную цивилизацию. А зря я это делать, как показать дальнейший событийный ряд.
На следующее утро на обходе вопрошаю:
- Какие жалобы, гражданка, предъявляем? Только не совсем по-русски, а как образованная.
- Пися чесать, — отвечает.
- Вот видишь? Можешь, когда сильно хотеть, прилично говорить! А ну, раздвинь ноги!
Там всё так же, но никто особо шустрой динамики и не ожидал. На вечернем обходе — та же фигня. И на следующем утреннем. И снова на вечернем. И опять — на утреннем. «Ну ладно выделения — не всё так скоро с жизненным циклом микроорганизмов. Но чесать… Тьфу ты! То есть зуд уже должен значительно уменьшиться!»
- Марганцовкой полощешь свои наружные гениталии? — спрашиваю строго.
- Полощу, чего бы не полоскать. И вот это вот, что ты сказать, полоскать, и руки мыть, что я, не понимать? Я ещё два дня назад в ведре разводить! — И ведро у койки показывает. А почему не помогать?
- Если бы я знать! — отвечаю я даме, а сама думаю: хрен бы с ней, с марганцовкой. А почему этого слона самые современные антибактериальные препараты широчайшего спектра действия не берут-то? В мазке вроде ничего необычного. Просто запущено всё до ужаса. Что в бакпосеве вырастет, я уже тоже могу с точностью до 99,99 % предположить. Зуд уже должен пройти! Или хотя бы пойти на убыль. А санитарки мне уже настучали, что ёршик из санкомнаты пропал.
В общем, думала я думу до самого вечера. Ничего не придумала. Случился у меня мыслительный тупик. В тупике терзались Сомнения в приступе клаустрофобии, и лишь одна неясная Догадка, глядя на них, спокойно курила в сторонке. Озарённая светом её сигареты, пришла я к цивилизованной, образованной моей цыганке во палаты и говорю ей человеческим голосом:
- Показывай!
- Так видела уже два раза сегодня.
- Не то показывай. Показывай свечи. И упаковки.
Она их из тумбочки вынула и мне протянула. Смотрю — в упаковках все на месте. Только по одной свече в конвалютах не хватает.
- Ну и зачем ты мне врёшь?!
- Зачем я тебе врать! Я не врать! Как ты мне написать, так я и делать!
- Показывай, мать твою, что ты делать и как! Тут, при мне показывать!
И тут это достижение цивилизации достаёт из кармана халата одну свечу, дует на неё — типа пыль стряхнуть и крошки от сухарей с изюмом, асептика и антисептика, блин, — ложится на спину, раздвигает ноги и… И тут я ору ей:
- Стоять! Показать мне свечу!!!
Как вы думаете, что сделала эта прекрасная фея? Она аккуратно вырезала свечу из конвалюты. По краешку. По контуру. По шву. И каждое утро совала одну. А каждый вечер — другую. Честно-пречестно. А потом — вынимала, споласкивала и клала в карман халата. До следующего употребления.
С тех пор, назначая вагинальные, ректальные и всякие прочие свечи своим пациенткам, я уточняла: «Предварительно снять упаковку». Они, что правда, смотрели на меня несколько странно. Но мне, честно-пречестно говоря, было абсолютно всё равно, что они обо мне думают. Лишь бы динамика была положительная и общее состояние удовлетворительное.
Больше я ничего не хотеть!
Баба Галя
В те времена, когда Колумб, кряхтя, тащился через Атлантику, наивно полагая, что идёт в Индию, дедушка Ленин был живее всех живых и космические корабли ещё не бороздили умы туристов-олигархов, я была интерном акушером-гинекологом. Ещё не свергли режим апартеида, поэтому ЮАР была процветающей державой, выдающей на-гора не только свет бриллиантов, но и покой для белого человека.
Я же на то время ничего этого не знала, ибо претензии мои к миру были весьма ограниченными. Меня интересовала лишь женская репродукция во всём её многообразии, посмеяться и помечтать.
Тогда ещё — назовём его Вольдемар — работал обычным смертным ординатором, а не главным специалистом не будем уточнять где. Кроме него, я дружила ещё с… пусть будет Зюзей. Зюзя была потрясающей женщиной. Не смотри, что не красавица, муж — красавец и двое детей в кармане. Зюзя умудрялась наставлять красивому мужу ветвистые рога — где по любви, где по дружбе, а когда и от скуки. Причём не отходя от рабочего места, по дороге на рынок и где только можно и нельзя. При этом она была прекрасной матерью — не нянькой, а именно матерью. Другом своим девочкам. Просто Зюзя сама была ребёнком. За это её и любили все, включая прежде всего красавца-мужа, который как-то гонялся по всему роддому за неонатологом с целью набить последнему лицо. После они сидели в кафе и плакались друг другу на Зюзю. Пришедшая чуть позже Зюзя хоть и получила в глаз, но уже спустя пятнадцать минут сидела на коленях у мужа, не забывая подмигивать красавцу-неонатологу. Невзирая на бл…дство, специалистом она была ого-го каким — куда там Вольдемару. Но эта история не о Зюзе.
А о бабе Гале.
Вольдемар и Зюзя помнили бабу Галю молодой красивой шестидесятилетней женщиной в расцвете сил и с тридцатилетним гражданским супругом в придачу. Именно благодаря бабе Гале Вольдемар и Зюзя умели то, что они умели. А умели они немало руками, а Зюзя — ещё и головой.
Баба Галя была из тех, кто нёс с Лениным бревно на субботнике, переливал кровь внутриартериально при помощи такой-то матери — и полумёртвые солдаты становились живыми. Баба Галя была из тех, кого первые секретари обкомов приглашали к своим жёнам на дом в сталинские высотки в сталинские же времена. Нет. Не чаю попить. Поскольку рано или поздно любой страх нивелируется, а деньги человек любит больше, чем боится страха, баба Галя освоила ниву криминальных абортов круче любого агрария. Домик себе славный справила на окраине, которая нынче почти центр города. С садиком и огородиком. И пошёл к ней поток страждущих избавиться. Потом аборты снова опять разрешили — но поток страждущих не иссяк. Ибо баба Галя специализировалась на абортах в позднем сроке. Садик-огородик был прикопан кое-чем чаще, чем у иных картошка родится, а дом полнился дефицитными югославскими стенками, чешским хрусталём, индийским кофе и даже американским бабл-гамом. Сама же Галя — тогда ещё отнюдь не баба была увешана бриллиантами покруче, чем модель на показе продукции «Де Бирс», потому что наши бриллианты были, есть и будут самыми бриллиантовыми в мире!
Но я не о морально-этических, правовых и прочих аспектах. На это есть суд. Божий. И если и есть там чьё дело первым на очереди о детоубийстве, то уж не бабы-Галино, поверьте.
Я о том, что к тому времени, как Колумб и все-все-все, Галина была уже бабой Галей и начинала походить на городскую сумасшедшую. Сорокалетний молодой красивый сожитель покинул даму, как только она вышла на пенсию. А на пенсию её уже «вышли», потому что семьдесят, и Вольдемар, и Зюзя, и ещё много молодых — обученных ею же и прочими.
Но если у прочих была семья, дети, внуки и какие-никакие спутники жизни — то есть есть с кем на веранде генеральской дачи в Венках чаю с плюшками попить, то у бабы Гали, кроме работы, не было ничего и никого. Только стая безумных котов, разодравших и зассавших окончательно остатки былого великолепия, и не менее безумная стая молодых охотников за вкусным куском недвижимости уже в черте города к тому моменту.
Каждое утро баба Галя просыпалась, кормила котов, умывалась, одевалась и пилила с одной окраины, которая сейчас почти центр, на другую окраину, которая сейчас почти центр.
К тому моменту, как я пришла в интернатуру, баба Галя была кем-то (или чем-то) вроде род-домового. Это был штатный юродивый, а их обижать нельзя. Акушерки поили её чаем, врачи кормили обедами и приносили одёжку. Баба Галя деградировала семимильными шагами. Это был, конечно, не старик Альцгеймер. Это был обычный старческий маразм, наступивший от ненужности и одиночества. С одиночеством мы поделать ничего не могли, но иллюзию нужности создать были просто обязаны. Поэтому те же Вольдемар и Зюзя хотя и ржали — когда за, а когда и в глаза старушке, — любили её и в меру сил пытались облегчить суетный конец мытарского существования.
В отделение и в палаты бабу Галю не пускали, но в ординаторской она была вольна сидеть хоть целый день. Пару раз её привлекали — пока ещё не совсем у неё крыша поехала — для участия в «конвульсиумах», и советы её были, чего греха таить, дельными. Но баба Галя была из тех акушеров-маньяков, которые когда-то — ещё в доколумбову эпоху — исполняли внутреннее акушерское исследование без перчаток. Потому что — тактильная чувствительность. У неё даже был длинный острый крепкий ноготь — я уж не знаю, зачем он современным юношам, а баба Галя когда-то вскрывала им плодные пузыри. Причём эти самые исследования — внутренние — баба Галя делала, не снимая бриллиантов. Домашнюю деятельность она лет до шестидесяти пяти не прекращала, поэтому бедные эти бриллианты повидали немало.
Кроме котов — и уж куда как сильнее, чем к ним, — баба Галя была привязана к своим бриллиантам. Как там у Мерилин Монро на самом деле было — я не в курсе, а вот лучшими бабы-Галиными друзьями эти огранённые углероды таки были. Если не единственными. Потому что настоящие друзья не жалеют, в отличие от Вольдемара, Зюзи, начмеда и вашей, тогда ещё юной, покорной слуги. Настоящие друзья — холодны и безупречно прозрачны.
И вот на этих самых бриллиантах, а также изумрудах, сапфирах и куче всякого качественного золотишка крыша у бабы Гали и поехала окончательно. Ела она какую-то кильку чуть ли не из одной миски с котами. Носила почти лохмотья, потому что подаренные вещи складывала в шкафы на какой-то неведомый грядущий чёрный день, хотя уже дни текущие у неё были чернее некуда. Ходила в валенках без галош, невзирая на полную прихожую своих и наших слабопоношенных сапог. На голове носила шапочку, связанную ей в благодарность той самой женой первого секретаря обкома. И… и везде и всегда за собой таскала мешочек со своими драгоценностями. «Мешочек» — это, конечно, слабо сказано. Но «мешок» — это бы я уже приврала. Платя дань «наследию прошлых лет», как и многие пожилые люди в этой стране, баба Галя чётко соблюдала законы конспирации — ходила она всегда обвешанная всяческими пакетами и кульками. С килькой. Со старой пудрой. Со статуэткой с отбитым носом. С тряпьём. Чтобы никто не догадался, где на этот раз припрятаны драгоценности.
А ещё баба Галя регулярно чистила своих «друзей». Брала в родзале нашатырный спирт, складывала золото-бриллианты в литровую банку, заливала щедро всё это дело и закрывала крышкой. Нам разрешалось посмотреть. Кстати, что до способа очистки — до сих пор лучшего не придумано человечеством. Только не вздумайте окунуть в нашатырь жемчуг и янтарь.
И вот в один из вечеров, когда Вольдемар, Зюзя и я сидели в ординаторской обсервационного отделения и обдумывали план, как бы повежливее, но посильнее намекнуть бабе Гале, что, мол, «нихт ходить», — по заданию начмеда. Потому что самому начмеду, вишь, неудобно и неловко, потому что баба Галя его оперировать учила, — нас вдруг пробило на хи-хи. Феномен сей известен не только докторам. Но им — особенно. В особенности, простите за тавтологию, врачам хирургических специальностей. Если уж пробьёт на хи-хи — то это будет хи-хи, полностью блокирующее мозг. Защитная отпроблемная реакция. А мы ещё по пятьдесят коньяка приняли, потому что тогда ещё было можно, и даже закурили в ординаторской — потому что тогда! Ещё!! Было!!! Можно!!! Тёмным вечером, естественно, а не так, как хирургиня в «Покровских воротах». Эту фишку потом ещё «Маски-шоу» авторизировали.
Сидим мы, ржём, роемся в столе и по тумбочкам — чем закусить. Вдруг там печенюшка слегка надкушенная или яблочко слегка заветренное, а то и вовсе — лимон мумифицированный на счастье нам! Потому что мы-то по пятьдесят, а бутылка — вот она. Едва початая. Некомильфо без закуски. Шутим по дороге на эту тему и вообще обо всём — Колумбе там, дедушке Ленине, начмеде, бабе Гале…
И тут Вольдемар извлекает какой-то многослойный пакет. Вернее — многослойную конструкцию. Засаленную, местами рваную — прям что у бомжей на Курском. А поскольку мы хоть и врачи были, но юные, головы чугунные, коньяк и вообще люди весёлые — у нас уже не просто хи-хи. У нас начался некупируемый приступ веселья. Мы стали выдавать всякие версии не для слабонервных недокторов по поводу содержимого пакета.
В его принадлежности мы ни на секунду не усомнились. Пакет кричал: «Я — бабы-Галин!» Попинали мы его, да и забыли. Потому что коньяк допили, шутили уже больше на предмет действующего начмеда, Зюзиных похождений и сексуальной ориентации Вольдемара. Он в ответ визжал бабьим голосом: «Фи! Уйдите, противные лесбиянки!» В общем, пошутили, выпили да и разошлись. Потому что работа не волк, а целая стая. Причём в зоопарке. И со всем этим что-то надо делать. Не волнуйтесь, мы были не пьяные. Во-первых — что там пол-литра на троих молодых и здоровых. Во-вторых — пучок петрушки мы всё-таки отобрали у акушерки. И сковородку жареной картошки — петрушку заесть.
Мы с Зюзей пошли наверх, а Вольдемар остался спать в обсервационной ординаторской.
В пять утра поднимается он к нам бледный. И рассказывает страшное. Мол, снится ему, что пришла к нему старуха с косой и орёт: «Куда дел бабы-Галин пакет?!» «Не зн-а-а-ю! — блеет Вольдемар и боится страшно-страшно. — Мы его ногами пинали, но это всё Танька и Зюзя!» И проснулся со страху. Глядь — а это и на самом деле баба Галя. В валенках, ночной рубашке и старом драповом пальто. Собирается наверх идти к нам. А начмед сказала — если бабу Галю дальше обсервации пустите — всем апокалипсис и кюретаж[37] мозга!
В общем, стал он пакет искать. Нашёл. Баба Галя — цап, Вольдемару пинка и бегом в родзал — хорошо, там женщин не было, а только Рыба. Рыба ей:
- Гала, шла бы ты домой, а? Хочешь, Машку разбужу, она тебя отвезёт? — Машка — это шофериня на «Скорой» у нас была.
А баба Галя плачет, соглашается и говорит Рыбе:
- Ага, Свет. Только вот золотишко почищу и поеду. — И достаёт из пакета. Всё. То есть на сей раз - мешок.
Рыба там и присела. Хотя бабу Галю давно знала. Галкой ещё.
- Слушай, Гал, ну какая-то родня же у тебя есть, а? Ну, там племянницы троюродные, брат. Отдай им, а?
- Нет, Света. Не отдам. Почищу и в огороде закопаю. Потому что если скажу со мной положить - не положите ведь, суки. А хоронить меня больше некому.
Не соврала. Закопала. И мы схоронили. Роддом, в смысле. Так что у кого-то под дорожками из мрамора почти в центре города сейчас промеж младенцев убиенных капиталец лежит на все времена устойчивый, чтобы те же дорожки сусальным золотом покрыть вместе с фазендой и фонтаном, ежели чего. Эх, полнится земля-матушка кладами невостребованными да судьбами горемычными. Полнится до поры до времени…
Спустя пару лет мы сидели в кафе. С Вольдемаром и Зюзей.
- Слушай, Зюзя, вот знай мы тогда, что в пакете, взяли бы, как думаешь? Мы с Зюзей честно и долго думали. Минуты две. И хором сказали:
- Нет!!!
И не потому, что такие честные. И не потому, что брезгливые от гордыни первогрешной. Нет. Мы — небрезгливые и даже врали часто по жизни. Не знаю почему. Не взяли бы. А Вольдемар промолчал.
«Крепче за баранку держись, шофёр!» (или История о божьем промысле)
Давным-давно, когда страна наша была глубоко аграрной и жители отдалённых поморских селений пешком шли учиться в Москву, в нашей многопрофильной больнице был организован центр экстренной помощи беременным, роженицам и родильницам с экстрагенитальной патологией. Помогали-то мы, в общем, всем подряд, кто в приём приходил — с пропиской или без, в сознании или в отключке. Если и журили словом добрым кого за то, что картошкой торговать приехал, а документы забыл, и орали благим матом на кого, кто в роды на дому игрался, а потом с мёртвым младенцем и ущемлением последа поступал, — так вы не обессудьте. Не то чтобы зарплата у нас маленькая. Нет. Она не маленькая. Она — невидимая, как стафилококк без микроскопа. И не то чтобы у нас дети, жёны, мужья и мы нервные. Нет, конечно же. Во-первых, какая, на хрен, семья?!
«Семья от него отказалась давно — зачем ей такая обуза?
Всё из дому тащит, а в дом — ничего, студент медицинского вуза».
Это ещё с alma mater во всех впиталось.
С врачом — во всяком случае, хирургической специальности — можно жить только по любви. Вот этих популярных и совершенно неведомых мне отношений с врачом не построить. Потому что он будет вскакивать по ночному звонку и нестись неведомо куда, роняя тапки и сбивая домашних. И вам придётся ему верить, что он в роддом, в операционную. А если проверить?.. Ха! А у меня вызов по санавиации. Потому что в нашей многопрофильной больнице организован центр экстренной помощи.
Кстати, что вы себе представляете, услышав «вызов по санавиации»? Наверняка какую-нибудь приторно-жанровую картинку в духе американских боевиков. Эдакие суровые рыцари в стильных спецодеждах с титановыми саквояжами, забитыми под завязку лекарствами, невзирая на стоимость, отсутствие и процедуры актов списания, быстрым размашистым шагом (непременно синхронно) идут к уже заведённому вертолёту, и холодный ветер треплет воротники лётных курток, и выражение их лиц не позволяет ни на секунду усомниться — этим людям плевать на зарплату и семью! Они рождены спасать, спасать и ещё раз спасать двадцать четыре часа в сутки без сна, пищи и даже воды, демонстрируя в камеру наиболее удачные ракурсы своего красивого тела и нелёгкого, но благородного дела! «Тормоза придумали трусы!» — сурово шутят бравые парни и прекрасные девы с пилотом вертолёта, молодецки похлопывая его по шлемофону. Но, чу! Ещё несколько мгновений, и они сосредоточенно обсуждают стратегию и тактику спасения. Романтика! Местами верная. Но, позвольте, я адаптирую голливудский сценарий к нашим больничным реалиям.
