— Здесь нечего бояться, дитя, — сказала она. — Эти создания за дверью, расплод, служат мне.
— Их много?
— Тьмы и тьмы.
— Все в этой пирамиде?
— Они во всех пирамидах, а также под пирамидами и под Изабеллой — распространились на огромные расстояния. — Бабуля Ветошь подождала, пока девушка осознает это. Потом запустила руку в складки своего платья, ткань которого натягивалась из-за веса пойманных душ, и вытащила ключ. У него была странная, нестабильная форма. — Вот, — сказала она. — Ты откроешь дверь. Посмотри на них сама.
Маратиен осторожно взяла ключ.
— Не страшись, дитя. Тебя ожидают силы. Обернись. Взгляни.
Маратиен обернулась. За то краткое время, что они, покинув «Крейзу», поднимались по ступеням пирамиды, на поверхности Изабеллы возникло множество морских созданий; у многих светились чешуя или панцирь.
— Видишь, в каком они нетерпении? — спросила Бабуля Ветошь, указывая Маратиен на нижнюю ступень, где появлялись десятки чудовищных форм. — Так что лучше приступай.
Маратиен не нуждалась в иных словах поддержки. Она посмотрела на дверь и вставила ключ в замок. Большего от нее не требовалось: ключ знал свое дело. Он выскользнул из ее пальцев и полностью исчез внутри замка.
— Хорошо, — пробормотала Бабуля Ветошь. — Очень хорошо.
Из пирамиды донесся шум: система противовесов, которая управляла дверьми, начала движение. Замок поворачивался, а вместе с ним и та часть двери, что его окружала. Движение ширилось, одни формы вращались внутри других, и, наконец, вся треугольная дверь начала двигаться, раскрывая узор и обнажая тьму позади себя.
Старуху и Маратиен окатило ужасное зловоние, намного отвратительнее, чем запах экскрементов или гнили, хотя к нему примешивалось и то, и другое. Маратиен прикрыла лицо рукой, испытывая отвращение. Бабуле Ветоши было все равно.
— Я так ждала… — выдохнула она.
Треугольная дверь раскрылась, и изнутри, несомые этим дурным воздухом, послышались голоса расплода, их треск, шипение и шепот; громкость их голосов нарастала по мере того, как от улья к улью распространялись новости, что настал Час Часов. Бабуля Ветошь вновь сунула руку в складки платья и вытащила тонкую черную палочку. Затем, тихо приказав Маратиен следовать за ней и далеко не отходить, вошла в Пирамиду. Единственный свет здесь был лунным — он проник внутрь вместе с ними. Но ему не удалось обнаружить тайны внутренней структуры пирамиды.
— Будь готова, — сказала девушке Бабуля Ветошь.
Она подняла палочку, и ее конец внезапно вспыхнул. Источник света был крошечным, но от него во всех направлениях разлетались десятки, а затем сотни, тысячи капель света, и каждая была столь же яркой и даже ярче самой первой, неся за собой светящуюся нить, висевшую в воздухе подобно паутине светоносного паука. Расширяясь, эта паутина начала расплетать тьму, открывая Маратиен и ее попечительнице вид на внутренности Пирамиды. Матриарх никак не подготовила девушку к тому, что предстало ее взору.
Расплод находился повсюду, и каждая его особь была уникальна. Были ли это огромные насекомые, крылатые рептилии или их порочные потомки? У некоторых имелись сотни конечностей, скопища глаз, напоминавших блестящие черные яйца, и тела, что свивались сами в себя, как гнездо змей. Плоть других кишела паразитами, которые в свою очередь служили местом кормежки разбухших клещей. Другие петлями свисали с высоких потолков Пирамиды, а в их светящихся телах хранилась студневидная икра. Кто-то носился по полу с такой скоростью, что их колючих тел было попросту не разглядеть.
Однако все эти детали не отвлекли Бабулю Ветошь от цели, с которой она сюда пришла.
— Я знаю, что многие из вас годами ждали этого Часа, — сказала она негромко, но ее голос разнесся по всему пространству Пирамиды. — _ С вашим ожиданием покончено. Поднимитесь, вы все! И принесите мне мою Полночь!
Не дожидаясь ответа, она указала черной палочкой на ось Пирамиды. Последняя нить огня ударилась о ее вершину. В отличие от прежних посланцев света, она исчезла мгновенно, запустив механизм, находившийся в глубинах Пирамиды. Всю структуру сотряс прерывистый мощный рев, похожий на удары огромного барабана.
— Что происходит? — спросила Маратиен.
— Они освобождаются, чтобы сделать то, ради чего родились, — ответила Бабуля Ветошь. — Смотри.
Она обратила внимание девушки на место, куда отправила пусковой импульс. Теперь наверху виднелись посеребренные луной облака с разбросанными по небу звездами. Пирамида открывалась: ее стороны больше не сходились в одной точке, а распускались, как цветок с тремя лепестками. Двигать каменные стены такой величины было непросто, и процесс шел медленно. Однако расплод уже чуял близкую свободу.
По многочисленным особям прокатились волны оживления. Некоторые из тех, что находились под самой крышей, взмыли к отверстию между тремя остриями и рванули навстречу лунному свету, бесстрашно вылетая в ночь. Их побег вдохновил представителей расплода, цеплявшихся за стены Пирамиды, чтобы тоже подняться в воздух, и скоро все ее внутреннее пространство наполнилось шумом крыльев.
По мере раскрытия Пирамиды лучей лунного света становилось все больше, и вид небес ускорил распространение новостей до самых глубоких ульев. Пол массивной структуры, построенной мастерами, умевшими укладывать каменные блоки размером с гору, вибрировал от движения миллионов крыльев, каждое из которых легко било по воздуху.
Приближалась Полночь.
Глава 30
Иссушение призрака
Аппарат, к которому техники Билла Квокенбуша, Эллиот и Томпсон, привязали Кэнди, был не из тех, которые создавались в Иноземье. Конструкция, крепившаяся к стене за алтарным пологом, представляла большое, беспорядочное собрание вещей, взятых, быть может, в большой аптеке на Мейн-стрит, а также барахла из гаражей и остатков куриной фабрики.
Однако управляли им магические механизмы, которых, как понимала Кэнди, найти в Цыптауне было невозможно, если только их не принесло сюда благодаря наводнению. Но скорее всего, думала (нет, _ опасалась) Кэнди, их доставили прямо из Абарата, а это означало, что торговля между двумя мирами началась вновь. Хотя, возможно, она никогда не прекращалась, и все, что требовалось ее отцу при поиске деталей для своей машины, это встретиться с нужными людьми.
Две части прибора несли на себе явный отпечаток абаратской технологии. В центре машины стоял метровый шар из поцарапанного стекла, пульсирующий силой. От него исходил сладкий металлический запах, как во время летней грозы. Второй элемент абаратского дизайна представлял собой странный механизм, на котором этот шар располагался. Он был похож на внутренности старого телевизора, чуть расплавленные и отданные семейству крошечных белых жучков, которые угнездились в нем и теперь жили внутри, двигаясь с такой скоростью, что их форма казалась размытой.
Имелась и третья вещь — кресло.
— Садись, — произнес отец. — Живее. И прежде, чем ты выкинешь какой-нибудь трюк, помни: твоя мать дома, и она спит. Беззащитная. Поняла меня?
Кэнди кивнула.
— Скажи.
— Я поняла, — тихо произнесла она, садясь в кресло.
— Сэр, могу я выйти наружу? — спросил один мужчина, когда Эллиот и Томпсон начали разворачивать длинные трубки с иглами на концах. — Я всегда плохо переносил все эти медицинские процедуры.
— Нет, Фаттерман, — отрезал Билл Квокенбуш. Нервный мужчина, в котором Кэнди только сейчас признала менеджера супермаркета на Райли-стрит, неохотно подчинился приказу проповедника. Билл схватил его за руку и притянул к себе. — Ты останешься _ здесь…
— Да? Мне кажется…
— Мне все равно, что тебе кажется. Я священник этой церкви, и если ты хочешь пребывать под сенью Господа, то лучше делай, как я говорю!
Фаттерман смиренно застыл на месте. Его лицо побелело, как полотно. Кэнди стало его жаль. Он был явно испуган. Он почувствовал, что она на него смотрит, и его глаза стрельнули в ее направлении. Кэнди отчаянно хотелось подарить ему хоть какую-то надежду, поселить в его сознании мысль: _ Все будет хорошо. Проповедник — просто драчун, который отыскал волшебные шляпы. У него нет настоящей силы.
Эти заботы отвлекали Кэнди от собственных проблем до тех пор, пока по легкому кивку проповедника Эллиот и Томпсон, работавшие с изумительной слаженностью, не опустились на колени по обе стороны от полурасплавленного телевизора с белыми жуками, вытащив оттуда длинные черно-желтые шнуры. На концах шнуров располагались маленькие диски с крышками, которые мужчины аккуратно отвинтили.
— А теперь, пожалуй, можно начинать, — сказал Билл.
Он протянул руку и щелкнул переключателем за спиной Кэнди. Машина глубоко и печально загудела. Томпсон и Элиот повернули ладони Кэнди и поместили на них диски.
— Гнезда Сочильщиков на месте, сэр. Мы готовы.
Билл нажал еще два переключателя, и Кэнди почувствовала, как в ее тело пробирается нечто болезненное и отвратительное. Гнезда Сочильщиков пронзили плоть ее прозрачных ладоней и начали распространять по рукам свои тонкие щупальца. Она слышала голод прожорливых существ, названных Сочильщиками. Внезапно ее охватила слабость, словно из нее высасывали жизненную силу.
— Папа, прошу… — пробормотала Кэнди во сне.
— Вы это слышали? — вздрогнул Шалопуто. — Она говорит со своим отцом?
— Этот человек — настоящий псих, — сказал Джон Ворчун.
— Она сумеет с ним разобраться, — проговорил Джон Филей.
— Разве похоже на то, что она сумеет? — спросил Джон Змей.
— Она говорит так, будто умирает, — сказала Женева.
— Ей просто снится сон, — возразил Хват.
— Да ты посмотри на беднягу, — сказал Джон Змей. — Они ее _ мучают. Нам надо что-то делать!
— Думаю, он прав, — сказал Том. — Ей явно больно.
Выражение лица Кэнди становилось все более взволнованным. Шалопуто посмотрел на братьев Джонов, на Тома и Женеву, наблюдавших за Кэнди и отражавших ее боль на собственных лицах.
— Ты должен ее разбудить, — сказала Женева.
— Но что случится, если мы это сделаем? Она никогда такой не была, — ответил Шалопуто.
— Да, — пробормотала она. — Ты вынуждаешь меня усомниться в собственной интуиции.
— Что думаешь, Шалопуто? — спросил Том.
— Я думаю… — тихо начал он и, сделав глубокий вздох, продолжил: — Я думаю, что у нас нет выбора — надо довериться тому, что она делает.
— Не похоже, чтобы она это знала, — заметил Джон Змей.
— С ней все будет хорошо, — ответил Шалопуто. — Я в нее верю.
Глава 31
Стая
«И когда же я стала такой _ аппетитной?», подумала Кэнди. В последнее время она оказывалась блюдом в меню многих. Во-первых, атака зетеков, которые откусили бы у нее приличный кусок плоти, если б она их не прогнала. Затем, разумеется, Боа, намеревавшаяся заполучить новое тело, забрав у Кэнди энергию. А теперь самый невероятный вор из всех — ее собственный отец.
Машина, насколько она понимала, разглядывая ее краем глаза, пожирала видения. Нет, не видения: видения — это лишь образы, которыми пассивно наслаждаешься; машина забирала опыт, и опыт великолепный.
Все ее прекрасные переживания и воспоминания похищались, всасываясь в большие сосуды, стоявшие в центре аппарата. И машина вытягивала из нее не только одну жизнь — она забирала все жизни, которые Кэнди видела или чувствовала в Абарате. Ее любопытная душа так или иначе коснулась их всех, сделав своими духовными братьями. Они оставались с ней и после того, как их физические формы исчезали из виду: сюрреалистические жители улицы Марапоча; Джимоти, ведущий армию кошек тарри в бой против костяных существ на острове Простофиль; морские прыгуны на волнах Изабеллы. Она боролась с зетеками, с тварями Ифрита, уже не говоря о Тлене и его бабке.
Некоторые воспоминания были подобны ночным кошмарам, но она хранила их не без причины. Все они были частью нее, и она хотела их вернуть. Проживая этот опыт во всей его странности, она начинала лучше понимать себя. Если отец заберет их, то Кэнди, которой она стала — истинная Кэнди, — просто-напросто исчезнет.
— Этого… не… случится, — пробормотала она.
— Преподобный?
— В чем дело, Норма? — спросил тот, изучая показания машины-похитительницы.
— Девочка что-то сказала, Билл.
— Ты должна звать меня преподобным. Поняла, Норма? И я слышал. Просто мне все равно.
— По-моему, следует…
— Я сказал, что мне все равно. Стоп. _ Стоп! Это неверные показатели! — Он взглянул на Кэнди. В ее эфирном теле, где ожесточенно крутились Сочильщики, пульсировал свет. — Стой! Ты не можешь этого делать!
— Ты удивишься… тому, что я могу… делать…
— Смотрите! По-моему, ей лучше. Что бы с ней прежде не происходило, она это контролирует, — произнес Шалопуто.
— Ты должна умереть, — сказал отец. — Прекрати сопротивляться.
— Мои воспоминания об Абарате тебе не принадлежат!
— Она становится все возбужденнее, — проговорила Женева. — Взгляните, как быстро движутся под веками глаза. Она на что-то смотрит.
— Да, — сказал Шалопуто, который тоже пристально следил за движением ее глаз. — Такое впечатление, что она смотрит вниз.
— Может, на руки? — спросила Бетти.
Кэнди, спящая на пароме, продолжала цепляться за пустоту. Мышцы на пальцах натянулись, словно струны.
— Что это чудовище с ней творит? — пробормотал Том.
— Я родилась с Абаратом в сердце, — закричала Кэнди. — Я _ должна была там оказаться!
— Что ж, можешь больше не беспокоиться, скоро ты не вспомнишь ни слова.
— Я буду помнить его всегда, — возразила она. — Абарат. Абарат. Ты никогда не отнимешь его у меня. Абарат. Абарат. Аба…
Повторение этих трех слогов прервал голос, раздавшийся с другого конца церкви.
— Пап! Мне скучно! На улице ничего не происходит, — громко сказал Рики, входя в церковь и направляясь по проходу к алтарю.
— Рики, я велел тебе оставаться на улице. Выметайся отсюда! Ну за что меня прокляли детьми-идиотами!
Услышав оскорбления отца, Рики застыл на месте. Глаза его наполнились слезами.
— Папа…
— Я сказал, убирайся! Это зрелище не для тебя.
В эту секунду Рики увидел привязанную к машине Кэнди и скользких Сочильщиков, пробиравшихся по ее рукам к груди, высасывая из нее жизнь и саму ее сущность.
— Что вы с ней делаете? — На его лице появилось выражение глубокого отвращения. Вопрос превратился в разъяренный крик. — _ Что вы, уроды, с ней творите!
— Это не твое чертово дело!
— Да вы посмотрите на нее! Боже! Вы ее мучаете!
— Иди домой! — сказал Билл с угрожающим рыком в голосе. — Если сейчас же отсюда не уберешься, пожалеешь.
— Я уже жалею. Я думал, ты изменился, но это не так. Ты… плохой. Испорченный!
— Томпсон, держи его.
Дородный Томпсон оттолкнул со своего пути соседа и попытался поймать Рики. Однако тот не имел ни малейшего желания попадаться. Он метнулся назад по центральному проходу, схватил складной стул, стоявший у самого края ряда, и швырнул его в Томпсона, которому удалось увернуться прежде, чем его ударил первый стул, но все же недостаточно быстро, чтобы отпрянуть от второго. Второй стул врезался в него с такой силой, что он — а не стул, — сложился пополам и немедленно оказался под целым шквалом мебели, упав на пол.
Кэнди знала: второго шанса избавиться от отца и машины у нее не будет. Она опустила голову, сделав вид, будто потеряла сознание, и уловка сработала. Краем глаза она заметила, что отец осмотрел ее, решил, что она не создаст проблем, и начал пробираться через кучу сваленных стульев по направлению к Рики.
— Мне нужна помощь! — крикнул он своим малочисленным прихожанам. — Он же просто ребенок! Он ничего вам не сделает!
Не успел он закончить фразу, как Рики доказал обратное, схватив обеими руками один из сложенных стульев и ударив им мисс Шварц. Та свалилась на пол, по пути сбив с ног Эллиота.
Кэнди должна была вытащить из себя извивающихся Сочильщиков, но делать это приходилось быстро. Билл не станет отвлекаться надолго. Через несколько секунд он вернется, чтобы закончить свои дела. Она подняла ко рту ладонь, насколько ей позволяла привязанная рука, и согнулась, пытаясь вытащить Сочильщиков зубами. Следовало торопиться. На брезгливость не было времени.
Давай, сказала она себе и, больше не размышляя, сомкнула зубы и откусила им головы.
На вкус плоть казалась гнилой и скользкой, но как только она их укусила, шевелящиеся щупальца обмякли и замерли. Она вытянула их зубами и выплюнула на пол.
Машине совсем не понравилось внезапное изменение событий. Через несколько секунд, за которые Кэнди выдрала из себя Сочильщиков, она обернулась и увидела, что каждый элемент прибора, способный к движению, зарегистрировал внезапное изменение: индикаторы дрожали, лампочки мигали, а сосуды, в которых хранились награбленные воспоминания и опыт, звенели и подпрыгивали в своих металлических клетках. Скоро ей перестанет везти. Через несколько секунд отец оставит свою беспорядочную борьбу на куче складных стульев и увидит, что она собирается бежать.
Однако тревогу поднял не Билл Квокенбуш, а плачущий мистер Флаттерман, забытый на земле в своем обмороке. Открыв глаза, он увидел Кэнди, кусавшую скользких Сочильщиков и выплевывавшую их на пол.
— Меня сейчас стошнит, — проговорил он, и его слова прозвучали неожиданно громко, придясь на паузу, возникшую посреди шума и криков.
Кэнди соскользнула с алтаря, и когда ее ноги оказались на полу, шум драки почти полностью стих. Она подняла голову. Отец поворачивался, и его глаза уже были прикованы к ней. Кэнди не могла разобрать того потока проклятий, которые он произносил, но в нем разгоралась настоящая ярость. Притянув правую руку к боку на уровне живота, он выставил ладонь вперед и согнул пальцы. Потом быстро повернул кистью против часовой стрелки и назад. В ту же секунду перевернутые стулья, лежавшие в пространстве между отцом и дочерью, разделились, заскрежетали на полированных досках и унеслись прочь невидимой силой, переворачиваясь и волочась по полу согласно воле Билла.
Несколько человек из группы проповедника взвизгнули (громче всех — мистер Эллиот) и решили, что на сегодня с них хватит. Они начали пробираться к дверям, сперва шагом, затем бегом. Но все же недостаточно быстро. Билл повернулся спиной к алтарю и переключил свое внимание на выход. Кэнди не знала, делал ли он еще один жест, или это его воля заставила большие двери захлопнуться, а замки — с шумом встать на свои места.
Норма Липник оказалась ближе всего к закрытым дверям. Теперь, потрясенная грохотом, она пятилась назад, обращаясь к своему проповеднику.
— Прошу, преподобный! — говорила она теплым, спокойным голосом, который использовала, если в гостинице начинались сложности. — Мне действительно пора идти.
— Так это не делается, женщина!
— Вы не понимаете…
Хорошо, подумала Кэнди, _ продолжай говорить, Норма. Все те секунды, которые Билл Квокенбуш тратил на Норму Липник, Кэнди обдумывала то, как ей вернуть драгоценные знания.
На слабых ноющих ногах она обошла алтарь и приблизилась к прибору. Сосуды, хранившие ее воспоминания, будто чувствовали, что она намеревается их вернуть, словно существовала тонкая нить мыслей, связывающая ее сознание и похищенный опыт. Вещество в сосудах — оно жидкое или газообразное? Возможно, оно было и таким, и таким. Чувствуя ее близость, оно билось о стекло. В возбужденном состоянии бесцветное вещество потемнело и приобрело фиолетово-серый оттенок, словно грозовая туча, внутри которой распускались разноцветные молнии.
Она потрясенно смотрела на это, когда услышала голос отца, несущийся к ней через всю церковь:
— _ Если дотронешься до моей машины, я тебя убью!
Глава 32
Святотатство
Кэнди вовремя обернулась и увидела, как отец создает три тонкие стрелы с серебристыми наконечниками. Сверкая, они летели прямо на нее, и она ощутила в животе тошноту, словно они были нацелены на ее внутренности.
Она дождалась, пока они окажутся у другой стороны алтаря, и рванула прочь, в самую последнюю секунду заставив непослушные ноги отпрянуть с их пути. Стрелы были слишком близко, чтобы успеть сменить направление, и ударили туда, где она только что стояла. Первая стрела попала в середину прибора, породив дугу желто-зеленых молний, а две другие ударили в сосуды, которые мгновенно взорвались. Их содержимое вылетело расширяющимися облаками и внезапно вспыхнуло, словно яркий костер. Воспоминания вернулись к своей хозяйке, исполнив радостный танец освобождения, несколько раз покружившись вокруг Кэнди, а потом мгновенно оказавшись внутри нее.
О, что это было за блаженство! Чистая радость воссоединения с самой собой. Ее голова походила на сосуд, наполнявшийся содержимым огромного водохранилища: образы, которые она позабыла, на краткий миг вспыхивали в ее сознании, и их сменяли другие, демонстрируя всю свою красоту. Птица, башня, раб, лицо, десять лиц, сотни лиц, луна в ветвях деревьев, стакан воды, волна, слеза, смеющаяся бабочка, ее мама, Рики, Дон, Диаманда, Тлен, Дом Мертвеца, Вебба Гаснущий День, бутылка рома, Каспар, Шалопуто… о, Шалопуто, Шалопуто, Шалопуто…
Она смеялась во сне и произносила его имя.
— Шалопуто! Шалопуто! Шалопуто!
— Думаю, худшее позади, — осторожно предположила Женева.
— Будем надеяться, — сказал Джон Хват. — Потому что мое сердце больше этого не вынесет.
— _ Твое сердце? — возмутился Джон Соня. — А _ мое вынесет?
После его жалобы проснулись и все остальные:
— И мое!
— И я!
— А ну хватит скулить! — рявкнул Двупалый Том. — Ничего еще не кончилось.
Кэнди направила свою волю на другие сосуды. В ней не было гнева или злости. Удовольствие от воссоединения очистило ее, и эта чистота придала взрывам б _ о льшую силу. Все сосуды, кроме одного, взорвались, и воспоминания Кэнди, ее размышления, молитвы, сны и откровения, вернулись к ней во всем своем великолепии, беспорядке и богатстве.
— _ Ах ты глупая корова! — заорал отец.
Он бросился на лежавшие между ними препятствия, раскидывая в стороны и стулья, и людей, а потом ринулся к ней. По его лицу было ясно, что он хочет сделать. В своем наказании он больше не собирался полагаться на магию. Он был намерен разобраться с ней старым привычным для себя способом — руками. Он приближался быстро. Быстрее, чем можно было ожидать, учитывая его пивной живот и неуклюжую походку. От ярости его лицо покраснело, как свекла, пожелтевшие зубы стиснулись, цвет и блеск его глаз полностью померк — остались две черных щели, чего было вполне достаточно, чтобы раскрыть их истинную жуть.
Не сводя с него глаз, она протянула руку к последнему сосуду, выдернула из крепления, подняла над головой и изо всех сил, которые еще оставались в ослабевших руках, швырнула его себе под ноги. Долгожданный звон разбивающегося стекла почти немедленно заглушило мягкое шипение содержимого: вырвавшись наружу, оно превратилось в шар разноцветного дыма, каждую секунду удваиваясь в размерах и демонстрируя необузданные цветовые переливы; дым изящно изгибался, устремляясь вверх, пока не поднялся на несколько футов от источника и с головокружительной скоростью взорвался снова, достигнув потолка. Послышался громкий, резкий звук, и одна из потолочных балок треснула. На пол посыпались фрагменты штукатурки, раздробившись на мелкие осколки.
— _ Как ты посмела! — закричал Билл с такими нелепо театральными интонациями, что она едва не рассмеялась. — _ Это священное место!
Теперь к ней вернулись взорвавшиеся под потолком мысли и воспоминания из последнего сосуда. Она почти восстановила свою целостность. Опыт она вернула, но на этом идеи кончились. Она тихо прошептала:
— Диаманда, если ты меня слышишь… пожалуйста, помоги…
Прогуливаясь по берегу Двадцать Пятого Часа со своим бывшим мужем, любовью всей ее жизни (и посмертия) — печальным призраком из номера 19 Генри Мракиттом, — Диаманда услышала зов. Она мгновенно узнала голос.
— Меня зовет Кэнди, — сказала она. — Надо идти. Она в опасности.
Отец стремительно рванулся, схватил Кэнди большими, тяжелыми руками, словно вместо костей в них был свинец, и ударил по лицу.
Кэнди почти рефлекторно переключила свое внимание с искаженного лица Билла на еще менее приятное создание — Больного Смехуна, одного из чудовищ Ифрита, который ходил на задних лапах, и чью шкуру покрывали фиолетово-синие иглы. Она спроецировала образ на пространство за спиной отца, постепенно добавляя к нему детали. Передние лапы с острыми, как бритва, когтями. Голова, которая открывалась, словно гротескный цветок с единственным лепестком, алым и влажным, что вытягивался, обнажая в центре широкую зубастую пасть. Хотя он был создан из пыли, света и воспоминаний, вызванный к жизни силами, которые она вновь обрела, у него было достаточно собственной воли, чтобы направить свою ярость на испуганных глупцов, бродящих среди перевернутых стульев. Он взревел, и разноцветные церковные стекла вылетели из рам.
— Преподобный! — воскликнул Фаттерман. Он пополз прочь от места своего падения и был теперь у самых ног Билла. — Простите ее! Пожалуйста! Вы Божий человек. Призовите ангела. Пусть этот зверь уйдет.
— Ничего там нет, — сказал Билл Квокенбуш, удерживая Кэнди. Его пальцы сомкнулись у нее на шее, сдавив гортань и перекрыв доступ воздуха. — Это всего лишь иллюзия, которую породила моя идиотская дочь.
— Тогда пусть она ее прогонит.
— Ты слышала его, Кэнди? Прогони тварь, — сказал Билл, сильнее сжимая ее горло.
— … не… могу… — прохрипела она.
— Не можешь или _ не хочешь?
Вопреки своему отчаянному положению, Кэнди умудрилась слегка улыбнуться.
— Тогда прощай, — прозаично сказал отец. Он говорил правду. — Ты мне не дочь. Я не знаю, чья ты такая, но точно не моя.
Он вновь сдавил ее шею. Она боролась за каждый глоток воздуха, но больше не могла дышать. Мысленно она призывала к себе тварь Ифрита. Зверь приблизился. Она увидела, как тот возвышается над головой отца, как внутри вытянутой плоти вокруг его рта бьются вены. Билл заметил отражение зверя в ее глазах, повернулся, и за мгновение до того, как она потеряла сознание, его хватка ослабла. Она вырвалась из его рук и соскользнула вниз по стене, хватая ртом воздух.
Больной Смехун склонился над ее отцом. Из отверстого рта прямо ему в лицо стекала слюна. Вероятно, она была жгучей, поскольку Билл выругался, а затем выпустил в Смехуна свои стрелы с серебристыми наконечниками. Когда они вонзились в зверя, он свернулся и рассыпался, словно дым, но вернул себе форму, как только стрелы пролетели сквозь него.
— Как ты посмела притащить эту заразу в священное место! — заорал он.
Повернувшись лицом к миражу, он пускал в него стрелу за стрелой. Из-за частоты этих выстрелов образ не мог поддерживать свою форму. Отверстий в Смехуне становилось все больше, вещество, из которого он состоял, истончалось и, наконец, полностью рассеялось. Некоторое время все приходили в себя. Не дожидаясь, пока отец вновь на нее нападет, Кэнди заторопилась к дверям.
— Выхода нет! — прокричал он ей в спину.
Она видела, как Билл захлопнул дверь перед Нормой Липник, но это не помешает ей открыть их и выбраться на улицу.
— _ Да поймайте же ее, идиоты! — заорал отец. — _ Не выпускайте ее отсюда!
Они видели, на что способен их преподобный, и из слепого страха сделали то, что он велел. Кэнди глядела в пол, но уголком глаза заметила, что люди ее отца приближаются к ней слева и справа. До дверей ей не успеть. Она заставляла свои ослабевшие ноги двигаться, пока те не заболели, но скорости все равно не хватало.
— Тащите ее сюда! — кричал Билл. — Первый, кто ее схватит, получит долю из чаши ее силы. После меня, конечно.
Отец, собиравшийся раздать ее по частям другим так, будто она была его собственностью? Это уж слишком! Она остановилась и развернулась к нему лицом.
— Ты прав! — закричала она через всю церковь. — Я не твоя дочь! Ты меня не знаешь! Никогда не знал и никогда не узнаешь! Я принадлежу…
— … Абарату, — закончила Кэнди во сне.
— Да, она такая, — тихо произнес Шалопуто.
— Это, конечно, прекрасно, — пробормотал Джон Хват, — но я надеюсь, что это не ее последние слова!
Кэнди не стала возвращаться к алтарю. Она знала, что туда ей не добраться. Люди преподобного находились всего в нескольких шагах от нее. Она подняла руки ладонями вверх.
— Если хотите меня взять, — сказала она, глядя на них с откровенным презрением, — то вперед. Но осторожнее. Я кусаюсь.
— Не обращайте внимания! — рявкнул Билл. — У нее нет настоящей силы!
Пятеро из его людей послушались своего пастуха и бросились, чтобы ее схватить. В эту секунду двери содрогнулись, и болты, которыми удерживались на месте металлические задвижки, вылетели из своих гнезд. Через секунду то же произошло с засовами.
Пятеро смельчаков, попытавшихся схватить ее, передумали. Лишь отец Деборы Хакбарт (которая когда-то была подругой Кэнди, а позже стала грозой всей школьной площадки) выступил вперед, чтобы сделать то, от чего отказались остальные. В школе его дочь всегда хвасталась благородным происхождением; отсюда, говорила она, ее изящная фигура и великолепные манеры. Однако если все это у нее и было, то унаследовала она их не у толстого отца, который теперь больно вцепился Кэнди в руку.
