Когда начинается путешествие 3 страница
Лекции.Орг

Поиск:


Когда начинается путешествие 3 страница




Утром началась весна. Солнце раздело нас до рубашек, рукава закатали. Начальник и Сашка стали умываться снегом - и черный же при этом был снег!
А потом часа два зловредный террикон никак не приближался. Сначала мы не спешили, но затем все ускоряли, ускоряли ход и загадывали, через сколько времени придем. И ошиблись, станционные домики вдруг поднялись из сугробов, и на крыльце мы увидели странно одетого по сравнению с нами человека.
Влетев на станцию, мы наехали лыжами на рельсы точно там, где пересекли их десять суток назад. И тут же Директор заявил, что за последние десять дней сильно проголодался и требует кормления - чем угодно, за любую цену, но немедленно.
- Молчи, управленческий аппарат, - оборвал его Начальник и стал торжественно пожимать нам руки.

И вот, уже с билетами на "Полярную Стрелу", мы бежим не по тундре, а по городу Воркуте. На мостовой замерзают дневные лужи. Солнце опустилось ниже домов и терриконов. Город стынет в морозной тени. Ботинки одеревенело стучат. В последний раз, но со всей жестокостью мерзнут ноги.
Бежим, бежим, спешим, боимся опоздать в городскую баню.


Ты должен решиться

 

По зимним северным горам прошли они километров сто пятьдесят, удаляясь от жилья, и этим утром проснулись в палатке, на плотном снегу, на дне цирка - кара, в окружении черных каменных стен, на которых не держался снег. Но, может быть, под палаткой был не просто снег, а промерзшее озерко, и плавные бугры - это наледи под слоем снега, сброшенного ветром со скал и с плато над скалами? Ни плато, ни озеро не видны, и с помощью карты их не отыскать точно, и гребень со скалистой вершиной над центральной стеной кара едва темнеет в облаках; но, наверное, это все-таки он. А раз он, то справа за скалами - плато, на которое нужно подняться, а слева от гребня - другое, с которого спуск в следующую долину. Теперь, со дна цирка, можно предположить, что траверс гребня труден и летом, что это много часов аккуратной работы. Но через него был короткий и красивый путь, и на этом держалась вся идея похода, задуманного Сергеем.
Одни, небольшой группой, в ста пятидесяти километрах от людей выходили они на неизвестные скалы. Траверс был короче часто совершаемых альпинистами, и высоты Приполярного Урала несравнимы с высотами Кавказа, Тянь-Шаня, Памира; интерес тут в заброшенности края, в ответственности, которую накладывает полная самостоятельность.
Естественно, что в таком походе разрешается участвовать не каждому; по спортивным законам требуется большой опыт, и Сергей, задумав столь сложное путешествие, знал, что не сможет взять своих близких друзей. И хотя со всеми, с кем он теперь шел, он был достаточно знаком, но все же шел с ними в подобное путешествие впервые.
Спортивные правила предоставляли ему власть в основных решениях. Но Сергей во всем стремился избегать команд, даже в мелочах, когда скомандовать было много проще и естественнее, чем пускаться в обсуждения. И не то, чтобы он был лишен удовольствия командовать, когда приказ с готовностью и радостью исполняется потому, что тебе верят и помнят хорошее, радостное, связанное с тобой и с твоими командами (сами ведь затеяли добровольную игру, когда один командует, а остальные выполняют). Просто это были для него не очень близкие люди. И как бывает, что у малознакомых трудно и неловко что-либо попросить, так и командовать ему ими было неловко, да и не хотелось. Настроение в группе скорее склонялось к слишком большому риску, чем к осторожности, и Сергею нужно было ограничить риск, понять степень его допустимости. И, пожалуй, это единственно возможное нормальное положение руководителя, когда затея в высшей степени добровольна.
Сергей решил не снимать палатку в долине, а выйти на разведку гребня налегке, с легкой аварийной палаткой. Безопасность при этом, может быть, страдала, но состояние группы только с одной стороны зависит от снаряжения, потому что быстрота движения, увлекательность пути, настроение (оно гораздо более зависит от простых физических ощущений, нежели от сознания рациональности действия) определяют жизнеспособность группы на морозе, в пурге, и все это так же важно, как дополнительное снаряжение.
Их было шестеро. Примерно одногодки, старшему двадцать пять лет. Все склонны думать самостоятельно и увлекаться. Но на сей раз, кроме плана Сергея, иных предложений не было - лишь общее молчаливое несогласие.
Два противоположных чувства вызвал у них план Сергея: протест против разведки, как против скучной осторожности, и, напротив, недоверие к сложности задачи, - ведь нужно было потом, спустившись, найти палатку на дне обширного кара; а если пурга и на плотном снегу нет следов...
Но никто не предлагал иного. Сергей вдруг понял, что теперь настроение не изменить, обсуждать что-либо бесполезно, что страшнее всего теперь промедление; нужно приказать надеть рюкзаки и идти вперед. Приказать - экая бессмыслица, как будто кто-нибудь идти не хочет...
Но предстояло слишком сложное и опасное, чтобы ему верили авансом. В конце концов, они знали его не больше, чем он их. Они две недели, надрываясь, тащили продукты, бензин, кошки, веревки, крючья, чтобы взять задуманный Сергеем гребень и чтобы потом все знали, что гребень взял он (это всегда так бывает, это не он придумал и не они). И теперь настало время ему все взять на себя. Он замахнулся на это, уже позвав их с собой. Теперь они не оставляли ему другого. Им нужно было, чтобы он приказал.
Но всем им, и Сергею тоже, казалось, что все дело в разведке. Они забыли, что власть, даже самая чистая, делает человека одиноким.
Они вышли в путь, оставив палатку на дне кара. Дул сильный ветер, нес поземку, тучи собирались над белыми снежными куполами и над стенами кара. В такую погоду не стоило выходить.
Две тонкие линии на карте извивались рядом, повторяя друг друга, а посередине плато они расходились, и между ними появлялась еще одна линия, изогнувшаяся в кольцо, - холм высотой метров в двадцать или немногим более. И его, конечно, можно было не заметить, но левая линия была там, где плато начинало медленно наклоняться влево, подкрадываясь к вертикальному обрыву до самого дна кара. А правая линия была уже там, где плато клонилось в другую сторону, к другим обрывам, тоже отвесным и наверняка скрытым нависшими снежными карнизами. А перед глазами только плотная мгла. И тебя ли качает или мечется вокруг снежный вихрь - не понять: теряешься в пространстве, как летчик в слепом полете, когда отказали приборы.
Но самолет не имеет твердой опоры, а Сергей, слава богу, стоял на земле. И это не так уж мало. Правильное представление о весе своего тела чудесным образом преломляется в сознания в ощущение вертикали, и вслед за тем возникает чувство горизонта. Теперь если в серой мгле появляется хотя бы один предмет, взвешенный в пространстве, не имеющий связи ни с чем на свете, то сразу видишь, расположен он выше или ниже тебя. И это уже много.
Сергей попросил Анатолия идти вперед. Они были связаны тридцатиметровым репшнуром, и на таком расстоянии еще можно было видеть человека, но трудно было за шумом ветра расслышать слова. Когда нужно было взять левее, Сергей дергал репшнур один раз, а когда правее - два раза. Он видит впереди Анатолия, и нужно уловить как можно точнее только одно: ниже он или выше. Ниже - один рывок репшнура - повернуть правее (сейчас правее потому, что до этого повернули влево).
Анатолий медленно поднимается вверх; надо следить, чтобы он шел по прямой, а для этого оглядываться на четверых идущих сзади и снова перебегать взглядом вперед, и пунктир черных пятен - людей, идущих цепочкой, - означил линию, прямую или изогнутую, и только по ней можно видеть совершаемые повороты. Анатолий начал опять спускаться, и снова нужно ему повернуть налево, возвращаясь в тот узкий коридор между двумя линиями горизонталей на карте - подальше от обрывов. Эти линии нарисовал какой-то незнакомый человек. А что, если он ошибся?..
Несколько часов назад, еще в палатке на дне кара, Сергей, рассматривая карту, проверил, проследил изгибы линий, произвольные на первый взгляд, но на самом деле строго определенные привычной формой рельефа этих гор, хорошо знакомых Сергею. И он поверил человеку, нарисовавшему горизонтали. Он запомнил карту тщательнее, чем перед любым экзаменом, вызубрил, чтобы наверняка не провалиться, потому что падать было далеко.
Он в любой момент мог вызвать в сознании картину плато, на котором они находились, и увидеть, где они на нем. Труднее было чувствовать время. Конечно, можно прикрепить часы к лыжной палке и следить за стрелками, запоминать цифры; но само по себе голое мертвое время скорее только сбивало бы, потому что надо одновременно чувствовать передвижение, и скорость, и расстояние, а подсчитать и измерить все это сразу никак нельзя. Однако и без всяких цифр сразу создавалось общее представление о главном: "Мы идем уже достаточно долго, и этот изгиб линий только что прошли или сейчас как раз на нем"... "Достаточно долго... только что... сейчас"... Эти слова или ощущения, близкие к этим словам, были важнее и понятнее цифр. И направления: все повороты складывались, вычитались на самой поверхности плато, вот здесь, среди этой пурги, в которой ничего не видно. И на компас Сергей старался смотреть возможно меньше. Лишь изредка, обратив направления в цифры на шкале компаса, он на несколько секунд останавливался и, успокоив магнитную стрелку, видел, что цифры совпадают. Он машинально двигал ногами, руками, дергал за веревочку арретир компаса, изредка все-таки взглядывал на часы, посылал по репшнуру сигналы "лево-право", подбирал и выпускал запасные кольца репшнура, чтобы ни на секунду не потерять возможности мгновенно их зажать, если Анатолий улетит с обрыва. А иногда он видел уже не карту, а зримую светлую объемную и цветную картину вокруг себя: плато, ограниченное обрывами, почему-то зеленое, летнее, и Анатолий идет по нему впереди; вот он поднимается к середине водораздела, вот идет по водоразделу и как слепой сваливается вправо под уклон, к обрывам. Назад, дальше нельзя! Один рывок репшнура... Правильно, правильно, поднимайся, еще десяток шагов... и еще десяток. Хорошо! Теперь вперед. Почему же теперь ты заметался, рыскаешь из стороны в сторону? Что случилось, всюду спуск?
И меркнет светлая картина, тонет в серой пурге. Почему Анатолий мечется?.. Так ведь это я сам дергаю репшнур!
Левее, правее, левее, правее - теперь Сергей не видит ничего, кроме пурги. Он ослеп, и вокруг него сгрудилось пятеро слепцов. Они молчат, они не мешают ему думать; но он уже не счетная и рисующая машина, а зачем-то вдруг чувствующий человек, и острее всего теперь он чувствует беспокойство этих пятерых; оно мешает ему, мешает прозреть, застилает глаза...
Только бы не заговорили, не отогнали бы и без того ускользающий свет. Ну, еще секунду дайте, еще десять секунд, минуту... И вдруг он почувствовал, что никто его не торопит, что люди, которые стоят рядом с ним, здесь, рядом, будут ждать... ждать минуту и больше. И стало замечательно легко. И теперь обдумывать задачу было уже наслаждением.
Так, вернемся назад, тот поворот, то сужение линий, а теперь они разбегаются, разбегаются - значит, поверхность ровнее, ровнее... По между ними ведь холм... Холм!!!
Вспышка света - они на холме! Конечно! "Вперед, мы на холме!" Верят или нет? Ведь проверить не могут, ведь советоваться невозможно, когда все знания на уровне чувств. Верят или нет?
Верят! Анатолий устремляется вниз. Вот так, так, правильно. Спасибо! А теперь левее, левее и вперед... Обрывы отходят в стороны (подкрадывались, стерегли, гады, подползали к самым склонам холма, холодные, злые; а теперь убирайтесь, убирайтесь вон, в свои стороны). Можно вздохнуть, довериться компасу и часам, идти и ни о чем не думать, не видеть ничего; только на случай невероятной, безумной ошибки стеречь рукой кольца репшнура, к которому привязан Анатолий.
Как Анатолий быстро идет, смело, уверенно. Что он чувствует сейчас, ведь следующий его шаг может оборваться в пустоту. Нет, не может, Сергей уверен. Но это удивительно, что другой человек так верит ему.
Сейчас задача проста, сейчас только команды "лево-право", глядя на компас. Теперь командовать могут ему, а он пойдет впереди, чтобы за свою ошибку самому ответить. "Эй, Толя, стой! Доставай компас, поменяемся местами!"
"Это еще зачем? Брось дурака валять, давай командуй! Ну!.."
Ах, так ты теперь ругаться? А вниз вслепую бросился молча?.. Правильно, на это и был расчет, еще когда позвал его с собой там, в городе. Как хорошо! Спасибо!
Может быть, больше и нечего уже искать на этом плато? А гребень? Сам гребень, к которому они идут уже две недели, который через полчаса увидят? Увидят ли?
Темное пятно обрисовалось точно впереди. Стало густеть, чернеть, вытягиваться ввысь.
Не верилось, нет - как это так: из разрисованной бумаги - карты, из представляемых картин, из команд, из часов и минут, из градусов компасной шкалы, из всего этого смешного человеческого, на что горам совсем наплевать (как и на самих этих шестерых маленьких человечков), вдруг поднимается черный и острый - как по волшебству сам придвинулся, покорно пришел и остановился - огромный, понуро склонившийся над ними каменный балбес.


Разговор в тепле

 

Под Воркутой есть хребты и безлесные долины, где не только ветер и мороз, но и сам ландшафт подавляет. Но Валя говорит, что природа не бывает враждебной, просто она сама по себе. А человек? Уж как сам справится.
Вале я очень верю. Она уходила одна почти на месяц и справлялась; она тогда решила взглянуть на себя глазами участниц своей группы, внимательно взглянуть, чтобы никто не мешал, соединить в себе участницу и руководителя - вот и вышла одна в тысячекилометровый путь.
Тысяча километров зимнего пути в одиночку, без помощи самолетов, без промежуточных баз... По тридцать километров изо дня в день, больше месяца. Каждый день непрерывное сопротивление холоду. И каждый вечер. И каждую ночь. Встреча с десятком пург. Семьдесят килограммов груза на выходе. Очень ограниченный рацион - полное вытеснение аппетита иными чувствами и стремлениями. Она решилась на такой путь легко. Прошла шестьсот километров, говорит, что могла идти дальше, но встретила людей, и внешние обстоятельства вынудили прервать поход.
В те безлесные долины под Воркутой Валя пригласила меня пройтись под Новый год. Декабрь - январь... Полярная ночь. Снаряжение и одежда мокнет и леденеет. Нет солнца, нет костра, нет печки.
Я не решаюсь.
- Ведь не одет, - говорю, - навык потерян.
- Ребята оденут, а навык в тебе жив.
Ее слова меня не убеждают, но она говорит:
- Помнишь, как в клубе десять лет назад ты консультировал меня по маршруту через перевал Студенческий на Приполярном, а я смотрела на тебя с таким почтением.
Черт побери, такие слова действуют сильнее.
...Запах снега, когда по не совсем прикрытой физиономии щеткой прошлась пурга, обожгла, раздразнила. Снег пахнет! Я это повторяю уже в который раз, хотя никто со мной не спорит... Может быть, собраться и пойти?
- Вряд ли мне подойдет чужое снаряжение,
- А ты попробуй.

Мы с ним не были знакомы, но сразу подружились:
- Померяй эти штаны: капрон на перкалевой подкладке, как ты когда-то писал.
Я такого не писал о штанах, капрон тогда только начинали использовать для зимы, и я лишь выражал сомнения в ветрозащитных свойствах легкой неупругой ткани, которая сильно колышется на ветру. Подкладка - хорошее решение.
- А вот еще одни штаны, из болоньи, это поверх тех, на случай очень холодной пурги. Надеваются через ботинки...
Он вывернул передо мной целый ворох одежды. Снаряжение великолепное, и я восхищаюсь каждой мелочью.
- А вот совсем новые вещи. Могли вы представить палатку на девятерых, которая весит два с половиной килограмма, не обмерзает и ставится в любую пургу за десять минут? Она без пола, но плотно прижимается к снегу лыжными палками.
- Конечно, нет, - отвечаю я и вспоминаю первую брезентовую палатку моего изготовления, которая весила десять килограммов, а обмерзшая - двадцать пять. Потом я ходил с палаткой Володи Тихомирова, сшитой из перкаля АМ-100. Она весила четыре килограмма, а обмерзала до десяти. Это была лучшая палатка конца пятидесятых годов. В 1964 году на Полярном Урале мы вместе с Тихомировым отрабатывали палатку без пола, но не могли найти способа прижимать стенки к снегу. Мы тогда вырезали снежные кирпичи и нагружали ими специальные полотнища, отгибаемые наружу. И только в 1967 году Тихомиров придумал современный способ постановки: лыжные палки, упираясь рукоятками в верхние оттяжки палатки, остриями прикалывают к снегу палаточные стенки.
- Так это он придумал? Почему же другие "изобретатели" присваивают этой схеме свои имена?
- Он считает, что палатка стара как мир и не может служить предметом именного авторства. Эта удачная схема мгновенно распространилась, без всяких публикаций. Публикации появились потом, подписанные "изобретателями".
- Это хорошо. Это он правильно... А как тебе такое корыто?
И он показал мне дюралевые саночки, у которых опора автоматически изменялась от "конька" на льду к "лыже" на среднем снегу и до "корыта" на рыхлом.

В моих первых походах мы в общей упряжке тащили одни нарты с огромным грузом. Если они переворачивались, то это была авария. Мне не нравилось ходить в упряжке, даже в качестве вожака. Да и другим тоже. Идея индивидуильных нарт пришла как освобождение. Этому помогло появление детских пластмассовых саночек-тазиков. Груз и в тридцать, и в сорок килограммов перестал быть обременительным. Дальнейший рост груза ограничивала лямка, перекинутая через плечо, или тяга, прицепленная к рюкзаку. За пояс цеплять ее долго не решались. Первая прицепила саночки за пояс Валя и потащила сразу очень большой груз. Тогда одна женщина, физиолог, предложила объяснение: мужчины дышат животом и потому не могут тянуть санки, прицепленные к поясу, такое доступно только женщинам, которые могут дышать исключительно грудью. Но мужчины, узнав об этой стройной теории, прицепили саночки к поясу и великолепно потащили. По сравнению с весом в рюкзаке двойной вес перемещает человек на индивидуальных саночках, и даже через торосы, когда идет пешком, а саночки на очень короткой тяге полускользят, полувисят.
Давным-давно известно, что по зимнему пути человек может уйти дальше, чем летом. Охотники в свои избушки испокон веков затаскивали запасы на лето зимой.
Вообще говоря, по мере выхода современного зимнего туризма из младенческого возраста порыв "изобретать" все более уступает место взрослому желанию черпать из культуры великих полярных путешествий и из жизни северных народов. Вспомните, сколько наизобретали разных палаток и палаточных печек для таежных походов, а сшитый из тонкой хлопчатобумажной ткани индейский вигвам с костром посередине оказался вне конкуренции.
Пытались изобретать и "новые современные" снежные хижины только потому, что ленились научиться строить классическую эскимосскую иглу. Так радуется обученный технике человек, так мучительно хочет возвыситься, изобретая, что рушит связь с прошлым, которая дает нечто большее, чем простая польза вещей.
Валя рассказала мне, как в одиночном походе случилось ей совершить крупный просчет: "...Просыпаюсь - душно, сверху давит. А это снег засыпал палатку. Выползла из мешка. Холодно, темно, не повернуться, не одеться. Ноги кое-как в ботинки - ладно, думаю, сброшу снег, а потом приду в себя. Пурга сразу схватила, дышать не дает. Я сбрасываю снег с палатки, отгребаю его. Я не одета, но ведь дела-то на две минуты. Лезу в палатку и... Она забита снегом! Я не затянула вход! Тыкаюсь головой, не могу поверить, удивляюсь. Плотный поток снега наполнил палатку так же быстро, как волна захлестывает лодку. И нечего тут удивляться. Пытаюсь выгребать снег, пурга его гораздо быстрее набивает. Что делать? И сразу стало так холодно! Так мучительно страшно, что я начала отчаянно искать решение - и вспомнила: одна из оттяжек закреплена пилой-ножовкой. Вспомнила я о хижинах и о тебе. Нашла ножовку. А ты ведь знаешь, когда строишь иглу, нужно сосредоточиться, представить себе ее всю. Начала строить и успокоилась. Тогда подошла к палатке, притулилась так у входа, чтобы новый снег в палатку не пускать. Потихоньку выгребая снег, я уже знала, что спаслась, и стала молиться северным людям и увидела их: с костяными ножами, спокойных, деловито режущих снег. Скоро я заползла в палатку и смогла затянуть вход. Откопала спальный мешок. Мне удалось согреться, и я заснула. Через несколько часов выкопала примус, сварила еду".
Валя говорит: "Пурга, и арктический лед, и заполярные горы - добрые, ждешь от них многого, и они не отказывают. Тем, кому ничего не надо от них, лучше туда не соваться. Мало ли как бывает: парень из-за девчонки пошел, руководитель хочет выполнить разряд, участник рвется в руководители, кому-то нравится туристский круг, и хочет он в этом кругу почувствовать себя своим. А в общем, все это романтический азарт. Мне это хорошо понятно, потому что все эти отголоски чувствую в себе. Но тундра, горы, лед и я сама - мы вместе забываем об отголосках, и начинается восторженная походная жизнь. Есть у меня задача: соединить свободу и достоинство одиночки с радостью и азартом коллективного движения. Старинная задача".

- Что тебе еще дать из одежды?
- Не знаю, сам посмотри. Ты разбираешься лучше.
- А как у вас с холодовой усталостью? - спрашиваю я и слышу ответ, что она побеждена.
Ну это он, конечно, о весенних походах, зимой такого еще не достигнуто. Тем не менее его заявление знаменательно: я всю жизнь говорил о лишениях зимнего пути, а он говорит о комфорте. Конечно, это понятие здесь не совпадает с обывательским. Это комфорт кабины пилота, совершающего напряженный полет. Действительно, комфортно чувствуешь себя во время пурги, если на тебе очень хорошая одежда, а характер твоей деятельности соответствует условиям ветра и мороза. Ветер - это хорошо! Нехорошо, когда на ветру приходится морозить руки или нос.
Обобщая идеи холодовой усталости, я говорил о комфорте, но, так сказать, с другого конца - доказывал вредность лишений и мелких неудобств, потому что спутники моих, первых походов говорили: "Подумаешь, тесемочка, подумаешь, приморозил пальцы, лень тебе возиться с обмерзшими ремнями?" и в этих "подумаешь" тонули километры. О настоящих достижениях не очень-то думали. Сильна была идея: воспитывать человека лишениями и щеголять трудностями, выдавая их за героизм, - примитивная идея. Но уже мои учителя в зимнем туризме отвергли ее в угоду стремлению оградить человека от досадных мелочей и неудобств, чтобы экономить силы. И, формулируя принцип холодовой усталости, я лишь проследил неуклонный процесс суммирования ненужных усилий и неудач, по существу, процесс суммирования огорчений.
Сегодняшнее поколение туристов-лыжников самостоятельно создавало походный комфорт, хотя и по готовым идеям. Они заработали его, и они достаточно закалены. Но следующее поколение получает готовым все: и конструкции, и технологию, и свободу от страха перед безлесьем, пургой, морозами. Это опасно!
Как же быть? Казалось бы, непроходимый тупик: нельзя же новичков заставить ходить со старым плохим снаряжением, а полуновичков против их воли загонять в длинные таежные походы.
Толя Тумасьев придумал один из вариантов. Он пошел в поход, ночуя в иглу. Каждый ночлег зарабатывали тяжелым трудом. Я спрашивал его: "Неужели не было искушения поставить палатку?" Он рассказал, что однажды во время морозной пурги было такое искушение, но только начали строить, увлеклись, и уже не до палатки. Я спросил: "Ведь тяжело?" "Спроси мою жену, - говорит, - она была впервые в зимнем походе, считала, что так и надо. Она заделывала щели - самая тяжелая работа, но была довольна. Как эскимосская женщина: когда задача ей ясна и она знает свое дело - в любой мороз и ветер ей легко".
Такой поход - хорошая и относительно безопасная школа. Но самые "опасные" новички скорее всего отвергнут ее: "Зачем, когда есть легкая палатка?"

...Идти мне все-таки или нет? Если я сейчас пойду на Полярный и в условиях сорокаградусной "черной пурги" полярной ночи не устою - выбьюсь из ритма радостных побед? Я знаю, что Валя вытащит меня из любой переделки, но я боюсь своей неудачи. Мои сомнения понятны Вале. Понятны и парню, который меня одевает в штормовые капроновые штаны на подкладке, а поверх них в болоньевые - "на самый ветродуй", и в два анорака, и дает мне девять пар варежек из тонкой шерсти, и показывает внутренние карманы, в которых буду эти варежки сушить на ходу. Варежки надеваются в нужной комбинации и по очереди высушиваются под одеждой; этот прием отработала Валя. В тех условиях, к которым мы готовимся, невозможно выжить, если не придешь в состояние самой азартной работы. При этом сильно потеют руки. То потеют, то мерзнут. Именно потому столько сложностей и разговоров вокруг рук. На варежки надевают "верхонки" с крагами. Верхонки - верхние ветрозащитные рукавицы из плотного капрона. А чтобы легко было переодевать варежки и рукав не задирался, на рукаве пришивается петелька для большого пальца. Прекрасное решение проблемы рукава!
Научиться пользоваться всем этим снаряжением не сложно. И сшить его по известным описаниям не составляет труда, грамотные новички сразу же его шьют. И техникой овладевают очень быстро. Но снаряжение и техника - это только одно из необходимых условий.
Второе - то, что нельзя проверить разговорами в тепле, и рассуждать об этом мы можем лишь условно - это способность оставаться на том высшем адаптационном уровне, который я только что назвал "самой азартной работой".
Третье - умение перенести холодовую усталость - ужасное состояние, когда азарт пропадает и ты остаешься один на один с жестокостью и бессмысленностью происходящего, забыв для чего пришел, теряя возможность сопротивляться. И если этот процесс вовремя не остановить, то потом и не остановишь.
Надо нам учить и тренировать новичков хотя бы потому, что отвратить их от зимнего пути мы уже не можем.
- Ваше поколение должно учить.
- А ваше?
- Это вы выпустили джинна из бутылки. Но не в этом дело, мы не умеем еще учить, у нас свои дела.
- А мы перестаем ходить. Когда перестаешь ходить, учить уже не с руки.
Я запомнил этот острый и радостный миг:
- Валя, иду, - говорил я в телефонную трубку.
- Молодец.
- Я иду! Что надо делать? Докупать продукты?
- На тебя куплено. Подгоняй снаряжение.
- Хорошо.
К бесчисленным сомнениям обыденной жизни я добавил еще одно, сильное. И чаша сомнений переполнилась.

 

На плотах с гор *

 

Когда начинается путешествие

 

"П е л е г р и н. Никому не удастся то, чего он
нехочет... и даже ты не можешь этого желать - я буду
сидеть дома, подле тебя, но моя тоска будет против
тебя! Можешь ли ты стремиться к этому?
Э л ь в и р а. Никому не удастся то, чего он не
хочет. Как ты прав! Останься со мной, Пелегрин. Что
такое Гавайские острова? Пустой звук, слово.
П е л е г р и н. Ты тоже не можешь...
Э л ь в и р а. И что тебе там делать, любимый?
Что тебе в них, в этих островах, затерянных где-то в
Тихом океане, что тебя гонит туда? Один страх, и
только. Откажись от них.
П е л е г р и н. Ты не едешь с нами...
Э л ь в и р а. Останься со мной, Пелегрин!
П е л е г р и н. И я не могу остаться. И все
крепко связано одно с другим - мы любим и не можем
расстаться, не предав любви, не взяв на себя вину а
если мы останемся вместе, один из нас погибнет, потому
что никому не удастся то, чего он не хочет, и в этом -
наша вина друг перед другом..."

М. Фриш. "Санта Крус"


Самолет улетел на Восток утром.
А перед этим был день, и была ночь. И был целый год обычной жизни - внешне все, как у всех, никакой разницы. А потом месяц, ради которого, оказывается, жил, - месяц в походе.
Как написать о походе? С чего начать? Если сразу с похода, то слишком многое придется объяснять, и начала нет.
Есть дикие дебри, которые, может быть, никто не видел. Есть удачный маневр плота, когда он наносит скале удар, заранее обдуманный, нацеленный, и, как мяч, отскакивая, ныряет в слив порога, до сантиметров рассчитанно-точно. И есть люди, которые умеют держаться до конца, даже когда нет надежды...
Об этом можно бы написать. Но с чего начать?

Есть пурга в заполярной тундре, есть снег под ногами, и надо выпилить из него кирпичи, прочные и ровные, как огромные куски рафинада, чтобы построить укрытие. Плотный снег темнее, пятна плотного снега видны; но ночью, или в пургу, или когда и то и другое вместе и уже ровным счетом ничего не видно - нужно искать, искать снег и не спешить. Ни в коем случае не спешить!..
И об этом тоже можно написать подробно. Но с чего начать?
Может быть, с последнего дня в поезде? Когда, одетые на мороз, открыли на площадке вагона дверь в холодный солнечный мир, а поезд осторожно въезжает на решетчатый мост через реку Кожим, и она видна с моста вся - километров на десять вперед ровной белой дорогой, по которой сегодня начнешь лыжный след длиной километров в сто, а потом повернешь к горам.
А может, с теплого вечера, когда накрапывал дождь. С вечера того дня, который начался в Москве, а потом в жаре и грохоте азиатского лета пошел скакать по аэропортам на "Илах", "Ли", "Антонах" и потянулся дальше на дырявых, задыхающихся в пыли автобусах и грузовиках по степям Алтая. Была вечерняя темнота с блеском мокрой листвы в свете фар, была дорога, которая сама себе не казалась дорогой и тряской выматывала душу, были ветки деревьев, зло хлеставшие по железу кабины и по людям в кузове грузовика. Но все это ушло, и усталость ушла, когда из-за поворота, из-под чернеющего обрыва поднялся ясный шум реки. И сейчас же в духоту южного леса ворвался воздух гор - холодный, полный запаха снега. Знакомый и новый, сжавший сердце своей новизной, как всегда.
Была зима, январь. Слова прозвучали и стихли. Катунь не стала ближе. Не потому, что была зима. Нет - была Ирина.
...Сначала была игра: Николай, уже год как окончивший институт, первокурсница Ирина и четверо парней с ее курса, влюбленных в нее, решили путешествовать. Николай повел их всех на Кольский. Там, на куполах Хибин, на черных скалах, в мутном холоде пурги, в жестком свете первого ясного утра, холодного и белого, когда даже скалы залеплены снегом, хотел он открыть ей новый мир-яркий, неисчерпаемо прекрасный. Но для Ирины мир остался старым, только с колючим холодом - как в Москве, когда по вьюге в тонких чулках бежит она по застывшей улице и нет такси. Что же в этом хорошего, если холодно И нет такси? Холодно!..
Наверное, не очень честно все это было, потому что те парни не могли сравниться с Николаем в его горах... Потом, уже в городе, ей, красиво одетой, опять уверенной, приятно было вспоминать Холодный Страшный Кольский.
Да, тогда была Ирина. Были ночи, проведенные над ее курсовыми, пока она спала. Ну разве можно спокойно спать, когда другие за тебя работают? Можно, ну конечно можно, если умеешь так красиво спать.
Потом был май, и ребята опять сказали: "Пойдем на Катунь". А он позвал Ирину на Кольский. Там будет лето, прозрачная вода и легкая байдарка, будет лес, будет тепло спального мешка.
Ирина хотела в Крым. Они уже были в Крыму. А Игорь, Лева и Борис звали на Катунь. Он ответил: "Не знаю... Может быть, пойду". Тогда ему сказали: "Пойдем! Если надумаешь, приходи хоть к самолету".





Дата добавления: 2016-12-31; просмотров: 146 | Нарушение авторских прав | Изречения для студентов


Читайте также:

Рекомендуемый контект:


Поиск на сайте:



© 2015-2020 lektsii.org - Контакты - Последнее добавление

Ген: 0.006 с.