В огромных пещерах, где времени будто не существовало, жили около семидесяти поющих и покоились кости тысячи умерших. «Не уходите далеко, – предупреждала Листок. – Река, которую вы слышите, впадает в темное море, а еще глубже есть провалы, колодцы и забытые тропы, ведущие в самую середину земли. Даже мой народ не все ходы знает, а мы живем здесь тысячу тысяч лет по людскому счету».
Листок и ее сородичи, хотя и звались Детьми Леса, были далеко не дети – их правильнее было бы называть Мудрецами Леса. Они, конечно, меньше, чем люди, но волк по сравнению с лютоволком тоже кажется маленьким, и это еще не значит, что он щенок. Кожа у них коричневая со светлыми пятнами, как у оленей, большие уши ловят то, чего не слышит ни один человек. Золотые кошачьи глаза, тоже большие, хорошо видят там, где Бран совершенно слеп. На руках у них всего по четыре пальца, считая большой, с острыми черными коготками.
И они поют – на истинном языке, так что слов не понять, но голоса их чисты, словно зимний воздух.
«А где остальной ваш народ?» – спросил как-то Бран у Листка.
«Они ушли в землю, – сказала она. – В камни, в деревья. До Первых Людей вся страна, которую вы называете Вестеросом, была нашим домом, хотя нас и в те дни было немного. Боги подарили нам долгую жизнь, но сделали нас малочисленными, чтобы мы не заполонили весь мир, как это бывает с оленями в лесу без волков. Это было на заре времен, и наше солнце только всходило. Теперь оно закатывается, и мы угасаем. Великаны, наши братья и наше несчастье, тоже почти уже вымерли. Больших львов на западных холмах истребили, единорогов осталась горстка, число мамонтов убавилось до нескольких сотен. Лютоволки переживут нас всех, но их срок тоже настанет. В мире, населенном человеком, нет места ни для них, ни для нас».
Это были грустные слова, и Брану от них тоже сделалось грустно. «А вот люди грустить бы не стали, – подумал он вдруг. – Они злились бы, ругались, клялись отомстить. Они не пели бы грустных песен, а сражались и убивали».
Однажды Мира и Жойен вопреки предостережениям Листка, решили пойти к реке.
«Я тоже хочу», – сказал Бран.
До реки шестьсот футов вниз, объяснила Мира. Там крутые склоны, извилистые ходы, а под конец придется по веревке спускаться. «Ходор с тобой на спине нипочем не сможет… Мне жаль, Бран».
Когда-то Бран лазил лучше всех, даже Робб и Джон не умели так. Ему хотелось накричать на Ридов или заплакать, но он сдержался, потому что был почти взрослый. Как только они ушли, он залез в Ходора и отправился следом.
Большой конюх после того первого раза на озере во время грозы больше ему не противился – он просто сворачивался клубком, как побитая собака, и прятался глубоко, куда даже Брану доступа не было. «Я ничего плохого тебе не сделаю, Ходор, – мысленно сказал ему Бран. – Мне надо стать здоровым на время, а потом я верну тебе твое тело, как всегда возвращал».
Никто не знал, что он иногда входит в Ходора. Всего-то и надо, что улыбаться, делать что велят да бормотать время от времени «ходор». Он часто увязывался за Мирой с Жойеном, хотели они того или нет. На этот раз они даже порадовались, что Ходор с ними пошел. Вниз Жойен слез без труда, но обратно, когда Мира уже убила своей острогой белую рыбу, взобраться не смог. Сестра обвязала его веревкой, а Ходор вытащил, бубня «ходор, ходор».
Луна превратилась в месяц, тонкий и острый как нож. Лето отрыл из-под снега черную заиндевелую руку. Она ползла по насту, сжимая и разжимая пальцы. Лето слопал ее и кости разгрыз – лишь тогда рука вспомнила, что она мертвая.
Когда Бран был волком, он ел с Летом и его стаей. Вороном он летал с другой стаей, кружил над холмом на закате, высматривал врагов, чувствовал ледяные объятия воздуха. Ходором он обследовал пещеры, натыкаясь на полные костей склепы и шурфы, уходящие в глубину. В одном гроте с потолка свисали вниз головой скелеты гигантских летучих мышей. Однажды он перешел по хрупкому мосту через бездну. На том берегу, в путанице новых коридоров и камер, он нашел певцов, сидящих в чардревных гнездах, как Бринден. Корни оплели их и пронзили тела насквозь. Бран счел их мертвыми, но когда он проходил мимо, они открывали глаза и следили за его факелом, а кто-то даже открыл сморщенный рот, будто хотел что-то вымолвить. «Ходор», – сказал ему Бран, и настоящий Ходор шевельнулся где-то внутри.
Лорд Бринден на своем троне, полутруп-полудерево, походил не на человека, а на безобразную куклу из кривых корней, костей и трухлявой шерсти. Живым оставался лишь его единственный красный глаз; в обрамлении белой древесины и белых лоскутьев кожи на черепе он пылал, как последний уголь в погасшем костре.
Пронизанный корнями, поросший грибами, с белым червем в пустой глазнице, он пугал Брана по-прежнему. Мальчику было легче, когда факелы не горели: в темноте можно представить, что с тобой говорит трехглазая ворона, а не этот живой мертвец.
Однажды Бран подумал с ужасом, что и сам когда-нибудь станет таким. Как будто мало, что он безногий, – неужели он лишится всего остального, и корни прорастут сквозь него? Лорд Бринден черпает жизнь из дерева, так сказала Листок. Он не ест, не пьет, но спит, грезит и наблюдает. Когда-то, тысячу лет назад, Бран собирался стать рыцарем и бегал, и сражался на мечах, и лазил по стенам.
Кто он теперь? Бран-калека, принц утраченного королевства, лорд сожженного замка, наследник руин. Он думал, что трехглазая ворона окажется волшебницей и сможет починить ему ноги, но это оказалось лишь глупой ребячьей мечтой. Он уже слишком взрослый для таких сказок. Обладать тысячью глаз, сотней шкур и глубоко уходящей мудростью – все равно что быть рыцарем… ну, почти.
Настали безлунные ночи. Солнце снаружи всходило и заходило, выли холодные ветры. Под холмом Жойен Рид стал совсем тихим и нелюдимым, огорчая свою сестру. Она часто сидела с Браном у их маленького костра, говорила о пустяках, гладила Лето, когда тот был на месте, а Жойен в это время бродил по пещерам один. В ясные дни он завел привычку подниматься к самому устью, стоял там часами, смотрел на лес и трясся, несмотря на меха, которыми был укутан.
«Домой хочет, – сказала Мира, – но при этом даже не пытается бороться с судьбой. Говорит, что зеленые сны не лгут».
«Потому что он отважный», – рассудил Бран. «Человек может быть отважным, лишь когда он боится», – так сказал отец в тот давний день, когда они нашли щенков лютоволка в летнем снегу. Бран это запомнил.
«Просто глупый. Вот найдем твою трехглазую ворону, думала я, и тогда… Теперь я перестала понимать, зачем мы сюда пришли».
«Из-за меня», – подумал Бран и сказал: «Нас вели зеленые сны».
«Да… зеленые сны», – с горечью повторила Мира.
«Ходор», – сказал Ходор.
Мира заплакала, и Бран как никогда пожалел, что он калека.
«Не плачь». Обнять бы ее крепко-крепко, как мать обнимала его в Винтерфелле после падения. Она так близко, Мира, и в то же время будто за сотню лиг от него. Чтобы дотронуться до нее, ему пришлось бы ползти, упираясь в землю руками и волоча ноги, а пол в пещере неровный, весь в буграх и выбоинах. Разве что в Ходора влезть… тогда он мог бы обнять Миру и похлопать ее по спине. Бран все еще обдумывал эту странную мысль, когда Мира сорвалась и убежала в темный проход. Скоро шаги ее затихли, и слышались лишь голоса поющих.
На небо вышел месяц, тонкий и острый как нож. Дни, один короче другого, пролетали быстро, ночи становились длиннее. В пещеры под холмом не проникали ни солнце, ни луна, даже звезды туда не заглядывали. Все это принадлежало верхнему миру, где время двигалось по железному кругу – от дня к ночи, от ночи к дню.
– Время пришло, – сказал лорд Бринден, и по спине Брана пробежались ледяные пальцы.
– Для чего?
– Для следующего шага. Перевертышем ты уже стал, пора учиться быть древовидцем.
– Этой науке учатся у деревьев. – Листок знаком подозвала к себе другую поющую, которую Мира назвала Снеговлаской. На чаше из чардрева в ее руках было вырезано около дюжины ликов, таких же, как на сердце-деревьях. Густую белую кашу внутри пронизывали красные жилки. – Ешь, – велела Листок, подав Брану деревянную ложку.
– А что это?
– Кашица из семян чардрева.
Брану почему-то стало нехорошо. Красные прожилки – должно быть, сок – при свете факелов очень походили на кровь. Он зачерпнул кашу ложкой, но в рот отправлять не стал.
– Она сделает меня древовидцем?
– Древовидцем тебя делает твоя кровь, – ответил лорд Бринден, – а это зелье пробудит твой дар и поженит тебя с деревьями.
Брану не хотелось жениться на дереве, но кто еще за такого пойдет? Тысяча глаз, сотня шкур, глубоко идущая мудрость… Древовидец.
Он начал есть.
Каша хоть и горьковатая, была все же не такой горькой, как желудевая. После первой ложки его чуть не вырвало, вторая пошла легче, третья показалась почти что сладкой. С чего он взял, будто каша горькая? У нее вкус меда, свежевыпавшего снега, перца, корицы, последнего поцелуя матери. Пустая чашка выпала и стукнулась о каменный пол.
– Я не чувствую никакой перемены. Что дальше?
– Деревья скажут тебе. Они помнят. – По знаку Листка другие поющие стали гасить факелы один за другим. Тьма густела и подползала все ближе.
– Закрой глаза, – сказала трехглазая ворона, – сбрось кожу. Ты делаешь это каждый раз, входя в Лето, но на этот раз войди не в него, а в корни. Следуй по ним сквозь землю к лесным деревьям и говори, что ты видишь.
Бран закрыл глаза, сбросил кожу. Войти в корни… стать деревом. Какой-то миг он еще видел окутанную мраком пещеру и слышал реку внизу – миг спустя он перенесся домой.
Лорд Эддард сидел на камне у глубокого черного пруда в богороще. Бледные корни сердце-дерева обнимали его, как заботливые старческие руки. На коленях у него лежал Лед, и отец протирал меч масляной тряпицей.
– Винтерфелл, – прошептал Бран.
– Кто здесь? – Лорд Эддард оглянулся, испуганный Бран отпрянул.
Отец, пруд и богороща поблекли; он снова оказался в пещере, и бледные корни чардревного трона обнимали его, словно мать младенца. Перед ним загорелся факел.
– Скажи, что ты видел. – Издали Листок казалась девочкой не старше Брана или его сестер, вблизи было видно, что она давно уже не ребенок. Сама она говорила, будто ей двести лет.
Бран, у которого пересохло в горле, сглотнул.
– Винтерфелл. Я был дома и видел отца. Он не умер! Он там, в Винтерфелле!
– Нет, мальчик, он умер, – сказала Листок. – Не пытайся вернуть его к жизни.
– Но я его видел. – Бран чувствовал щекой прикосновение шершавого корня. – Он чистил Лед.
– Ты видел то, что хотел увидеть. Тебя тянет к отцу и к родному дому, и они предстали тебе.
– Прежде чем что-то увидеть, надо научиться смотреть, – сказал лорд Бринден. – Ты видел прошлое, Бран, глядя глазами сердце-дерева в своей богороще. Дерево понимает время иначе, чем человек. Оно знает, что такое солнце, вода и почва, но понятия дней, лет и веков ему чужды. Для людей время – словно река. Подхваченные его течением, мы несемся от прошлого к настоящему, всегда в одну сторону. Деревья живут по-другому. Они пускают корни, растут и умирают на одном месте – река времени не трогает их. Дуб есть желудь, желудь есть дуб. Для чардрева тысяча человеческих лет словно мгновение – вот дверь, через которую мы с тобой можем заглянуть в прошлое.
– Но он слышал меня, – не уступал Бран.
– Он слышал шорох ветра в листве. Ты не можешь поговорить с ним, как бы тебе того ни хотелось. Я это знаю, Бран. У меня свои призраки: любимый брат, ненавистный брат, желанная женщина. С помощью деревьев я вижу их до сих пор, но не могу сказать им ни слова. Прошлое остается прошлым. Оно поучительно, но изменить его мы не в силах.
– Увижу ли я отца вновь?
– Овладев мастерством, ты сможешь видеть глазами деревьев все, что захочешь, будь то вчера, в прошлом году или тысячу лет назад. Люди заключены в вечном настоящем, между туманами памяти и тем морем теней, каким нам видится будущее. Есть бабочки, живущие всего один день, но им этот коротенький промежуток времени представляется не менее долгим, чем годы и десятилетия нам. Дуб может прожить триста лет, красное дерево – три тысячи, а чардрево, если не трогать его, живет вечно. Зима и лето для них не дольше мгновения, а разницы между прошлым, настоящим и будущим нет вовсе. Твое зрение не будет ограничено родной богорощей. Поющие вырезали на своих сердце-деревьях глаза, чтобы те пробудились, через них и учится смотреть древовидец на первых порах… но потом ты начнешь видеть гораздо дальше.
– Когда? – спросил Бран.
– Через год, через три, через десять… не знаю когда. В свое время это придет к тебе, обещаю… Но теперь я устал, и деревья зовут меня. Вернемся к этому завтра.
Ходор отнес Брана обратно в его пещерку, бормоча «ходор». Листок шла впереди с факелом. Бран надеялся, что Мира и Жойен будут на месте и он обо всем им расскажет, но в их уютной скальной комнатке было пусто и холодно. Ходор уложил Брана в постель, укрыл меховыми шкурами, развел для него костер. Тысяча глаз, сотня шкур, мудрость, уходящая глубоко, как корни старых деревьев.
Бран, глядя в огонь, решил не спать до прихода Миры. Уныние Жойена ничем не пронять, но Мира порадуется новым достижениям друга. Он сам не заметил, как закрыл глаза и опять перелетел в винтерфеллскую богорощу. Лорд Эддард на этот раз был намного моложе, без следа седины в каштановых волосах.
«…пусть они растут как братья и любят друг друга, – молился он, склонив голову, – а моя леди-жена найдет в душе силу простить…»
– Отец, – прошелестел Бран, как ветер в листве. – Это я, Бран. Брандон.
Эддард Старк поднял голову и хмуро посмотрел на чардрево. «Он не видит меня», – в отчаянии понял Бран. Ему хотелось прикоснуться к отцу, но он мог лишь смотреть и слушать. Он был в дереве и смотрел на мир его красными глазами – деревья говорить не умеют. На глазах выступили слезы – его, Брана, или чардрева? Будет ли плакать дерево, если заплачет он?
Отец возобновил молитву, но его слова заглушил деревянный стук. Лорд Эддард растаял, как туман поутру: теперь по богороще, фехтуя ветками, носились двое ребят. Девочка была старше и выше мальчика… Арья? Нет, быть того не может. Если она Арья, то мальчик – сам Бран, а он никогда не носил таких длинных волос, и сестра не побивала его в игре, как эта девчонка. Вот она огрела мальчика по бедру, да так сильно, что нога у него подломилась, и он плюхнулся в пруд. «Тихо ты, дурачок, – сказала она, бросив ветку. – Это всего лишь вода. Хочешь, чтоб старая Нэн услыхала и нажаловалась отцу?» Став на колени, она вытащила брата, и оба тут же растаяли.
Картинки стали сменяться так быстро, что у Брана зарябило в глазах. Ни отца, ни похожей на Арью девочки он больше не видел. Из пруда вышла нагая женщина с большим животом; она преклонила колени и стала молить старых богов о сыне, который за нее отомстит. Стройная девушка привстала на цыпочки, чтобы поцеловать рыцаря ростом с Ходора. Юноша с темными глазами, бледный и злой, отломил у чардрева три ветки и выстругал из них стрелы. Само дерево с каждым видением становилось все ниже, а деревья вокруг, превратившись в саженцы, исчезли совсем, и на их месте появились другие деревья, которым тоже предстояло исчезнуть. Лорды, которых Бран видел теперь, были суровыми мужами в мехах и кольчугах. Некоторые лица он видел в крипте, но не успел разобраться, кто из них кто.
Некий бородач поставил на колени перед сердце-деревом своего пленника. К ним, раздвинув красные листья, вышла женщина с белыми волосами; в руке она держала бронзовый серп.
– Нет, – сказал Бран, – не надо! – Но они не слышали его, как и отец. Женщина взяла пленника за волосы и полоснула серпом по горлу.
Брандон Старк сквозь туман минувших веков мог лишь смотреть, как дергаются ноги принесенного в жертву… и чувствовать вкус его крови.
ДЖОН
После семи дней ненастья и вьюг наконец проглянуло солнце. Сугробы намело в человеческий рост, но стюарды уже прокопали дорожки. Стена до мельчайшей трещинки сияла бледной голубизной.
Джон Сноу, стоя на высоте семисот футов, смотрел на Зачарованный лес. Там гулял северный ветер, и снег с ветвей реял в воздухе подобно знаменам. Больше никакого движения, ни признака жизни. Джон боялся не живых, и это не слишком его успокаивало, однако…
Солнце светит, снег перестал. Вряд ли им представится лучший случай на протяжении всей луны, а может, и за всю зиму.
– Пусть Эммет соберет своих новобранцев, – сказал Джон Скорбному Эдду. – Сопровождать их будут десять разведчиков с оружием из драконова стекла. Выступать через час.
– Так точно, милорд. Кто будет ими командовать?
– я.
Углы губ Эдда опустились еще более скорбно.
– Не лучше ли лорду-командующему остаться южнее Стены? Я всего лишь выражаю общее мнение, заметьте себе.
– Обществу лучше не высказывать его вслух, – улыбнулся Джон.
Налетевший ветер заполоскал плащ Эдда.
– Давайте спускаться, милорд. Нас того и гляди снесет, а летать я так и не выучился.
Они поехали вниз. Ветер был как дыхание ледяного дракона из сказки, которую Джону рассказывала в детстве старая Нэн. Клеть раскачивалась и задевала о Стену, сбивая с нее льдинки, похожие на осколки стекла.
Стекло бы им пригодилось. Можно завести теплицы наподобие винтерфеллских и выращивать овощи даже зимой. Хорошее прозрачное стекло из Мира стоит, как пряности того же веса, а желтое или зеленое пропускает солнце гораздо хуже. Золото, вот что им требуется. Закупить в Мире стекольщиков-подмастерьев, привезти сюда и дать им волю с тем, чтобы обучили своему ремеслу новобранцев. Вот наилучший способ, будь у Ночного Дозора золото, – но его нет.
Призрак, с наслаждением валявшийся в снегу, отряхнулся.
– Он тоже с вами пойдет? – спросил Эдд.
– Ну да.
– Хорошо, он умный зверюга. А я?
– Ты останешься.
– И лорд у нас умный. Призрак вам нужнее: у меня зубов не осталось, чтоб с одичалыми грызться.
– Одичалые, по милости богов, нам не встретятся. Приготовь мне серого мерина.
В Черном Замке новости разносятся быстро. Эдд еще седлал серого, а Боуэн Мурш уже спешил через двор к конюшне.
– Подумайте хорошенько, милорд. Новички с тем же успехом могут присягнуть в септе.
– Септа – дом новых богов. Старые обитают в лесу, и те, кто чтит их, приносят клятву среди чардрев. Вам это не хуже меня известно.
– Атлас из Староместа, Эррон и Эмрик с западных земель. Они старым богам не молятся.
– Я не навязывал им богов. Они могли выбрать Семерых или красного бога, но предпочли деревья, ясно понимая, с какой опасностью это сопряжено.
– Плакальщик все еще где-то там, в лесу.
– До рощи, даже по снегу, ехать не более двух часов. Вернемся к полуночи.
– Одичалым хватит. Неразумно это, милорд.
– Однако необходимо. Эти люди собираются посвятить свою жизнь Ночному Дозору, вступить в братство, существующее несколько тысяч лет. Слова имеют значение, традиции тоже. Они связывают вместе простых и знатных, старых и молодых, благородных и подлецов. Всех нас делают братьями. – Джон хлопнул Мурша по плечу. – Мы вернемся, даю вам слово.
– Живыми, милорд? Или как головы с выколотыми глазами на копьях? Обратно вы поедете ночью, по колено в снегу. Это хорошо, что с вами будут опытные разведчики, но Черный Джек Бульвер и ваш дядя Бенджен Старк тоже не раз бывали в лесу…
– У меня есть то, чего у них не было. – Джон свистнул и позвал: – Призрак, ко мне. – Разведчики раздались, пропуская лютоволка; Рори едва удержал испуганную кобылу. – Оставляю Стену на вас, лорд Боуэн. – Джон взял серого под уздцы и повел к ледяному туннелю, ведущему на ту сторону.
За Стеной их встретил тихий, закутанный в белые плащи лес. Разведчики с рекрутами садились по коням и строились, Призрак принюхивался.
– Ну что, есть там кто-нибудь? – спросил его Джон. Лес, сколько хватал глаз, был пуст, а дальше – кто знает.
Призрак пробежал между двумя соснами и скрылся в облаке снежной пыли. Почуял что-то, но что? Джон боялся не столько за лютоволка, сколько за одичалых, которые могли ему встретиться. Белый волк в белом лесу, тихий, как тень, – они и ахнуть не успеют. Но гнаться за Призраком бесполезно: он придет, когда сам захочет, не раньше. Джон толкнул коня каблуками, и весь отряд, проламывая наст, потянулся в лес. Они двигались ровным шагом, все дальше уходя от Стены.
Гвардейские сосны и страж-деревья укрылись снегом, голые ветки широколистов обледенели. Тома-Ячменя Джон послал вперед по знакомой дороге в белую рощу, Большой Лиддль и Люк из Долгуна ехали по флангам с востока и запада. У всех разведчиков, помимо стальных клинков, имелись обсидиановые, на седлах висели боевые рога.
Все они хорошие бойцы и верны своим братьям. Неизвестно, какими они были до Стены, – можно не сомневаться, что прошлое у многих столь же черно, как плащи Ночного Дозора, – но здесь на них положиться можно. Капюшоны и шарфы скрывают их лица, но их имена, все до одного, отпечатаны в сердце Джона.
С ними едут еще шестеро, готовых произнести слова присяги. Конь родился и вырос в Кротовом городке, Эррон и Эмрик приехали со Светлого острова, Атлас торговал собой в Староместе на том конце Вестероса. Все они мальчишки, а вот Кожаному и Джексу уже за сорок. Сыны Зачарованного леса, имеющие собственных сыновей и внуков. Пока лишь они двое из шестидесяти трех человек, пошедших за Джоном Сноу, решились надеть черный плащ. Железный Эммет сказал, что учить их без толку – какие есть, такими и будут. Джон, Эммет и Боуэн Мурш после долгих раздумий назначили Кожаного, Джекса и Эмрика в разведчики, Коня в строители, Эррона и Атласа в стюарды. Им осталось лишь принести присягу.
Сейчас Эммет ехал рядом с командующим на очень косматой лошади – одна шерсть да копыта.
– Говорят, ночью в бабьей башне заваруха случилась? – спросил он.
Из этих шестидесяти трех девятнадцать – женщины. Джон разместил их в заброшенной башне Хардина, где сам спал, когда только приехал на Стену. Двенадцать из них копьеносицы, вполне способные защитить и себя, и младших от нежеланного внимания черных братьев. Отвергнутые-то и наделили башню новым именем, с которым Джон не хотел мириться.
– Три пьяных дурня приняли башню Хардина за бордель. Теперь они сидят в ледовых камерах и размышляют о своих прегрешениях.
Эммет поморщился.
– Мужчины есть мужчины, клятвы – только слова, а слова – ветер. Не лучше ли приставить к женщинам стражу?
– А стражу кто сторожить будет? – «Ничего ты не знаешь, Джон Сноу…» Но кое-что благодаря Игритт он все же узнал. Он сам нарушил свои обеты и не вправе ждать от братьев чего-то большего, однако с одичалыми лучше не связываться. «Либо женщина, либо нож – и то, и другое мужчина иметь не может», – говорила когда-то Игритт. Боуэн Мурш в целом прав: башня Хардина – это растопка, только и ждущая искры. – Я хочу еще три замка открыть, – сказал Джон. – Глубокое Озеро, Соболий, Бочонок. Их населит вольный народ, только начальники будут наши. В Бочонке, помимо командира и главного стюарда, будут жить одни женщины. – Без шашней все равно, конечно, не обойдется, но расстояние сильно их затруднит.
– И какой же бедолага будет командовать таким гарнизоном?
– Тот, который со мной рядом едет.
Смесь восторга и ужаса, отразившаяся на лице Железного Эммета, стоила доброго кошеля золота.
– За что вы так меня невзлюбили, милорд?
– Одного не брошу, не бойся, – фыркнул Джон. – Дам тебе Скорбного Эдда в стюарды.
– То-то обрадуются копейные женки. Могли бы и магнару замок пожаловать с тем же успехом.
– Пожаловал бы, кабы мог ему доверять. – Джон больше не улыбался. – Боюсь, что Сигорн винит меня в смерти отца. Притом он воспитан, чтобы приказывать, – подчинение не его стезя. Не путай теннов с вольным народом. Магнар на старом языке значит «лорд», но Стиру они поклонялись скорее как богу, и сын его из того же теста. Я не требую, чтобы люди становились передо мной на колени, но подчиняться они должны.
– Так-то оно так, милорд, но что-то с ним делать надо – как бы хлопот не вышло.
«Хлопоты – удел лорда-командующего», – мог бы ответить Джон. Поездка в Кротовый городок их только прибавила, и женщины из них самая меньшая. Халлек оправдал его наихудшие ожидания, а среди черных братьев есть лютые ненавистники одичалых. Кто-то из людей Халлека уже отсек ухо одному из строителей, и это, можно не сомневаться, еще цветочки. Надо поскорее наладить братца Хармы в Глубокое Озеро или Соболий, но оба эти замка совершенно непригодны для проживания, а Отелл Ярвик со своими строителями до сих пор занят в Твердыне Ночи. Джон порой думал, что напрасно не дал Станнису увести с собой одичалых – пусть бы их там перебили всех до последнего. «Ничего я не знаю, Игритт, – мысленно каялся он. – Возможно, и не научусь никогда».
До рощи осталось полмили. Сугробы розовели под косыми солнечными лучами. Всадники пересекли замерзший ручей между двумя обледенелыми скалами и двинулись на северо-восток по звериной тропе. Порывистый ветер кидал снег в глаза. Джон поднял капюшон, закрыл рот и нос шарфом.
– Теперь уж недалеко, – сказал он, но отклика не было.
Тома-Ячменя он почуял до того, как увидел. Может, не он почуял, а Призрак? Последнее время он даже наяву чувствовал свою неразрывную связь с лютоволком. Сначала из леса, отряхиваясь, выскочил именно он, потом показался Том.
– Одичалые в роще, – тихо доложил он.
Джон жестом остановил отряд.
– Сколько их?
– Я насчитал девять. Караулов нет. Некоторые не то мертвые, не то спят, большинство вроде бы женщины, один ребенок, великан тоже есть. Костер развели, дым так и валит. Дурачье.
Девять. Их в отряде семнадцать, но четверо совсем зеленые, и великана ни одного.
Поворачивать обратно к Стене Джон, однако, не собирался. Живых можно будет забрать с собой… да и мертвые пригодятся.
– Дальше пойдем пешком, – сказал Джон, спрыгнув с коня. Снег был ему по щиколотку. – Рори и Пейт останутся с лошадьми. – Он мог бы поручить это рекрутам, но надо же мальчишкам когда-нибудь себя испытать. – Построимся полумесяцем, чтобы накрыть их с трех сторон сразу. Правого и левого не теряйте из виду, чтобы промежутки не расширять. Снег нам на руку: если застанем их врасплох, можем обойтись малой кровью.
Лес на западе поглотил последний краешек солнца. Розовые сугробы опять побелели и начинали синеть. На сером, как много раз стиранный черный плащ, небе проглянули первые звезды.
Маячившее впереди белое дерево с темно-красными листьями могло быть только чардревом. Джон, вынув Длинный Коготь из ножен, кивнул Атласу справа и Коню слева. Они передали этот знак по цепи, и все бесшумно ринулись в рощу, взрывая ногами снег. Призрак белой тенью бежал рядом с Джоном.
Вокруг поляны росло девять чардрев, примерно того же возраста и той же величины. Ни один из вырезанных на их стволах ликов не походил на другой. Одни улыбались, другие кричали, разверзнув рты. Глаза казались в сумерках черными, но Джон знал, что днем они красные, как у Призрака.
Костер посреди поляны едва тлел и сильно дымил, но даже в нем было больше жизни, чем в столпившихся у огня одичалых. Ребенок при виде Джона – больше никто вторжения не заметил – поднял крик и стал дергать за рваный плащ своей матери. Поздно: черные воины уже вышли из-за белых деревьев, и в их черных перчатках сверкала сталь.
Спавший у огня великан спохватился последним. Разбуженный детским криком, хрустом снега под черными сапогами или чьим-то испуганным «ах», он заворочался, будто оживший валун, сел, протер глаза – и увидел перед собой Железного Эммета с мечом. Тогда он взревел, вскочил и поднял свою дубину.
Призрак оскалился, а Джон, схватив его за шкирку, сказал:
– Мы не хотим проливать кровь. – Великана свалить можно, но это повлечет за собой многие жертвы. Одичалые непременно ввяжутся в бой и погибнут, прихватив с собой кого-то из его братьев. – Это священное место. Сдавайтесь, и мы…
От нового рева содрогнулась уцелевшая на деревьях листва. Великан грохнул по земле дубовой шестифутовой палицей с увесистым камнем в набалдашнике. Несколько одичалых тоже взялись за оружие, и тут с другого конца рощи подал голос Кожаный. По гортанным звукам и напевности Джон узнал старый язык.
Кожаный говорил долго. Великан в ответ пробурчал нечто совершенно неразборчивое, на слух Джона, но Кожаный показал на деревья и что-то добавил. Великан скрипнул зубами и бросил дубину.
– Всё, – сказал Кожаный, – драки не будет.
– Молодец! – восхитился Джон. – Что ты ему сказал?
– Что это и наши боги. Что мы пришли помолиться.
– Этим самым мы и займемся сейчас. Спрячьте клинки, сегодня ночью кровь не прольется.
Джон пересчитал одичалых. Девять, это верно, но двое из них мертвы, а третья и до утра не протянет. Шестеро остальных состояли из матери с ребенком, двух стариков, раненого тенна в помятых бронзовых латах и Рогоногого с обмороженными ногами, который никогда уже не будет ходить. Впоследствии Джон узнал, что прежде они не были знакомы друг с другом. Когда Станнис разбил войско Манса, они долго скитались по лесу, теряли родных и друзей и наконец пришли сюда, в священную рощу.
– Здесь живут боги, – сказал один старик. – В таком месте хорошо умирать.
– До Стены всего несколько часов ходу, – напомнил Джон. – Почему вы не обратились туда за помощью? Все остальные сдались – даже Манс.
Одичалые переглянулись, и кто-то сказал:
– А вы, вороны, их всех пожгли. Мы слышали.
