– Ты как? – спрашивает Колтон, отгребая чуть-чуть назад. – Нам вовсе необязательно туда плыть, если не хочешь.
– Все нормально, – лгу я. Но в следующих моих словах – правда. – Я хочу, очень. – Считаю, через сколько секунд вода начинает откатываться назад. – Только еще один раз посмотрю, и поплывем.
– Окей, – отвечает он, выравнивая нас напротив входа.
За нами, качнув каяк, вновь поднимается волна. Я смотрю, как она вторгается в пролом. Быстро.
– В общем, помни, что я сказал, – говорит мне Колтон, пока мы движемся вперед под углом к пролому. – Все, что тебе нужно делать – изо всех сил грести, потом, когда я скажу, хватаешь весло и ложишься, ладно? Мы поймаем следующую волну. И у нас все получится, обещаю.
– Поняла, – говорю с уверенностью, которой на самом деле почти не чувствую. Я зашла так далеко, что ничего другого мне просто не остается.
– Ну, погнали! – восклицает он, когда за нами вздымается очередной водяной вал. – Поворачивайся. Греби!
Начинаю грести и немедленно чувствую силу его ударов, они вторят моим, инерция несет нас вперед, а потом, совершенно внезапно, волна подхватывает каяк, и я ощущаю прилив страха, когда мы взмываем вверх и летим – прямо в дыру в скале.
– Ложись! – вопит Колтон.
Ложусь, притягивая весло к груди и одновременно визжа. Мне кажется, нам нипочем не пройти в пролом, и потому, зажмурившись, вжимаюсь в днище каяка. Вокруг все гулко грохочет. Каяк швыряет о каменные стены тоннеля, пока меня болтает внутри. Я стискиваю весло так крепко, словно от этого зависит моя жизнь.
– Все хорошо! – слышу сквозь шум крик Колтона. – Лежи!
Вероятность того, что в данный момент я могу делать что-то другое, равна нулю. Даже с закрытыми глазами мне ясно, что вокруг темнота. Воздух тяжелый от соли и влажности и такой густой, что не вздохнуть. Я зажмуриваюсь еще сильнее, уверенная, что мы умрем, потому что я не могу дышать, я не могу дышать, я не могу …
А потом происходит чудо. Нас выносит из тоннеля, точно из трубы в аквапарке, и все замирает. Мгновение я лежу, опасаясь открыть глаза. Прислушиваюсь. Слышу только наше дыхание, мое и Колтона, плеск воды о камни и что-то еще… капель?
– Ха! У нас получилось. – Колтон издает экстатический смешок, каяк покачивается, и я чувствую на плече его пальцы. – Эй. Ты в порядке? Открывай глаза, уже можно.
Я приоткрываю один глаз, потом второй. Первое, что я вижу – его склонившееся надо мною лицо, и мне становится трудно дышать, когда он так близко.
– У нас получилось, – повторяет он. – Смотри!
Я ахаю. Высоко-высоко, в окне, созданным природой на потолке пещеры, виднеется ярко-синее небо, контрастирующее с темной скалой.
– О боже, – шепчу я. – Это… – У меня нет слов. Ничего прекраснее я в жизни не видела.
Сажусь. Медленно, словно от резкого движения оно может исчезнуть.
Потоки лучей, под углом струящихся из отверстия, озаряют висящую в воздухе дымку, заставляя искриться каждую микроскопическую каплю воды. Повсюду вокруг вода ловит солнечный свет и отбрасывает на стены пещеры пляшущие, волнующиеся тени. В пролом, через который мы только что попали внутрь, проникает новая волна, потом расходится, и маленькие блики перестраиваются, точно стеклышки в калейдоскопе.
Я чувствую, что Колтон смотрит на меня, наблюдает за тем, как я впитываю окружающую красоту. Он проводит по дымке ладонью, создавая в воздухе множество крошечных завихрений.
– В детстве я думал, что это отрицательно заряженные ионы.
– Что-что? – переспрашиваю, глядя на кружащуюся в воздухе водяную пыль.
– Отрицательно заряженные ионы. – Он смеется. – Прости, я забыл, что не все росли у моих родителей с их пристрастием ко всяким странным случайным фактам.
Мне становится по-настоящему интересно.
– А что это такое?
– То, чем насыщается воздух, когда молекулы воды сталкиваются с чем-то твердым. – Он обводит рукой пещеру. – Например, с камнями, как здесь, или с берегом, когда в него ударяет волна. Хотя они возникают не только на океане, а всюду. У водопадов, после дождя… – Он делает паузу и немного смущенно улыбается. – В общем, тебе будет полезно ими подышать. Они лечат, по крайней мере, если верить моему папе и дедушке.
Он замолкает. Вслед за ним я смотрю на плавающую в солнечном свете дымку. Полными легкими мы делаем одновременный вдох, и я не знаю, почему – то ли из-за очарования этого места, то ли из-за его слов или отрицательно заряженных ионов, – но меня вдруг охватывает давно забытое чувство. Притяжение к другому человеку. К Колтону. Робкое, но лежащее глубоко внутри.
– Спасибо тебе, – внезапно говорю я. – За то, что привел меня в это место.
На его лице медленно расцветает улыбка, и он пожимает плечом.
– Я решил так: если нас с тобой есть всего один день, стоит сделать его отличным.
Я опускаю взгляд на свои руки, которые держатся за лежащее на коленях весло.
– И у тебя получилось. – Снова смотрю на Колтона. – Если честно, у меня уже очень давно не было такого замечательного дня.
Он кивает, не прекращая улыбаться.
– У меня тоже, ты даже не представляешь. Но погоди, он ведь еще не закончился.
Долго-долго мы сидим рядом. Дышим, разговариваем, смотрим на свет и на волны, которые то заполняют пещеру, то откатываются назад, пока надвигающийся прилив не вынуждает нас выплыть наружу.
Сюрреалистическое ощущение эйфории, пережитое в пещере, остается с нами даже после того, как течение выносит нас обратно, в неожиданно яркое сияние дня. Оно мерцает в соленом воздухе, пока мы движемся к берегу, пока расстилаем на галечном пляже свои полотенца, прячется между нами, пока Колтон рассказывает, где еще собирается побывать этим летом. Он рассказывает мне о местах, где не был очень давно, и в его голосе столько воодушевления, что мне тоже хочется их увидеть – вместе с ним.
Я не спрашиваю, почему он так долго не навещал места, которые, похоже, так любит, – ведь ответ мне известен, – и позволяю себе перенестись мысленно в каждое описанное им место. На обрыв высоченной скалы, где мы можем сесть на краю и болтать ногами, чувствуя грудью грохот прибоя. На пляж, где вода настолько прозрачная, что, пока мы плывем, можно разглядывать колонии пурпурных морских ежей, покрывающих дно. К его любимой бухте, где мы сможем полюбоваться водопадом, который обрушивается на песок, вливая поток пресной воды в набегающие на берег соленые волны. Он использует слово «мы» как данность, с такой легкостью, словно я уже присутствую в его планах за пределами этого дня. И подспудно меня тянет поверить в то, что это возможно.
Но пока солнечное тепло омывает мое прикрытое бикини тело, ко мне медленно подкрадывается правда и приносит с собой чувство вины – такое сильное, что щиплет глаза. Я оборачиваюсь к Колтону, который с закрытыми глазами лежит на спине и вспоминает очередное волшебное место, и внезапно понимаю: нет. Невозможно.
Он так и не снял рашгард. При других обстоятельствах, не знай я, что он скрывает, это показалось бы странным. Но я знаю, что там, потому что видела в блоге Шелби фотографию Колтона, сделанную после операции. Смотреть на нее было невыносимо, и в то же время я не могла отвести взгляд от ярко-красного шрама, который тянулся по центру его груди. Шрама, оставшегося после того, как ему вскрыли грудь, вынули его больное сердце и заменили его на новое, сильное, чтобы спасти ему жизнь. Шрама, похожего на тот, с которым похоронили Трента – я поняла это только сейчас.
Я пытаюсь сдержать слезы и ужасное, тягостное чувство, что я предаю его тысячью разных способов – тем, что я с Колтоном, тем, какой ощущала себя на воде: сильной, свободной… счастливой. По стольким причинам мне кажется неправильным переживать моменты счастья с кем-то другим. С тем, кто много больше, чем просто «кто-то».
– Ну, что думаешь? – спрашивает Колтон. Открывает глаза, поворачивает голову, смотрит прямо на меня, и беспокойство стирает улыбку с его лица. – Эй. Ты чего? – Он садится, протягивает руку, словно собираясь положить ладонь на мое плечо, потом убирает ее обратно. Встревоженно хмурит брови. – Я… Что случилось?
Я быстро сажусь. Смахиваю с ресниц слезы.
– Извини. Все в порядке. Сама не знаю, в чем дело, просто я… – Я даже не пытаюсь придумать хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение – не могу. – Неважно.
Колтон смотрит на меня долгим взглядом. Всматривается в мое лицо, ищет то, о чем я умалчиваю, и я уверена – он все видит. А потом, не говоря ни слова, протягивает руку и на сей раз не убирает ее. Легким, как перышко, прикосновением он стирает слезинку с моей щеки, и я испытываю нечто такое, отчего мне хочется, чтобы его рука задержалась. Я отворачиваюсь к сверкающему океану, потому что не знаю, что делать с тем безумным вихрем эмоций, который он только что во мне пробудил.
– Идем поплаваем, – произносит он. Берет меня за руку и легко поднимает на ноги.
– Что…
– Соленая вода, – говорит он, уводя меня к кромке воды, – лечит практически все.
Шмыгая носом и вытирая свободной рукой глаза, я плетусь за ним следом.
– То есть?
Колтон оглядывается, смотрит прямо на меня этими своими глазами.
– Так обычно говорил нам с сестрой отец. Ну знаешь, одна из тех поговорок, которые слышишь все детство и не понимаешь, пока не подрастешь.
– И ты в это веришь? – спрашиваю я, ведь его сердце соленая вода вылечить не смогла.
Он смотрит на меня так, словно это глупый вопрос.
– Угу. Для души очень полезно.
Небольшая волна заливает гальку у наших ступней. Вода холодная, и по моим голым ногам бегут мурашки.
– Идем, – зовет Колтон с улыбкой. – Не думай ни о чем, так будет проще. Просто ныряй, и все.
Едва договорив, он отпускает меня, делает на бегу два шага и бросается в подступающую волну. Выныривает с громким воплем, улыбаясь и стряхивая с волос воду, и в этот момент, глядя на него, на сияющие вокруг солнце и небо, я вновь это чувствую. Отчетливый зов надежды. И следую ему. Не думаю ни о чем и ныряю.
Мы плаваем бог знает сколько времени, по очереди ныряя и гоняясь за волнами. Вода заставляет меня забыть обо всем, заново увлекает туда, где чувству вины меня не поймать. А потом волна толкает меня к Колтону, и он неожиданно для нас обоих ловит меня, сначала одной рукой, потом второй, и мы оказываемся друг напротив друга в воде так близко, что я вижу каждую капельку на его лице. И у меня перехватывает дыхание при мысли…
Что, если у нас будет больше, чем всего один день?
Каждое сердце поет песню, неполную до тех пор, пока она не отзовется в другом сердце.
Платон
Глава 12
К тому времени, как мы поднимаемся по лестнице к месту, где припаркованы наши машины, солнце висит так низко, что от гладкого мокрого песка до самого горизонта тянется золотистая дорожка. Я чувствую, как кожу покалывает от загара и соли, когда вытягиваюсь, помогая Колтону погрузить каяк на крышу автобуса. Он затягивает ремни, убирает внутрь весла и задвигает заднюю дверь, но когда она захлопывается, не уходит, а прислоняется к боку автобуса. И я прислоняюсь тоже. Мы стоим, глядя на закат и впитывая спинами тепло нагретого металла. И я задаюсь вопросом, не думает ли он о том же, о чем думаю сейчас я – что, несмотря на наш уговор ничего не усложнять, есть ощущение, что этот день стал для нас чем-то бóльшим.
– Знаешь, – произносит Колтон, следя за плывущим к горизонту солнцем, – формально день ведь еще не закончился. – Он поворачивается ко мне, на его лице – снова надежда. – Ты голодна? Я знаю одно отличное местечко, где делают тако. Можно поесть, а потом… – Я качаю головой, и он замолкает.
– Не могу. Сегодня воскресенье.
– Ты не ешь тако по воскресеньям?
Кое-как я умудряюсь сохранить серьезность, ему под стать.
– Нет. Только по вторникам.
Мы негромко смеемся, но смех быстро тает, потому что мы оба знаем, к чему все идет.
– Мне бы очень хотелось остаться, – признаюсь я тихо. И честно. – Но по воскресеньям у нас семейный ужин, а моя мама немного помешана на том, чтобы никто его не пропускал.
– Понимаю, – говорит Колтон, безуспешно стараясь скрыть разочарование в голосе. – Ну, тут уж никак не отвертишься. Семья – это важно.
Когда я поднимаю на него глаза, он улыбается мне, и я на кратчайшее из мгновений представляю, что приглашаю его с собой. Но потом как наяву вижу все, что последует дальше: как знакомлю его с родителями, как они начинают задавать вопросы, как он садится за стол туда, где обычно сидел Трент, и…
Нужно уезжать. Прямо сейчас.
– Большое тебе спасибо за сегодняшний день. – Пытаюсь говорить легко, но не выходит. – Он был замечательным, от начала и до конца.
Улыбка Колтона немного бледнеет.
– Не за что.
Я отталкиваюсь от автобуса, выпрямляюсь.
– Мне правда пора.
– Постой, – произносит Колтон внезапно, словно не смог совладать с собой, как не смогла вчера я.
Его лицо становится серьезным.
– Послушай, – говорит он. – Знаю, я сказал всего один день, но… я был не вполне честен. И еще я знаю, что если отпущу тебя сейчас, не сказав правды, то буду жалеть об этом всю дорогу домой.
На словах «честен» и «правда» я застываю.
На секунду он упирается взглядом в землю, затем вновь поднимает его к моим глазам.
– В общем… Я обещаю больше не заявляться к тебе домой, но если ты когда-нибудь решишь, что тебе хочется еще один день… когда угодно… то у меня этих дней целая куча, и… и сегодняшний мне очень понравился.
– Мне тоже, – отвечаю – и только, потому что от его слов, от того, как он на меня смотрит, меня прошивают крошечные иголочки жара. – Спасибо тебе еще раз.
Колтон кивает – безропотно, словно подготовил себя к такому ответу.
– Тогда ладно, Куинн Салливан. Было приятно провести с тобой этот день, – говорит вежливо.
– Мне тоже. – Я улыбаюсь. Спиной назад делаю пару шагов к машине. Мое сердце гулко бьется в груди.
– Езжай аккуратно.
– Хорошо. Ты тоже.
– Хорошо.
Мы можем продолжать этот диалог бесконечно, придумывая всякую бессмысленную чепуху, лишь бы оттянуть неизбежное – ведь никто из нас на самом деле не хочет прощаться. Но мы уже у дверей, наши ладони на ручках, точно выбор был сделан за нас.
Я привстаю на цыпочки, чтобы еще раз, напоследок взглянуть на него через крышу своей машины.
– Доброй ночи, Колтон.
Он коротко улыбается мне и кивает.
– Доброй ночи. – А потом забирается в кабину автобуса, захлопывает дверцу и заводит мотор.
Я тоже сажусь в машину, вставляю ключ в замок зажигания, но не поворачиваю, а смотрю, как Колтон бросает последний взгляд в зеркало заднего вида и, помахав мне на прощание в открытое окно, уезжает.
Я сижу в сумеречной тиши вечера до тех пор, пока его автобус не исчезает из виду, пока не перестаю слышать и шум мотора, а потом произношу слово, которое повторяла про себя так много раз.
Вернись.
Слово, которое было мольбой, обращенной к Тренту.
Вернись.
Слово, которое было просьбой о невозможном.
– Вернись.
Сегодня я шепчу его солнцу, садящемуся за океан, и волнам, уносящим моменты, которые мы пережили сегодня вместе. И Колтону Томасу.
Сердце представляет собой плотную ткань, трудно повреждаемую и состоящую из всякого рода волокон. Волокна сердца сильно отличаются от всех других по своей плотности, жесткости, значительной мощности и сопротивляемости повреждениям. В самом деле, ни один орган не выполняет столь продолжительной и энергичной работы, как сердце.
Гален «О назначении частей человеческого тела»
Глава 13
Машина Райан – это первое, что я вижу на подъезде к дому. На мгновение я пугаюсь – вдруг с папой опять что-то стряслось, – но потом он появляется из-за угла с садовым шлангом в руках, и я, испытывая облегчение пополам с замешательством, выхожу из машины.
– А вот и моя девочка, – говорит папа, скатывая шланг и оглядывая меня, пока я иду к крыльцу. – Вся сияет… или же прилично обгорела на солнце.
Я смотрю на свои ярко-красные руки.
– Забыла о времени. А что…
– Хорошо отдохнула на пляже?
Из-за полуправды в оставленной мной записке в груди начинает тесниться чувство вины, и я пытаюсь не усугублять его.
– Ага! – Мой голос взвивается неестественно высоко, но папа вроде не замечает.
– Здорово. – Улыбнувшись, он протягивает ко мне руки. – Приятно видеть, что ты погуляла и хорошо провела время. – Папа обнимает меня и целует в макушку, а потом переводит взгляд на мою губу. – Ты уладила дела с хозяином той машины?
Я разглядываю свои припорошенные песком ноги.
– Да. Он был очень мил. Сказал, что никакого ущерба я не причинила и что в страховую или куда-то еще можно не звонить. Так что все хорошо.
Папа бросает на меня подозрительный взгляд.
– А на бумаге это записано? А то, бывает, люди говорят одно, а потом раз – и вызывают тебя в суд.
Я качаю головой.
– Он не такой. Он просто один местный парень. К тому же автобус и так был помят. Короче говоря, ерунда.
Папа, даже не потрудившись спрятать улыбку, приподнимает брови.
– Один местный парень? Хм. Симпатичный?
– Нет, – отвечаю немедленно. – Ничего такого.
– О. Значит, страшненький?
Я стукаю его по плечу.
– Нет. Он не… Так, а что здесь делает Райан? Она, вроде, должна сейчас сидеть в самолете и лететь в Европу.
– Ладно. Все с тобой ясно. Не хочешь говорить об одном симпатичном парне – не надо. – Папа подмигивает мне. – Что касается твоей сестры, то я понятия не имею, что у нее случилось. Она только приехала. И пока особо ничего не рассказывала.
– Они расстались.
Он кивает.
– Я тоже так думаю.
– Долгое нас ждет лето, – говорю я, поглядывая на дом.
– Да, похоже на то.
Нас с папой поймут те, кто знает мою сестру по-настоящему. Но большинство видит в ней только то, что она сама хочет им показать. Райан из тех девушек, на которых все оборачиваются, стоит им зайти в комнату, и преподносит себя именно так – словно все обязаны на нее смотреть. В хорошем настроении она – душа компании. Человек, который заражает всех вокруг своей бодростью и оптимизмом. Ну а в плохом, как, по-видимому, сейчас – если она отказалась от поездки в Европу, которую планировала и на которую копила деньги два года, из-за разрыва с парнем, – все, туши свет. Я наблюдала такое лично много-много раз.
Я делаю глубокий вдох и расправляю плечи.
– Спасибо за предупреждение.
Папа смеется.
– Иди, поздоровайся с ней. Она будет рада тебя увидеть. – Я тянусь к дверной ручке, а он делает озорное лицо. – Только молчок насчет сережки в носу… и насчет волос – тоже.
– Что-о?
– Увидишь.
– Боже, Райан! Твои волосы…
Моя сестра прекращает нарезать зелень и поднимает руку с ножом вверх.
– Ни слова, – обрывает меня она.
Я стою, разинув рот: ее волосы, которые раньше ниспадали до середины спины, превратились в короткий асимметричный боб с выстриженным затылком и длинной прядью, свисающей с одной стороны до самого подбородка. Ничего не скажешь, смотрится радикально. Особенно в сочетании с крошечным сверкающим гвоздиком в правой ноздре.
Она пытается сохранить на лице серьезность, но в конце концов не выдерживает и расплывается в широченной сияющей улыбке, той самой, что может заставить кого угодно сделать для нее все.
– Да шучу я, шучу! – Отложив нож, она потирает затылок, словно еще не привыкла к своей новой прическе. – Тебе нравится?
– Нравится, – бормочу я, безуспешно пытаясь соответствовать ее энтузиазму. Стою и пялюсь на нее, и ничего не могу с собой поделать. – Просто… непривычно немного, – говорю, – но тебе очень идет.
Я не обманываю. Ей правда идет. Прическа открывает изящный изгиб ее шеи, а крошечная сережка в ее хорошеньком носике смотрится просто идеально. Она выглядит красивой и одновременно крутой – на то, похоже, и был расчет.
– Спасибо. – Тонкие руки Райан крепко обнимают меня. Она пахнет свежим базиликом, который только что резала, и своими любимыми фруктовыми духами, которыми я пользовалась тайком от нее, сколько себя помню. И я рада знакомому аромату. Хоть что-то в ней осталось неизменным. – Знаю, банальный поступок, но мне нравится. Пришло время перемен.
– Значит, вы с Итаном… Мне так жаль…
– Не стоит, – отвечает она, выпуская меня из своих теплых объятий. – Мне надоело быть его чокнутой сказочной музой, и я не собираюсь таскаться за ним по всей Европе и следить за тем, чтобы ему было хорошо.
– Кем-кем тебе надоело быть? – переспрашиваю я, с трудом представляя, чтобы она за кем-то «таскалась» или вела себя иначе, чем ей хочется самой.
– Его чокнутой сказочной музой, – повторяет она, расправляя свои худенькие плечи. – Это стопроцентно сексистский троп. Мы проходили его в прошлом семестре, и я прямо-таки прозрела: так вот кем я была все это время для Итана. Да и для всех своих бывших парней, очевидно, тоже. – Она возвращается к стойке и вновь начинает крошить базилик. Яростно.
– А что это значит-то? – Я не вполне понимаю, что такое троп, но он, похоже, ее бесит.
Она вздыхает, словно я начинаю испытывать ее терпение или мне не мешало бы подучиться.
– Ну знаешь, это такой типаж взбалмошной, симпатичной девчонки, которая обрушивается на ранимого парня-задрота и учит его наслаждаться жизнью.
Судя по ее тону, она считает это чем-то плохим, поэтому я решаю не сообщать ей, что, как ни парадоксально, но сейчас, мстительно кроша базилик, она выглядит и чуть-чуть чокнутой, и чуть-чуть сказочно – со своей новой прической, сережкой в носу, тяжелыми ботинками и обрезанными шортиками.
– Вот таким типажом я и была для него, – продолжает Райан, помахивая ножом, – а теперь перестала. – Она кладет разделочную доску на край большой миски и лезвием ножа смахивает в томатный салат измельченный в пыль базилик. – Оно и к лучшему.
Я дотягиваюсь до миски и, рискуя остаться без пальца, выуживаю оттуда помидорку-черри.
– Но как же твое путешествие? Получается, ты потеряла все свои деньги?
– Ну, билет на самолет точно пропал. Отстойно, конечно, но остальное мы планировали потратить на месте на хостелы и всякие дешевые места, так что большую часть я сохранила. – Она делает паузу. – Лучше съезжу куда-нибудь одна. Например, в Марокко. Буду плавать в бирюзово-синей воде, переезжать из города в город на автобусе вместе с местными, покупать на базарах дешевые украшения, пить всякие странные иностранные напитки и целоваться с красавчиками, которые почти не говорят по-английски, но хотят угодить в первую очередь мне, а не себе. – Она крутит над миской мельницу с перцем. – А может, как мне всегда хотелось, запишусь в ту художественную школу в Италии.
– Не желаешь прихватить с собой одну пожилую леди? В любое из этих мест, – доносится из дверей кухни голос бабушки, и я, в основном из-за Райан, задаюсь вопросом, давно ли она там стоит.
– Бабуля! – визжит моя сестра и, бросившись к бабушке, сжимает ее в таких же крепких объятьях, как пару минут назад меня.
Наблюдая за ними, я вижу то, что говорят о них люди. Они – две горошины в стручке, только с разницей в шестьдесят лет. Наверное, эти гены передаются через одного, потому что ни у меня, ни у моей мамы нет той естественной уверенности, с которой держатся они обе.
Бабушка отступает назад и с расстояния вытянутой руки оценивает перевоплощение Райан.
– Бабуля, что скажешь? Только честно. – Выпятив грудь, Райан с удовольствием и даже с некоторой гордостью выставляет себя на ее суд.
Бабушка еще раз оглядывает ее.
– Дерзко. Мне нравится. Все, кроме этой штучки у тебя в носу. Так и хочется выдать тебе носовой платок.
Скажи такое моей сестре кто-то другой, она бы ему показала. Но поскольку это бабушка, Райан взрывается громким, заразительным смехом, а бабушка, обойдя кухонную стойку, подходит ко мне и кладет на мою щеку свою легкую, загрубевшую от работы в саду ладонь.
– Ну а ты как, моя дорогая? Вижу, ты тоже преобразилась.
Я опускаю взгляд на свои сандалии и тоже с некоторой гордостью признаюсь:
– Я была на пляже.
– Ездила на охоту? – спрашивает она.
Качаю головой.
– Как бы там ни было, оно тебе к лицу. – Пальцем она рисует напротив меня спираль и в конце указывает на мои ноги в песчинках. – Все вместе. Солнце, песок, море.
– Спасибо, – говорю, слегка нервничая. В отличие от Райан мне не нравится столь пристальное внимание. Наверное потому что после смерти Трента все только так на меня и смотрят. А еще мне кажется, что бабушка сейчас видит меня насквозь, прямо через загар. – Я плавала на каяке, – прибавляю. – Брала урок.
Что я несу?
– Правда?
Приподняв бровь, Райан вручает мне кукурузный початок, и я, жалея о нечаянно вырвавшемся признании, начинаю счищать с него листья.
– Милая, это замечательно. – Со мной бабушка разговаривает куда более деликатным тоном, чем с Райан – словно мне требуется особое обращение. Она легонько похлопывает меня по щеке. – Если тебе понравилось, стоит продолжить. Как я всегда говорила и говорю, живи в солнечном свете, плавай в море и пей необузданный воздух.
– Не ты, бабуля, а Эмерсон. Это цитата с открытки, которую я присылала тебе на день рождения, – говорит Райан, сбрызгивая салат оливковым маслом. Только ей сходит с рук поправлять бабушку.
– Выходит, мы с твоим Эмерсоном оба великие умы. – Она открывает холодильник и, достав бутылку белого вина, оборачивается ко мне. – Я очень счастлива за тебя, куколка. Думаю, твою вылазку стоит отпраздновать. – Бабушка ставит бутылку под открывашку, а когда та со щелчком откупоривается, достает из шкафчика бокал и наливает в него куда больше положенного.
Райан смеется.
– Что? Все равно через пять минут наливать снова. – Бабушка подмигивает нам. – Я старая. И заслужила право сидеть со своими красотками-внучками и наслаждаться бокалом вина.
Райан не нужно приглашать дважды. Достав еще два бокала, она выливает в свой все оставшееся в бутылке вино. Я одариваю ее выразительным взглядом, а бабушка, заметив, смеется.
– Что? – удивляется Райан. – В Европе я бы сейчас занималась ровно тем же.
Они с бабушкой чокаются, а я наливаю себе минералки.
– За новое начало, – произносит моя сестра и приподнимает бокал в мою сторону, ясно давая понять, что говорит не только о себе.
– За новое начало, – повторяет бабушка.
Меня омывает чувство вины. Я не могу произнести те же слова, но заставляю себя поднять бокал, и между тихим хрустальным звоном, с которым мы чокаемся, и проникающим в окно светом вечернего солнца, начинаю чувствовать в этих словах что-то успокаивающее, похожее на надежду. Отпив немного, я ставлю бокал на стойку, а бабушка шлепает меня пониже спины.
– Так, а теперь бегом в душ. Скоро ужин, и мне не нужны неприятности с твоей мамой. Она и так считает меня виноватой за то, в кого превратилась вот эта.
Райан только улыбается, попивая свое вино с таким видом, будто занимается этим каждый день.
– Хорошо, – отвечаю я, стараясь говорить сердито, но обижаться не получается – настолько счастливой делает меня эта парочка. – Кстати, а где мама?
– Завезла меня, а сама вместо магазина поехала на тот хипстерский рынок втридорога переплачивать за выкормленной травкой, намассированное, налюбленное и полезное для сердца мясо, чтобы нас накормить.
Мы с Райан переглядываемся: бабуля только что сказала «хипстерский».
– Ох уж эти модные хипстерские рынки, – с усмешкой говорит Райан, убирая салат в холодильник.
– Обдираловка, – соглашается бабушка.
Дочистив последнюю кукурузу, я кладу ее на поднос и оглядываюсь в поисках еще какой-нибудь работы. Мне хочется подольше посидеть на кухне с ними двумя, потому что в это мгновение я вдруг понимаю, как сильно люблю свою бабушку и как сильно соскучилась по своей сестре. Возвращение Райан словно наполнило дом совершенно новой энергией.
– Иди, – гонит меня бабушка. – Мне нужно поболтать с твоей сестрой о ее избавлении от тропа злобной музы.
Подгоняемая шлепком, я поворачиваю к лестнице. Я понимаю, бабушке хочется побыть с Райан наедине, и, несмотря на всю их браваду, прекрасно знаю, каким будет их разговор. Бабушка захочет выяснить, действительно ли Райан в порядке, и потребует выложить все начистоту. А Райан, если нужно, позволит себе быть перед бабушкой слабой, после чего они вместе выстроят оборону. Такая близость возникла между ними после смерти дедушки, когда мне было семь, а Райан девять.
Никто из нас никогда в жизни не видел бабушку настолько подавленной, настолько оцепеневшей и молчаливой, ведь она всегда пребывала в движении, всегда была занята делом. Но когда умер дедушка, она просто взяла и остановилась. Тогда я не понимала ее, но теперь знаю это чувство слишком хорошо.
Когда она впала в это состояние, мама взяла на себя все насущные дела, а я изо дня в день проскальзывала к бабушке и слонялась по углам, не зная, что еще сделать. Но однажды, спустя несколько недель, в комнату, откуда бабушка, кажется, не выходила с самых похорон, решительно промаршировала Райан. Она уперла руки в бока и отдала ей приказ.
– Вставай.
Каким-то чудом ее вмешательство выдернуло бабушку из вызванного горем паралича, и с тех пор между ними установилось жесткое и откровенное взаимопонимание. Мне бы хотелось, чтобы они попробовали так же отнестись и ко мне, но когда умер Трент, все стали ходить вокруг меня на цыпочках, опекать сверх всякой меры и вести себя так, словно я сделана из стекла, хотя это было уже ни к чему. Я уже разбилась на тысячи невидимых мелких осколков, которые, как ни убирай, все равно будешь время от времени обнаруживать в самых неожиданных местах.
