тридцатилетних ребятишек, рыжебородый, с вином в руке
говорил тост:
-... Уда-аача? Удача - дело звериное. Но где и в чем
живет настоящая удача?
Ему сразу подбросили слово: удача в наши дни не в чем,
а в ком - в умных и смелых людях!
- А что дальше? - крикнул высоколобый Толя, хотя
отлично понимал, куда подкручивают тост.
- А то, что умного и смелого человека мы, господа,
нашли. Он - наш босс. И он сидит с нами рядом. И мы
должны выпить за то, что он есть - раз; и за то, что его
нашли - два!
- Ура, - согласился высоколобый Толя.
Все слегка скосились на Дулова. Мол, пьяная лесть,
босс. Сойдет?.. Тот кивнул - валяйте.
- Ур-ра-а! - вскричали.
Бокалы вновь наполнились, на огромном блюде затрещал
костями уже доедаемый жареный судак.
Дулов выговорил еще несколько своих слов. Простецкий,
жесткий говорок:
- Ладно. Ла-аадно, господа. Л-аадно, люди. Завтра
посмотрим.
Все тотчас вновь взликовали. Завтра - это как новое
начало. Схватились за бокалы. (Я так и не понимал, о чем
речь.)
- За завтра! - кричали.
А Дулов щурил глаза. Люди, мил друг, - этот сдержанный
молодой человек лепил из себя волжского купчика былых
времен. Но при этом у Дулова, как я слышал, был
современнейший компьютерный бизнес (с американцами). Да
вот и сейчас господин Дулов присматривался не к баржам
астраханским, а к комплексу московского бассейна
"ЧайкаС, где можно будет не только плавать с резиновой
шапочкой на голове (на головке - ассоциативный юморок,
высоколобый Толя шутит!), но заодно устраивать райские
встречи состоятельных господ с нашими глазастыми и
неутомимыми девицами. Эту плавательную идею, проект,
высоколобый Толя как раз Дулову и подсовывал. Они
обговаривали покупку комплекса в целом, затраты. Дулов
кивал: мол, верно... мол, понимаю... Потом я расслышал
его решительные слова, Дулов заокал: "ДелО как делО. Да
вот Опять же кОманда нужна...С А я подумал о себе:
человек команды Дулова.
Дулов настораживал (я в этом отношении ревнив): с какой
подозрительной скоростью он состоялся, с какой легкостью
обрел свое "яС - как упавшие с неба пять копеек.
Мальчишка, окающий дундук, табуретка, а вот ведь обрел
себя вопиюще быстро. (А я, лишь начав седеть. И всю
жизнь бившись о лед башкой.) Разумеется, Дулов
неизбежен. Появление Дулова - как дожди осенью. Купцу
сделали искусственное дыхание, и вот он легко и сразу
заокал, после того как 70 лет провалялся на дне глубокой
воды. Которую утюжили в разных направлениях крейсер
"АврораС и броненосец "ПотемкинС. (Это вам не с
резиновой шапочкой в бассейне плавать!) Конечно, от
долгого лежания на дне Финского залива у новых купчиков
легкие забиты водой, голос хрипл, в волосах водоросли, а
на теле следы мелких раков, безбоязненно щипавших там и
тут мясца помаленьку...
Словно поймав мою ревнивую мысль, бизнесмен сказал
Анатолию (они были на "тыС) - сказал и картинно
раздвинул рот в улыбке, какие белые зубы!
-... Да не я, не я это сделал, дуре-еоох. Не хвали.
Не захваливай, за что не надо, - смеялся Дулов (эта его
простоватая речь): - Не я сделал, а они.
Высоколобый Толя бегло (и пьяновато напористо)
уточнил:
- Они - это Горбачев и Ельцин?
Дулов и вовсе захохотал. Он не ответил. Он умело
придержал слова, чтобы сказать их в точку.
Наклонившись к уху Толи, Дулов чуть хмыкнул:
- Они - это рубль и доллар.
Толя замедленным движением наливал себе и боссу (боссу
и себе).
Спросил:
- Может, пора закругляться? - Спросил он с
очевидностью о пьянке: о всех нас, не изгнать ли лишних,
босс? не отдохнуть ли от шума-гама?
Но бизнесмен, кажется, не хотел отдыхать - он не устал
и не сник. (Несколько утомленный прищур; не более того.)
Он сидел, прикрыв ладонью глаза. Он не хотел больше
водки, он не хотел вина. Он даже курить не хотел. Слегка
усталый молодой бизнесмен с неограниченными
возможностями, вот он весь. Человек с деньгами. Он был
как на холме, на вершине. Вероятно, ни с чем не
сравнимо. (Разве что с другой какой вершиной.)
И, возможно, поэтому господин Дулов вдруг
поинтересовался:
- А что у нас теперь на повестке? (на повестке дня?) -
И сам ответил, отняв ладонь от лица и глаз. - А теперь
она. Молодая. Красивая.
То есть женщина. От вершины - к вершине.
Дулов произнес медленно, в разрядку. Вероятно, тема
уже сколько-то обсуждалась и прежде (до того, как меня
привел сюда Анатолий).
Высоколобый Толя и тут нашелся с тостом:
- Господа!.. Истинная мысль - это прежде всего мысль
современная, читай - своевременная!.. Вот и сидящий с
нами писатель (кивок в мою сторону) подтвердит: Алексей
Максимович Горький - хоть вы, нынешние писаки, его и не
любите - сказал однажды замечательную вещь во время
прогулки. Шли вместе лесом. Говорили об искусстве.
Горький извинился. Горький остановился у куста. "Это и
есть тот карандаш, которым мы все пишемС, - сказал и
вынул. Знаете, что он вынул?
Все знали. Засмеялись.
- За это и выпьем!
Бизнесмен Дулов заблестел наконец глазами. И впрямь:
что за вершина, если на ней нет женщины?.. Женщина была
обязана прийти к господину Дулову, если господин Дулов
почему-то не шел к ней сам. Прийти к нему как вершина к
вершине. Прийти, крутануться на каблуках, взметнув
юбчонкой... Слава временам, они позволяли. То есть ей
прийти. Если 35-летний мужик (молодой, при деньгах)
хотел в наши дни вынуть не зря свой карандаш, ему это
запросто - ему только и дел заглянуть под настроение в
газету, в газетенку и тут же - напрямую - позвонить.
Анатолий подсказал телохранителю - мол, поди в
спальню, принеси. Телохран с готовностью (телом и душой)
тотчас подался в сторону двери:
- Какую? - спросил он (и я было подумал, что о
женщине, мол, сейчас принесет). - Какую? - переспросил,
чтобы выбрать ту или иную газету.
- Там увидишь. С картинкой на первой странице.
Поджарый телохран, туда-обратно, быстро смотался в
спальню Дулова, принес газетку. Ее развернули - пошла по
рукам.
Все посмеивались - как просто, как доступно. Только
позвонить!..
- Господа! Завезли нарзан!.. - Появилась чахлая
гостиничная кастелянша (этого этажа), лет полста от
роду. Унюхавшая, она безошибочно заскочила сюда в
поисках случайной стопки (одну, больше ни-ни, на
работе!). Она и научила, что чай-кофе, пока нашу кнопку
вызова не оживят, можно заказать в буфете, а водку и
нарзан двумя этажами ниже, есть лифт. В буфете и бутылки
красивше! Есть и крабы... Все оживились, я вдруг тоже
захотел быть чем-то полезным, сослужить и принести, а
Толя меня придерживал, мол, есть кто помоложе.
Но я все же пошел - за нарзаном или за вином? - шел,
качался. По-видимому я, слегка пьян, с некоей минуты
забылся и был уверен, что я в родной общаге. Отсюда и
тревожившие меня неожиданности, вроде стен коридора и
красоты ковровой дорожки под ногами: я удивился! Эти
изящно и так ровно пронумерованные двери. Этот ровный в
нитку ковер. Я шел и втягивал ноздрями воздух
безжизненных (за дверьми) кв метров. Шел, покачиваясь, с
четырьми бутылками вина на груди.
Явление женщины тем временем, кажется, откладывалось
(или подготавливалось?). Мы продолжали восседать за
столом, а бизнесмену стало жарко, он извинился, пошел
принять душ, и теперь тощий телохранитель у нас на
глазах делал ему классный массаж. Дулов лежал на животе.
Мы видели на теле два шрама, оба пулевые.
Телохран - скуластый волгарь; жлоб, с мелкими
проницательными глазками. С ним (неброским, но
несомненно свирепым) у меня полчаса как произошла
маленькая стычка. Вдвоем мы спустились за ящиком нарзана
- телохранитель на кривоватых ногах шагал, как
пьяненький, почему я и посоветовал ему (шутка)
переключиться с крепкого на нарзан, шефу дешевле.
Телохран промолчал. Хмыкнул. Я думаю, он опять
взревновал. На обратном пути, как только вошли в лифт, а
лифт медлителен, и кроме нас, двоих, никого -
телохранитель вынул из кармана пистолет, маленький и
тоже неброский с виду, чем-то похожий на него самого. И
ткнул им чувствительно мне в живот. В сплетение.
- Могу заставить лизать яйца. И будешь лизать. Как
миленький, понял?..
Я замер. Но ведь не взорвался. Я вовсе не горяч и не
вспыльчив.
Онемев в первую секунду, я сумел смолчать и во вторую.
Пропустил мимо. А причина в том, что мое "яС не было им
задето (дурачок мог точно так же угрожать
любому-всякому, не различая). Вот именно: пистолетом в
живот он тыкал не меня, а просто-напросто того, кто
рядом. Безымянно. Я и не обиделся.
Я и отыгрался столь же безымянно. Когда (на этаже)
выходили из лифта, я поднял ящик с позвенькивающими
бутылками и дал ему держать, руки его заняты. С силой (в
ответ) я ткнул большим пальцем ему тоже в сплетение. Все
равно, что ткнуть в стиральную доску. А все-таки он,
профи, екнул, несмотря на бугры мышц. Все-таки издал
болезненный звук. Но какова реакция!.. Он успел и ящик
поставить на пол лифта (не разбив бутылки, даже не
громыхнув ими), и ухватить меня за рукав. Держал меня,
когда двери лифта закрывались. Я уже не мешкал -
выскользнул. Выскочил. Лишь правой рукой, пониже локтя,
я задел до крови о дверную закраину лифта. Но это уже
все. Точка. И телохран счеты сводить за мной не
поспешил; он даже не дернулся вслед. Возможно, счел, что
мы поквитались. На людях (на виду всех) он опять был тих
и профессионален. Он поднял ящик с нарзаном и поволок в
номер. Мы шли рядом.
Переодевшийся в свежую белую рубашку послемассажный
Дулов (он завершил туалет, сменив и брюки, для чего
скрылся на минуту в ванную) повеселел - теперь и он
захотел выкурить хорошую сигарету. Медлительный окающий
купчик. Уже все было узнаваемо. Щурил глаза.
Портрет, думал я. С прищуром. Портрет в раме... Я
видел его вблизи, до самых мелких черточек лица, - видел
его также поодаль - я осматривал бизнесмена Дулова, как
изображенного в рост. Как в зале, где искусство.
Исподтишка (снисходительный интеллектуал) я вглядывался,
пытаясь проникнуть в его духовную начинку: в его столь
стремительное развитие в тип. (Старый типаж нового кроя.
Мы все будем от него зависеть, неужели?..)
А портрет ожил: портрет пошевелил рукой. Господин
Дулов, как стало понятно, хотел курить, но сначала ему
хотелось выйти на балкон. Он потому и стоял в рост -
стоял в раме балкона. Махнув мне рукой, вдруг улыбнулся.
Портрет меня звал.
С сигаретой в руке (курим на воздухе) Дулов вышел на
балкон, я за ним. Воздух был свеж. Облокотясь на перила,
господин Дулов смотрел вниз - там шумела Тверская.
Троллейбусы. Машины. Люди.
Стряхнув столбик пепла вниз, Дулов негромко произнес:
- Вряд ли вы нам подойдете. Вы уже староваты.
Его речь - когда один на один - не рядилась в
простецки купеческую. Речь оказалась вполне
интеллигентной:
-... Нет, нет. Я ведь не сказал - старик. Но
староваты. Извините.
Вполне-вполне интеллигентной оказалась его речь.
(После оканья. После столь долгого молчания с умным
прищуром.)
- Говорю вам прямо. Как думаю.
- Понимаю, - сказал я. Я улыбался.
Он продолжал, легко поведя рукой в сторону (в сторону
улицы и толпы):
- Честность - это немало. Но сумеете ли вы защитить?..
Владеете ли вы каратэ? занимались боксом?
Я покачал головой: нет.
- Стрелять, скажем?.. Я мог бы дать оружие.
Я опять покачал головой: нет. Ничего кроме, только
честность.
- Так я и думал, - заключил он.
Мы вернулись в номер - к столу. Если поразмыслить, я и
точно не сумел бы защитить от набегов его дачу или там
гараж с дорогими машинами. Общага как раз по мне и мое -
это как хижина; я не смогу охранять небоскребы.
Протянув в мою сторону стопку с водкой, Дулов
предложил чокнуться и на этом покончить о серьезном.
- Да-а, - сказал я с улыбкой. - Мое место в общежитии.
Мой верх.
- Если бы знать верх! - произнес он задумчиво и опять
же мягко, интеллигентно.
Мы еще раз чокнулись, выпили. Водка вкусна, водка была
великолепная и хорошо охлажденная. И рыбу тоже заново
поднесли. Разве я мог быть обижен?
Высоколобый Толя все слышал, хотя он и оставался за
столом (за рыбой) на протяжении нашего с Дуловым
разговора на балконе. Если не слышал - значит, он
отлично угадывал, что угадывать ему было должно.
Минутой позже Толя подсел сбоку и сказал мне вполне
дружелюбно.
- Не спеши. Поешь. Выпей как следует. И иди на... -
лады?
Матерное слово не обожгло. Оно было на месте. Оно было
по делу. Я кивнул.
Наше вымирающее поколение (литературное, как скажет
после Ловянников) было и, вероятно, уже останется
патриотами именно что романтической измены,
романтического, если угодно, разврата, где как у
мужчины, так и у женщины сначала и прежде всего остро
возникшее взаимное желание. А уж после - встреча в
какой-то удачный час на скромной квартире приятеля.
(Ключи как удача. Ключи выпрашиваются и бережно, золотой
инструмент Буратино, хранятся в кармане. Или в сумочке.)
Но так получилось, что наш милый и уже едва-едва не
старинный жанр стал для нас почему-то вял, прозаичен,
сколько-то уже и скучноват (как скучновата при повторах
квартира приятеля), в то время как куда более старинная,
древнейшая любовь за деньги, за хруст купюр для нас
сделалась необычна и нова - парадокс?
Оплаченная и к тому же заказная (к конкретному часу)
любовь то ли нас сердит и злит, то ли слишком тревожит
воображение - вот она-то и удивительна нам как запрет и
как соблазн, а для иных как табу и как тайна. И ведь не
на экране и не из-под полы, а в обычной газетенке,
сегодня и сейчас, бери не хочу!.. Газетенка как бы
взлетала, вся легкая, вспархивала над столом - шла из
рук в руки. Двумя страницами, два крыла, целым своим
разворотом газета состояла из калейдоскопа подобных
объявлений. Из предложений, пестрых и сорных, но с
ароматом (с горьким дымком) этой древней дешевенькой
тайны. Среди них обведенное наугад синим карандашом:
элегантная женщина проведет вечер с состоятельным
мужчиной, номер телефона, без имени, позвони, дорогой.
Мы только похихикивали, а рыжебородый мальчишка
тридцати лет, один из нас, спеша для Дулова, уже снял
трубку и ковырялся в мелких цифрах. Все для него: мы
пили питье босса, мы радовались радостью босса, мы уже
жили его жизнь. Набран подсиненный номер - мы
посмеивались, - а рыжебородый с пьяноватыми запинками
уже начал так:
- Привет! Это я, дорогая...
Она хотела 100 долларов, Дулов кивнул - нет проблем,
он готов.
Однако рыжебородый, скоро и несколько нагло торгуясь
(и улыбаясь в нашу сторону), сбивал до 50. Да, она
приедет. Она приедет с мужчиной, которому тут же у входа
в гостиницу дорогой отдаст 50 долларов, деньги вперед,
можно в крупных рублевых купюрах по курсу, мой человек,
он абсолютно надежен, да, дорогой... Теперь уже сам
Дулов взял трубку (засмеялся - не впервые, мол, но ведь
тоже с новизной в ощущениях заказывает себе покупную
радость). Дулов сказал, что да, да, да, он ее ждет - и в
тон, шутливо заключил разговор:
-... вас встретит мужчина, ниже среднего роста. С
булавочной головкой. Я хочу сказать, с маленькой.
(Телохранитель кивнул, все верно - у входа и должен быть
он, самый трезвый.) Он будет с газетой в руках. Газета,
где ваше объявление. Передаст деньги и проведет вас ко
мне. Это абсолютно надежно, мой человек, дорогая...
Красотка приехала, высокая, длинноногая, молодая, но
одета не вызывающе, не привлекать внимание (иначе давать
мзду у входа в гостиницу). Телохранитель встретил,
провел ее к Дулову, после чего мы все из деликатности
тотчас вывалились из номера и оставили их вдвоем.
Опять же выявилась степень уважения (одно дело наше
загульное траханье, совсем другое за деньги) -
парадоксальная и опять же очень-очень советская черта. В
мятых купюрах, заплаченных вперед женщине, - в деньгах -
таилось вовсе не низменное, а, напротив, нечто строго
обусловленное, четкое и для нас надежное. (Как редкий
поезд, ставший вдруг приходить в Москву минута в
минуту.) И несомненно, что мы, только-только гурьбой из
сытого гостиничного застолья, как раз и уважали эту
надежную и нагую договоренность. Деликатные, как
крестьяне, мы скоренько разошлись кто куда. В основном
перешли из номера Дулова в бар, что этажом ниже. Даже и
в коридоре никто не остался слоняться, не дай бог,
подумают, что подслушиваешь и ловишь ее оплаченные
стоны.
Когда часом позже телохран провожал длиннногую
красотку по коридору, он, вероятно, расслабился - он
попытался затолкнуть ее в комнатку кастелянши (комнатка
заманчиво приоткрыта; на нашем же этаже). Приятно окая и
подталкивая железной кистью руки, он сообщил ей, что
волгарь и что был афганцем, и почему бы ей после
бизнесмена не побыть с ним просто один раз, ну, ровно
один,- настаивал он. Красотка ответила, что ей глупить
некогда и что ей плевать, что он волгарь и афганец. Он
уже втолкнул ее в комнату, когда она ударила, лягнула
его коленкой в сплетение (я вспомнил стиральную доску
мышц) - телохран после нам объяснил: "Я ей не врезал в
ответ только потому, что она за деньги...С - Было вроде
бы непонятно, но мы и тут, с некоторой заминкой, поняли
его. (Его сыновнее уважение к всеобщему мировому
эквиваленту.)
Свирепый мужик сделался робок и мальчишески нежен при
мысли, что ее груди и ноги твердо оценены, валюта, -
железные кисти его рук обмякли. Кастелянша, беззубая
баба, прибежав на шум, вмешалась. А телохран еще и еще
повторял размахивающей руками красотке, что у него вся
душа горит и неужели ей жалко? - повторял страдальческим
шепотом усталого боевика (честного, не позволяющего себе
лишнего). Тогда кастелянша, карга, не слишком мудрствуя
и исключительно из доброты (а также, чтобы замять шум)
предложила строгим голосом ей уйти, а ему взять ее,
кастеляншу, если у него и впрямь так горит... Кастелянша
(в своей комнатке) даже решилась снимать ботики, когда
телохран стал ее избивать "одной левойС. Он наставил ей
два фингала, оба на правой половине лица; длинноногая
тем временем вырвалась и сбежала. Слышали стук ее
каблучков.
В коридоре никто сегодня так звонко и цокающе не
спешил - так нам казалось.
Окал, простоватил речь, таил интеллигентность и лишь
на секунду приоткрылся, проговорился: "Ах, если бы знать
верх!С (каждому знать свой достижимый верх) - и тогда
же, вольтова дуга, как при вспышке, я Дулова увидел,
углядел, успел. Как на мосту...
Я налегал на водку и, уже пьянея, с ревностью
вглядывался в новоявленную его жизнь. Как качели. Меня
слишком заносило в его скоросостоявшуюся судьбу - я был
Дуловым, молодел, резвел, проносясь вспять, через
возраст, в мои минувшие тридцать пять-тридцать семь лет.
Затем (со сладкой болью) меня оттуда выбрасывало в мое
нынешнее "яС. Когда пьянеешь, видишь вперед зорко. Но не
давалось промежуточное состояние - переход из судьбы в
судьбу - мост - на этом мосту и был Дулов. А меж Дуловым
и моим "яС стояло (как силуэт) некое Время, которое,
оглянувшись, я еще мог понять и даже видеть, но, увы, не
прожить.
Я мог бы уже сегодня подсказать кое-что господину
Дулову о его будущем, мог бы и скорректировать, но
зачем? Зачем Дулову откровение или даже знание впрок,
если оно для него знание сторожа, постаревший этажный
сторож. Из человека к старости иной раз просто лезет его
дерьмо, скопившееся за годы. (Пророчество - как высокая
степень ворчания.) Я смолчал. Нам не предстояло
обменяться опытом. Каждому свое. Наши судьбы бесшумно
отъезжали друг от друга. Моста не было (силуэта Времени
уже не было) - было плавное отбытие через реку, Дон,
Донец, похоже, что отчалили на пароме, ни голоса над
водой, ни стрекота мотора. Люди и их судьбы уже на том
берегу. Дулов - маленький, как кузнечик.
Я еще видел судьбу Дулова, но уже отделенную большой
водой. (Оптика опьянения.) А тишина (провидческая) вдруг
обрушилась: мы в люксе - в гостиничном номере, мы пьяны
и все мы уже поем в несколько нестройных, но крепких
глоток, сыты, пьяны, как не петь...
Голоса слаживались с трудом, это один из
тридцатилетних ребятишек (рыжебородый) все повышал
некстати голос. Неумеющий лишь подтягивает, а этот на
всякой высокой ноте вылазил, пускал петушка. Экий,
право!..
Тощий телохран, такт плебея, прошел сначала нейтрально
к окну с красивой портьерой, поправил. (Возможно, глянул
на вход с улицы.) Потом, как бы праздно огибая стол,
приблизился сзади к рыжебородому и, окая, негромко
попросил: "Не пой. Пожалуйста. Помолчи...С - И тихо же
отступил в сторону, сделавший дело.
Подлил себе в бокал минеральной, выпил, крякнул и
подключился к песне, тоже неумеющий, но ведь негромкий.
Зинаида в коридоре остановила меня (подстерегла, я
думаю):
-... Неялов к тебе приходил. Старичок.
- Что ему надо?
Она не знала.
Старичок Неялов жил на восьмом, высоко, я помнил его
чистенькие кв метры - запах ранних яблок и запах чистых
подоконников, а с ними вместе легкий водочный дух.
Неялов ежедневно вытирал с подоконников пыль
тряпочкой, тоже аккуратной, сделанной из покупного
белого бинта (а не из старых трусов). Старый алкаш был
чистюля. Пьяниц особенно уважаешь за опрятность. Если я
входил к нему днем, старичок - держа свою тряпочку (для
сбора пыли) на отлете, на миг замерев и даже просветлев
от собственной строгости - спрашивал:
- Ноги вытерли?
Невыспавшиеся (я вижу) торопятся на работу женщины,
спешат, размахивая сумочками - качают шаг в шаг
головами, словно тянущие тягло общажные трудяги-лошади.
(Смотрю вниз из окна.) Но женщины хотя бы подкрашены и
припудрены, а мужики, что с ними рядом, серые,
нечесаные, припухшие и без желания жизни. Мелкие,
угрюмые люди, не способные сейчас шевельнуть ни рукой,
ни мозгами: такие они идут на работу. Такие они подходят
к остановке и бесконечно ждут, ждут, ждут троллейбус,
после чего медленно, со вздохами и тусклым матом
втискиваются в его трескающиеся от тесноты двери. Думаю:
неужели эти же люди когда-то шли и шли, пешие, яростные,
неостановимые первооткрыватели на Урал и в Сибирь?..
Этого не может быть. Не верю. Это немыслимо.
В сомнении я высовываюсь уже по пояс, выглядывая из окна
вниз - туда, где троллейбусная остановка и где скучились
общажные наши работяги. Мелкие, бледные картофельные
ростки (это их блеклые лица). Стоят один возле другого и
курят. Курят и курят в лунатической задумчивости, словно
бы они пытаются вспомнить (как и я) и вяло недоумевают
(как и я), как это их предкам удалось добраться до
Берингова пролива, до золотой Аляски, включая ее саму,
если сегодня потомкам так трудно войти, две ступеньки, в
троллейбус.
Их попробовали (на свой манер) заставить работать
коммуняки, теперь попробуют Дулычов и другие. Бог в
помощь. Когда (с картой или хоть на память) пытаешься
представить громадные просторы, эти немыслимые и
непроходимые пространства, невольно думаешь, что размах,
широта, упрямая удаль, да и сама немереная география
земель были добыты не историческим открытием их в себе,
а взяты напрямую из тех самых людей, которые шли и шли,
неостановимые, по этим землям - из них взяли, из крови,
из тел, из их душ, взяли, сколько смогли, а больше там
уже ничего нет: бледный остаток. В них уже нет русского.
Пространства высосали их для себя, для своего размаха -
для своей шири. А люди, как оболочки, пусты и
продуваемы, и чтобы хоть сколько-то помнить себя
(помнить свое прошлое), они должны беспрерывно и молча
курить, курить, курить, держась, как за последнее, за
сизую ниточку дыма. (Не упустить бы и ее.) Втискиваться
в троллейбус им невыносимо трудно; работать трудно; жить
трудно; курить трудно... Смотрю вниз. Часть втиснулась,
другая - ждет следующий троллейбус, сколько покорности,
сколько щемящей жалкости в некрасивом уставшем народце.
Отец мне в детстве пел - несжатая полоса, так она
называлась, мучительная, протяжная, слегка воющая,
царапавшая нежную мякоть детских сердчишек.
...Знал для чего-оо и пахал
он и сеял,
Да не по си-ииилам работу
затеял,
- тянул и вынимал душу из меня и из брата (и из мамы,
я думаю, тоже) голос отца. Мы с братом сидели рядом,
присмирев под гнетом песни - прижавшись и невольно
слепившись в одно, два мальчика. Отец уже тогда пел о
них: о тех, испитых и серых, кто никак не может поутру
сесть в переполненный троллейбус. Червь сосет их больное
сердце. Червь-пространство - это уж я после сообразил;
пространство, которого никому из них (никому из всех
нас) не досталось ни пяди. Уже с детства я знал этого
червя - хотя еще ничего не знал. У прадедов ни пяди,
даже если помещики, могли отнять, в любой день, хоть
завтра, сломав над головой сословную шпагу. У дедов ни
пяди. У дядей и теток ни пяди. Ноль. Голые победители
пространств. Червь выжрал и у меня. Сделал меня бледным
и общинным, как моль; я других не лучше. И только к
пятидесяти годам (к сорока, начал в сорок) я избавился:
лишь теперь сумел, вытравил, изгнал жрущего мое нутро
червя, я сожну свою полосу. На жалость меня больше не
подцепить - на бессмысленную, слезящую там и тут
жалость. Меня не втиснуть в тот утренний троллейбус. И
уже не вызвать сострадательного желания раствориться
навсегда, навеки в тех, стоящих на остановке троллейбуса
и курящих одну за одной - в тех, кто лезет в
потрескивающие троллейбусные двери и никак, с натугой,
не может влезть.
Вот и последствия трудоустройства, то бишь попойки у
господина Дулова. Очередной гастрит. Лечусь. Третий день
ем сухарики, жиденький рис.
Как-то я пожаловался врачу, он, бедный, тоже стоял,
томился, мучительно долго курил и курил на троллейбусной
остановке - оказалось, врач! Разговорились. Мне по
случаю многое было интересно спросить (по врачам давно
не хожу), но я только пожаловался на желудок. Он
засмеялся:
- Вам есть полста?.. Так чего вы хотите!
Я сказал, чего: чтобы не болел желудок после выпивки.
Он смеялся.
Вспомнил о жене, о первой, конечно, - забытая и потому
сохраненная от времени, она (ее лицо) все еще удерживала
в себе сколько-то моих чувств. Наверное, она сдала: тоже
за пятьдесят.
Да и чувства пережиты - лучше сказать, прожиты;
отработанный пар.
Пытался представить ее полуседой (как и я) - никак не
удавалось. Лицо ее (для меня) уже без перемен. Молодые
губы и глаза слишком врезаны в память. Выбита в камне.
Узнаю ли я ее, скажем, на улице?.. Я тоже потрепан
времечком, но держусь. У меня нет живота. Жив и
импульсивен. У меня - руки. У меня твердый шаг и хороший
свитер; несколько чистых рубашек. (Если б еще
ботинки!..)
Сведения (слухи) о приватизации приносил в основном
