– О чем?
– О том, чтобы пригласить Банни на ужин – через недельку-другую?
– А, это… – протянул Чарльз, раскинувшись на кровати и поудобнее устраивая голову на подушках. – Мне казалось, ты давно знаешь. Он уже не первый день об этом думает.
– А что об этом думаешь ты?
– Думаю, ему чертовски повезет, если он найдет достаточно грибов, чтобы Банни хотя
бы затошнило. Просто еще рано. На прошлой неделе он чуть не силком вытащил нас с Фрэнсисом в лес, но мы ничего не нашли. Фрэнсис под конец прибежал, весь сияющий – «А! Только посмотрите, сколько их у меня тут!» – но это оказались дождевики.
– Так, по-твоему, найдет или нет?
– Конечно, найдет. Если подождет немного. Слушай, сигарет у тебя, разумеется, нет?
– Нет.
– Жаль, что ты не куришь. Даже странно. Ты ведь, надеюсь, не занимался спортом в школе?
– Нет.
– Бан не курит именно поэтому – в нежном возрасте ему промыл мозги какой-то футбольный тренер, убежденный сторонник здорового образа жизни.
– Бан в последнее время к вам часто заглядывает?
– Не особо. Вчера вот только зашел под вечер – и сидел до последнего, еле выпроводили.
– Слушай, это ведь не просто сотрясение воздуха? Вы действительно хотите довести дело до конца?
– Я скорее отправлюсь за решетку, чем смирюсь с мыслью, что Банни будет сидеть у меня на шее всю оставшуюся жизнь. А если подумать, то и за решетку мне совсем неохота.
Он сел на край кровати и согнулся, словно от резкой боли в животе.
– Эх, а все-таки жаль, что у тебя нет сигарет. Как зовут ту ужасную девицу, твою
соседку по этажу, – Джуди?
– Да.
– Может, сходишь к ней и попросишь пачку, а? У таких, как она, сигареты должны валяться блоками.
Надвигалось потепление. Грязный снег был испещрен рытвинами и таял, обнажая островки скользкой пожелтевшей травы. С крыш с треском срывались и стремительно, словно брошенные кинжалы, летели наземь сосульки.
– Мы могли бы сейчас быть в Южной Америке, – задумчиво сказала Камилла, когда однажды вечером мы сидели у меня в комнате и, слушая перезвон капели за окном, пили бурбон из чашек. – Забавно, правда?
– Да, – отозвался я, хотя меня туда в свое время никто не приглашал.
– Тогда мне не понравилась эта идея. А теперь я думаю, у нас бы все получилось.
– Сильно сомневаюсь.
Она подперла щеку кулаком.
– Да нет, это было бы неплохо. Представь, мы спали бы в гамаках. Учили бы
испанский. Жили бы в маленьком домике с цыплятами во дворе.
– Подцепили бы какую-нибудь болезнь. Угодили бы под пулю, – продолжил я.
– Есть вещи и похуже, – сказала она, послав мне косой взгляд, пронзивший меня до костей.
Стекла задрожали под порывом ветра.
– В любом случае я рад, что ты осталась.
Она промолчала и только пригубила бурбон, не отрывая глаз от темноты за окном.
Шла первая неделя апреля, и все мы переживали нелегкое время. Банни, до недавних пор пребывавший в сравнительно спокойном состоянии, впал в буйство, после того как Генри отказался свозить его в Вашингтон на проходившую в Смитсоновском комплексе выставку бипланов Первой мировой войны. Близнецам по два раза на дню звонил из банка какой-то зловещий тип по имени Б. Перри, а Генри получал аналогичные звонки от не менее зловещего Д. Вэйда. Мать Фрэнсиса проведала о его попытке изъять часть капитала фонда и теперь забрасывала его письмами.
– Боже правый, – пробормотал Фрэнсис, распечатав очередное послание и пробежав
его с гримасой отвращения.
– Что пишет?
– «Лапушка. Мы с Крисом так за тебя волнуемся, – начал читать Фрэнсис убийственно серьезным голосом. – Я конечно не слишком хорошо разбираюсь в проблемах молодежи и может быть ты проходишь через что-то такое, что я уже слишком стара понять, но я всегда надеялась, что ты сможешь поделиться своими проблемами с Крисом».
– По-моему, у него самого проблем куда больше, чем у тебя, – заметил я. Персонаж, которого Крис играл в «Молодых врачах», спал с женой своего брата и был замешан в организованном похищении новорожденных младенцев.
– Да уж, не сомневаюсь. Коль скоро он женат на моей матери в свои двадцать шесть.
– «Поверь, мне ужасно не хочется поднимать эту тему, – продолжил он чтение, – и я бы даже не заикнулась о ней если бы Крис не настоял но, милый мой, ты ведь знаешь как он тебя любит и еще понимаешь он сказал что уже много раз сталкивался с такими вещами в шоу-бизнесе. Поэтому я позвонила в Центр Бетти Форд и солнышко знаешь, что мне сказали? У них есть чудесная уютная комнатка, зайчик, как раз для тебя…» Нет, дай мне дочитать, – прервал он мой смех.
– «Я понимаю, тебе эта затея не понравится но, лапушка, здесь совсем нечего стыдиться, это Болезнь, вот что они мне сказали когда я туда пошла и мне так полегчало ты просто не представляешь. Я конечно не знаю что именно ты принимаешь но послушай, золотко, давай посмотрим практично, это ведь все равно должно быть не дешево правда и скажу тебе начистоту, мы просто не можем позволить себе такие расходы, сам знаешь в каком состоянии дедушка и еще эти налоги на дом…»
– Да, придется ехать, – сочувственно произнес я.
– Издеваешься? Это же в Палм-Спрингс или где-то рядом, там людей запирают в
четырех стенах и заставляют заниматься аэробикой. Моей матери надо поменьше смотреть телевизор, – подытожил он, бросив еще один критический взгляд на письмо.
Зазвонил телефон.
– Черт побери, – устало выругался Фрэнсис.
– Не поднимай.
– Тогда она начнет звонить в полицию, – обреченно сказал он и, сняв трубку, прижал ее
к уху плечом.
Пока Фрэнсис лихорадочно расхаживал туда-сюда («Странный? Что значит, у меня
какой-то странный голос?»), я счел за лучшее удалиться и отправился на почту, где, открыв ящик, с удивлением обнаружил элегантную записку от Джулиана, в которой содержалось приглашение на обед.
Иногда, по особым случаям, Джулиан приглашал нас отобедать с ним. Он был
великолепным поваром, а кроме того, с молодых лет, когда он, пожиная плоды семейного капитала, жил в Европе, за ним тянулась слава великолепного устроителя приемов. Собственно говоря, этому обстоятельству он и был обязан большей частью своих знакомств с выдающимися людьми того времени. Осберт Ситвелл упоминает в своем дневнике
«восхитительные миниатюрные fêtes»86 Джулиана Морроу. Подобные отзывы встречаются в письмах самых разных особ – от Чарльза Лафтона 87 до герцогини Виндзорской 88 и Гертруды Стайн. Сирил Конноли – гость, известный своей крайней привередливостью, – однажды заметил Гарольду Актону,89 что Джулиан – самый любезный американец из всех, которых ему доводилось встречать (двусмысленный комплимент, надо признать), а Сара Мерфи,90 чьи приемы никто не смог бы упрекнуть в недостатке изысканности и размаха,
86 Празднества (фр.).
87 Чарльз Лафтон (1899–1962) – английский актер, с 1940 г. жил в США.
88 Имеется в виду Уоллис Уорфилд (1896–1986) – жена Эдварда, герцога Виндзорского. Эдвард, коронованный под именем Эдуарда VIII, был вынужден оставить британский престол из-за намерения жениться на Уоллис, которая к тому времени проходила процедуру развода со своим вторым мужем. После бракосочетания в июне 1937 г. чета обосновалась во Франции, где на протяжении десятилетий занимала видное место в высших светских кругах.
89 Гарольд Актон (1904–1994) – англо-итальянский писатель, ученый и знаток искусств.
90 Сара (1883–1975) и Джеральд (1888–1964) Мерфи – состоятельные американские экспатрианты. Переехав в начале века во Францию, в 20-30-х гг. они стали центром широкого артистического круга – среди их друзей и гостей были Фицджеральд, Хемингуэй, Дон Пассос, Пикассо, Стравинский и многие другие писатели,
как-то написала Джулиану, умоляя прислать ей его рецепт sole véronique. 91 Мне было известно, что Генри нередко обедал с Джулианом вдвоем, я же удостоился подобной чести впервые и был весьма польщен, но вместе с тем ощутил какую-то смутную тревогу. В то время все выходившее за рамки обычного казалось мне исполненным скрытой угрозы, и, испытывая удовольствие, я тем не менее не мог отделаться от мысли, что Джулианом двигало нечто совсем иное, нежели бесхитростное желание насладиться моим скромным обществом. Дома я еще раз внимательно изучил записку. Невесомый, витиеватый стиль нисколько не развеял моих подозрений, что здесь кроется что-то еще. Я позвонил на коммутатор и оставил для Джулиана сообщение, что прибуду завтра, в час дня.
– Джулиан ведь ничего не знает о том, что случилось? – спросил я у Генри, найдя в тот
же день возможность поговорить с ним наедине.
– Что? Ах да, – сказал Генри, оторвавшись от книги. – Разумеется, знает.
– Он знает, что вы убили того фермера?!
– Вовсе не обязательно так кричать, – осадил меня Генри, резко повернувшись в кресле,
и уже более спокойным тоном продолжил: – Он знал, к чему мы стремились. И полностью это одобрял. На следующий день мы приехали к нему домой. Рассказали о том, что произошло. Он был в восторге.
– Вы рассказали ему все, до конца?
– Не было ни малейшей причины его расстраивать, если я правильно понял твой вопрос, – произнес он и, поправив очки, вновь погрузился в книгу.
Как и следовало ожидать, Джулиан приготовил обед сам и сервировал большой круглый стол у себя в кабинете. После нескольких недель скверного расположения духа, скверных разговоров и скверной столовской пищи перспектива разделить с ним трапезу неимоверно ободряла – он был обворожительным собеседником, а приготовленные им блюда, несмотря на кажущуюся простоту, отличались изысканностью и полновесным вкусом и неизменно оказывали на гостя самое благотворное воздействие.
На столе было баранье жаркое, молодая картошка, горошек с луком-пореем и укропом,
а также бутылка роскошного и безумно ароматного «шато-латур». Я поглощал все это с невероятным аппетитом и вдруг заметил, что возле моего локтя с ненавязчивым волшебством возникло четвертое блюдо – грибы. Мои старые бледные знакомые с тонкими ножками дымились в красном винном соусе, пахнущем рутой и кориандром.
– Откуда они у вас?
– О, а ты весьма наблюдателен, – сказал он, польщенный. – Чудесные, правда? И
весьма редкие. Мне принес их Генри.
Я поспешно отхлебнул вина, чтобы скрыть ужас.
– Он утверждает… Ты позволишь? – кивком указал он на сотейник.
Я передал его, и он зачерпнул немного грибов и положил их себе на тарелку.
– Спасибо. О чем я говорил? Ах да. Генри утверждает, что именно эти грибы были излюбленным лакомством императора Клавдия. Интересно, если учесть обстоятельства его смерти – ты конечно же помнишь?
Я помнил. По приказу Агриппины в его любимое грибное блюдо подмешали яд.
– Хороши – не то слово, – промолвил Джулиан, откусив кусочек. – Тебе случалось сопровождать Генри в его экспедициях по сбору этих красавцев?
– Пока нет. Он как-то не приглашал.
– Должен сказать, мне никогда особенно не нравились грибы, но все, что он приносил
мне, оказывалось божественным.
Вдруг до меня дошло. Это был отлично продуманный предварительный этап плана
художники и музыканты.
91 Мелкая камбала с виноградом (фр.).
Генри.
– Значит, это не в первый раз?
– Да. Разумеется, я не стал бы доверять кому придется, но он, кажется, знает о них
удивительно много.
– Думаю, вы правы, – отозвался я, вспомнив о том несчастном боксере.
– Поразительно, насколько хорошо у него получается все, за что бы он ни взялся. Он выращивает цветы, чинит часы, как настоящий часовщик, складывает в уме огромные числа. Даже если речь идет о чем-нибудь совсем простом, вроде повязки на порезанный палец, ему все равно удается сделать это лучше других. – Он вновь наполнил свой бокал. – Подозреваю, что родители Генри расстроены его решением целиком посвятить себя изучению античности. Конечно, я не могу с ними согласиться, и все же в определенном смысле это действительно достойно сожаления. Ведь он мог бы стать великим врачом, военным или физиком.
– Или великим шпионом, – рассмеялся я. Джулиан рассмеялся в ответ:
– Каждый из вас мог бы стать отличным шпионом. Подслушивать разговоры высших чинов, непринужденно скользя меж столиков казино… Кстати, настоятельно рекомендую
попробовать грибы – они изумительны.
Я допил вино.
– Пожалуй, не откажусь, – сказал я и аккуратно взял сотейник.
Покончив с едой, мы убрали посуду и сидели, болтая о всякой всячине, как вдруг Джулиан спросил, не замечал ли я в последнее время чего-нибудь необычного в поведении Банни.
– Да нет, в общем ничего такого, – ответил я и с великим вниманием стал разглядывать
свою чашку с чаем.
Он удивленно поднял бровь:
– Правда? Мне кажется, он ведет себя очень странно. Только вчера мы с Генри беседовали о том, каким он стал бесцеремонным и несговорчивым.
– По-моему, он просто не в настроении. Он покачал головой:
– Не знаю, не знаю. Эдмунд такой простодушный. Я никогда бы не подумал, что ему удастся удивить меня, речью ли, поступком, но недавно у нас с ним состоялся весьма
неординарный разговор.
– Неординарный? – осторожно переспросил я.
– Возможно, он всего лишь прочитал нечто такое, что его встревожило. Однако я переживаю за него.
– Да? Почему?
– Честно говоря, я опасаюсь, что он близок к некоему пагубному религиозному
обращению.
Я остолбенел:
– Правда?
– Я уже сталкивался с подобным. Во всяком случае, мне не приходит на ум другой
причины столь внезапного интереса к этике. Не хочу сказать, что Эдмунд безнравственен, но я практически не встречал молодых людей, которых вопросы морали занимали бы в равно ничтожной степени. Поэтому я очень удивился, когда он со всей серьезностью начал спрашивать меня о таких туманных понятиях, как грех и прощение. Полагаю, он подумывает о том, чтобы стать прихожанином какой-нибудь церкви. Может быть, здесь замешана та девушка, как ты считаешь?
Он имел в виду Марион. Ее влиянию Джулиан обычно приписывал все недостатки
Банни – лень, раздражительность, проявления безвкусицы.
– Возможно.
– Она католичка?
– По-моему, пресвитерианка.
Джулиан питал вежливое, но беспощадное презрение к иудейско-христианской
традиции во всех ее формах и, полагаю, как и Плиний, на которого он походил во многих отношениях, втайне считал ее культом убогим и раздутым до нелепых размеров. Он всегда отрицал это в ответ на прямой вопрос, уклончиво ссылаясь на свою любовь к Данте и Джотто, но все откровенно религиозное откликалось в нем тревогой закоренелого язычника.
– Пресвитерианка? Неужели? – воскликнул он, словно не веря своим ушам.
– Кажется, да.
– Вот так-так… Что бы ни говорили о Римской церкви, это достойный и сильный противник. Обращение в католицизм я смог бы принять по крайней мере с уважением. Но я буду безмерно разочарован, если его уведут у нас пресвитериане.
В начале апреля погода неожиданно переменилась – настали не по сезону теплые, подкупающе щедрые деньки. Небо было ясным, в мягком, обволакивающем воздухе не чувствовалось ни малейшего ветерка, солнце струило лучи на грязную землю со сладостным рвением, присущим июню. Деревца на опушке леса покрылись первым желтоватым налетом молодой листвы, в рощах раздавался хохот и перестук дятлов, и, лежа в постели у раскрытого окна, я слушал стремительный шорох талого снега, всю ночь не смолкавший в сточных канавах.
По прошествии недели все принялись опасливо гадать, как долго эта погода
продержится. Оправдывая лучшие предположения, она держалась – спокойно и уверенно. На клумбах цвели нарциссы и гиацинты, на лугах – фиалки и барвинки, над живыми изгородями пьяно порхали еще не просохшие белые бабочки. Я убрал пальто и теплые ботинки и расхаживал в одной рубашке, едва не приплясывая от радости.
«Скоро все это кончится», – высказал свой прогноз Генри.
Шла третья неделя апреля – газоны зеленели, как райские поляны, и яблони цвели безудержно и безоглядно. Был вечер пятницы, я читал у себя в комнате, окно было открыто, и влажный, прохладный ветерок шелестел бумагами на столе. На противоположном конце лужайки устроили вечеринку, из темноты до меня доносились смех и музыка. Давно перевалило за полночь, и я уже клевал носом над книгой, но вдруг сквозь дрему услышал, как снаружи кто-то на все лады выкрикивает мое имя.
Я встрепенулся, и в этот миг на пол передо мной со стуком упала туфля Банни. Я вскочил и высунулся в окно. Неподалеку внизу виднелась лохматая покачивающаяся фигура, цеплявшаяся в поисках опоры за хлипкий саженец.
– Какого черта?
Он только слабо махнул рукой, изобразив подобие приветствия, и, потеряв равновесие, вылетел в темноту. Хлопнула дверь черного входа, и минуту спустя моя дверь затряслась под его кулаками. Я открыл.
Он ввалился в одной туфле, оставляя за собой макабрическую цепочку
разнокалиберных грязных следов. Очки съехали набок, от него немилосердно разило спиртным. «Дики, дружище», – проговорил он заплетающимся языком.
Казалось, призывные вопли лишили его последних сил, а заодно и всякой способности к общению. Он стащил грязный носок и неуклюже отшвырнул его в сторону. Тот
приземлился на мою кровать.
Мало-помалу мне удалось вытянуть из него события минувшего вечера. Близнецы
пригласили его на ужин, а потом в бар.
После этого, уже сам по себе, он отправился на ту самую вечеринку напротив, где
какой-то голландец пытался его накурить, а одна первокурсница угощала текилой из термоса. («Симпатичная такая девчонка. Правда, блин, хиппушка. На ней были эти… сабо – знаешь, такие деревянные штуки на ноги? И еще футболка крашеная с цветными кругами.
Терпеть их не могу. Я ей говорю: „Солнышко, ты ж такая милашка, как тебе в голову взбрело нацепить на себя это барахло?“») Внезапно он прервал рассказ и, пошатываясь, быстро поковылял в коридор, оставив дверь нараспашку, вслед за чем раздались громоподобные звуки богатырской рвоты.
Его не было довольно долго. Когда он вернулся, от него несло блевотиной, а на
побелевшем лице блестели капли пота, однако, казалось, он немного пришел в себя.
– Уф, – выдохнул он, мешком свалившись в кресло и промокая лоб красной банданой. –
Кажись, съел че-то не то.
– Ты успел добраться до туалета? – нерешительно спросил я – реактивные звуки
раздавались подозрительно близко.
– Не, – ответил он, тяжело дыша. – Забежал в чулан уборщицы. Налей-ка мне воды, а?
Выйдя в коридор, я обнаружил, что дверь чуланчика приоткрыта, и, краем глаза заметив в его черных глубинах смердящую лужу, поспешил свернуть на кухню.
Когда я вошел в комнату, Банни посмотрел на меня каким-то рыбьим взглядом. Выражение его лица совершенно изменилось, и что-то в нем меня насторожило. Я протянул
ему стакан, половину которого он тут же выпил одним большим, жадным глотком.
– Не так быстро, – предостерег я.
Банни пропустил это мимо ушей и, прикончив остаток в один присест, дрожащей рукой поставил стакан на стол. На лбу у него выступили бусины пота.
– Ох, боже мой, – запричитал он. – Господи ты ж боже мой…
Предчувствуя недоброе, я сел на кровать, стараясь подыскать какую-нибудь
отвлеченную тему, но не успел собраться с мыслями, как он вновь заговорил.
– Больше не могу это терпеть, – пробормотал он. – Просто не могу. Всеблагой
японский бог.
Я промолчал.
Он вытер лоб непослушной рукой.
– Ты небось думаешь, что за фигню я тут несу, да? – спросил он с издевкой.
Не зная, куда деваться, я поменял местами скрещенные ноги. Я предвидел этот момент и уже давно ждал его и страшился. Мне вдруг захотелось ринуться вон из комнаты, бросив Банни одного, но тут он уронил лицо в ладони.
– Все правда, – пробубнил он. – Сплошная правда, ей-богу. Только я один и знаю.
Я поймал себя на том, что, как последний идиот, все еще надеюсь, что это ложная тревога. Может быть, он окончательно поругался с Марион. Может быть, у его отца случился инфаркт. Я сидел, не в силах пошевелиться.
Медленно, словно бы вытирая лицо, он опустил руки, и я увидел его глаза – налитые
кровью, болезненно блестящие.
– Тебе такое даже не снилось, ни фига-то тебе… дружок… не снилось.
Я больше не мог это выносить и встал, растерянно оглядывая комнату:
– Э-э, может быть, дать тебе аспирина? Все хотел предложить, но… Если выпить пару
таблеток, то утром…
– Думаешь, я спятил, да? – перебил меня Банни.
Почему-то я знал, что все будет именно так – пьяный Банни и я, один на один, в два часа ночи.
– Нет, что ты. Просто тебе нужно немного…
– Думаешь, я псих? Крыша поехала, ага? Никто меня не слушает! – выкрикнул он.
Я уже был на взводе:
– Успокойся, я тебя слушаю.
– Ну, тогда я тебе щас кое-что расскажу…
Когда он умолк, на часах было три. Рассказ его был скомканным и пьяным, бессвязным, с обилием замысловатой брани и заверениями в собственной невиновности, но я без труда смог понять, о чем речь. Однажды я уже слышал эту историю. Какое-то время мы
сидели, не произнося ни слова. Свет настольной лампы бил мне прямо в глаза. Вечеринка все не утихала, и вдалеке приглушенно пульсировал омерзительный, навязчивый рэп.
Дыхание Банни стало громким и астматическим. Он уронил голову на грудь, но сразу
же очнулся.
– А? Что? – выпалил он в замешательстве, словно бы кто-то подошел к нему сзади и
гаркнул в ухо. – А, ну да… Я молчал.
– Как тебе вообще это все?
Ответить я был не в состоянии. Чуть раньше у меня меня мелькнула унылая надежда,
что, отключившись на несколько секунд, он все забудет.
– Жуткая вещь. Неопровержимо, но факт. Погоди-ка, что-то не то. Как там на самом
деле?
– Невероятно, но факт, – механически ответил я.
К счастью, мне не потребовалось изображать перед Банни потрясение. Мне и так было
тошно, хуже некуда.
– Вот то-то и оно, – с трудом разлепляя губы, назидательно изрек он. – А это ведь мог быть твой сосед. Да вообще кто угодно. Фиг тут что угадаешь.
Я закрыл лицо руками.
– Рассказывай кому хочешь, – пробормотал Банни. – Хоть сраному мэру. Мне
наплевать. Пускай их посадят прямо в этот загон напротив почты… ну, который у них рядом с судом. Думает, он весь из себя такой умный… Генри ваш. Это мы просто здесь, в Вермонте, а так бы ему ох как пришлось попрыгать. У моего отца один старый кореш – комиссар полиции в Хартфорде. Если он об этом узнает – бли-ин… Они с ним вместе в школу ходили. В десятом классе даже с его дочкой встречался…
Голова его начала падать, но он моментально встряхнулся.
– Ох, господи! – вскрикнул он, едва не свалившись со стула. Я уставился на него.
– Слушай… дай-ка мне, что ли, вон ту туфлю.
Я протянул ему туфлю вместе с носком. Он озадаченно посмотрел на них и засунул в
карман куртки.
– Ну, это… Держи хвост пистолетом, – сказал он и исчез, оставив дверь открытой. Еще
какое-то время были слышны причудливые звуки хромоногого нисхождения по лестнице.
Казалось, окружающие предметы набухают и сжимаются в такт моему сердцу. В
ужасающем отупении я опустился на кровать и, облокотившись о подоконник, попытался привести себя в чувство. От противоположного корпуса по-прежнему разносился скотский рэп, на крыше были видны две сгорбленные фигуры – занимались они тем, что швыряли пустыми пивными банками в кучку неприкаянных хиппи, которые собрались вокруг разведенного в урне костра и пытались раскуриться. Очередная банка пролетела мимо, следующая, звякнув, отскочила от чьей-то патлатой головы. Смех, возмущенные крики.
Я смотрел на искры, разлетавшиеся от помойного костра, и вдруг мой мозг пропахала мысль: «Почему это вдруг Банни пришел ко мне? Не к Клоуку и даже не к Марион?» Ответ предстал с такой ослепительной ясностью, что я обомлел: просто моя комната была ближе всех. Марион жила в Роксбурге, на другом конце кампуса, а комната Клоука располагалась в дальнем крыле Дурбинсталя. Обе дороги представляли серьезное испытание для пьяного тела на шатких ногах. Монмут же стоял всего в каких-нибудь десяти метрах, и мое освещенное окно, должно быть, забрезжило на пути Банни путеводной звездой.
Наверное, хорошо было бы сказать, что в те минуты я разрывался на части, ломая
голову над моральной подоплекой доступных мне вариантов действия. Однако, если мне не изменяет память, ничего подобного я не испытывал. Я просто обулся и спустился вниз, чтобы позвонить Генри.
Таксофон висел у черного входа и был, как мне казалось, чересчур открыт для
посторонних взглядов. Шлепая по росистой траве, я дошел до лабораторного корпуса и
отыскал самую неприметную телефонную кабинку на последнем этаже.
Аппарат на том конце провода прозвонил, наверное, раз сто. Все впустую. Со злостью утопив рычаг, я набрал номер близнецов. Восемь гудков, девять, наконец, к моему облегчению, сонное «алло» Чарльза.
– Привет, это я, – буркнул я в трубку. – Тут кое-что случилось.
– В чем дело? – спросил он, сразу насторожившись. Было слышно, как он сел в постели.
– Он рассказал мне. Только что.
На том конце возникла долгая пауза.
– Алло?
– Позвони Генри, – вдруг сказал Чарльз. – Положи трубку и позвони ему прямо сейчас.
– Я уже пробовал. Он не отвечает.
Чарльз тихо выругался.
– Дай подумать… Вот черт! Можешь зайти к нам?
– Конечно. Сейчас?
– Я сбегаю к Генри и попытаюсь вытащить его. Пока ты доберешься, мы успеем
вернуться. Хорошо?
– Ладно, – ответил я, но Чарльз уже бросил трубку.
Когда минут двадцать спустя я подходил к дому близнецов, мне навстречу показался
Чарльз, в одиночку возвращавшийся от Генри.
– Безрезультатно?
– Как видишь, – ответил он, тяжело дыша. Волосы у него торчали во все стороны, плащ был накинут прямо поверх пижамы.
– Что будем делать?
– Не знаю. Пойдем к нам. Что-нибудь придумаем.
Едва мы повесили одежду, как в комнате Камиллы зажегся свет и в дверях, щурясь, появилась она сама, разрумянившаяся от сна.
– Чарльз? О, а ты как здесь оказался? – добавила она, увидев меня.
Чарльз несколько путано объяснил, что случилось. Она слушала, прикрыв глаза от
света сонной рукой. На ней была мужская рубашка, слишком большая для нее, и я поймал себя на том, что разглядываю ее ноги – смуглые икры, изящные лодыжки, трогательные, по-мальчишечьи неухоженные ступни.
– Он дома? – спросила она.
– Ясное дело.
– Точно?
– А где еще ему быть в три часа ночи?
– Подожди-ка, – сказала она и подошла к телефону. – Просто хочу кое-что
попробовать.
Она набрала номер, выждала секунду-другую, дала отбой, снова крутанула диск.
– Это код, – пояснила она, прижав трубку к уху плечом. – Два гудка, пауза, повтор.
– Код?
– Да. Он как-то сказал мне… О, Генри, привет, – произнесла она в трубку и села на диван.
Чарльз послал мне выразительный взгляд.
– Черт побери, он небось даже не думал ложиться и сидел там все это время, – тихо
сказал он.
– Да, – соглашалась с чем-то Камилла. Она смотрела в пол, скрестив ноги и лениво
покачивая ступней. – Хорошо. Я передам ему.
Она положила трубку.
– Ричард, он просит тебя зайти. Иди сейчас же. Он тебя ждет. Что ты так на меня смотришь? – огрызнулась она на Чарльза.
– Код, ага?
– Ну и что тут такого?
– Ты никогда мне об этом не говорила.
– Ерунда какая. Было б о чем говорить.
– И зачем это вам с Генри понадобился секретный код?
– Ничего секретного здесь нет.
– Тогда почему ты мне не сказала?
– Чарльз, ну что ты как ребенок?
Генри – сна ни в одном глазу, никаких объяснений – встретил меня в халате у двери. Я
прошел за ним на кухню, он усадил меня и налил кофе:
– А теперь расскажи мне, что произошло.
Я пустился в пересказ. Он сидел напротив, не сводя с меня синих глаз и куря сигареты одну за другой. От усталости я часто путался и сбивался, но Генри слушал терпеливо и не перебивал, когда я начинал буксовать или уходить в сторону. Вопросов он почти не задавал и только просил повторить некоторые эпизоды.
Когда я умолк, уже взошло солнце и пели птицы. Перед глазами у меня плавали круги. Прохладный ветерок шевелил кухонные занавески. Генри погасил лампу и, встав у плиты, принялся, словно на автомате, готовить яичницу с беконом. Я в оцепенении наблюдал, как он босиком передвигается по кухне, затопленной серым утренним светом.
Пока мы ели, я украдкой поглядывал на него. Лицо его было бледным, взгляд –
озабоченным, глаза – утомленными, но ни одна черточка не выдавала мыслей.
– Слушай, Генри…
Он вздрогнул – это были первые слова, сказанные за последние полчаса или около того.
