Лекции.Орг
 

Категории:


Универсальный восьмиосный полувагона: Передний упор отлит в одно целое с ударной розеткой. Концевая балка 2 сварная, коробчатого сечения. Она состоит из...


Как ухаживать за кактусами в домашних условиях, цветение: Для кого-то, это странное «колючее» растение, к тому же плохо растет в домашних условиях...


Макетные упражнения: Макет выполняется в масштабе 1:50, 1:100, 1:200 на подрамнике...

I. Проверка домашнего задания. Чтение и обсуждение выбранных стихотворений.



Чтение и обсуждение выбранных стихотворений.

 

II. Слово учителя

С самых ранних стихов Маяковскому была присуща чрезмерная лирическая распахнутость, безоглядная внутренняя раскрытость. Между конкретным лирическим «я» поэта и его лирическим героем дистанции практически нет. Лирические переживания столь напряженны, что, о чем бы он ни писал, острая лирическая, индивидуальная интонация пронизывает ткань его поэзии. Такова и первая его поэма с загадочным и эпатирующим названием «Облако в штанах» (1915). Сам Маяковский определил ее как «тетраптих», смысл четырех частей которой — «долой вашу любовь», «долой ваше искусство», «долой ваш строй», «долой вашу религию».

 

III. Аналитическая беседа

— Какие ассоциации, реминисценции вызывает это определение Маяковского?

(Категоричность суждений, заявлений лирического героя напоминает о бескомпромиссности, нигилизме, бунтарстве Базарова. Вспомним предмет споров Базарова и Кирсанова — он практически совпадает с тем, о чем пишет Маяковский.)

— Какой образ объединяет части поэмы?

(Части поэмы связывает ведущий образ — лирическое «Я».)

— Какими приемами он изображается?

(Основной прием изображения — антитеза. Противопоставление всему обществу в прологе поэмы вырастает до противопоставления всему мирозданию в конце. Это не просто спор, это дерзкий вызов, столь характерный для творчества раннего Маяковского (вспомним стихотворения «Вам!», «Нате!»):

 

Вашу мысль,

мечтающую на размягченном мозгу,

как выжиревший лакей на засаленной кушетке,

буду дразнить об окровавленный сердца лоскут,

досыта издеваюсь, нахальный и едкий.)

 

Противостоять всему и вся и не сломаться под силу только небывало мощной личности. Отсюда следующий прием — гиперболизация образа: «Мир огромив мощью голоса, / иду — красивый, / двадцатидвухлетний»; гипербола может сочетаться со сравнением: «как небо, меняя тона». Диапазон этой личности — полюса: «бешеный» — «безукоризненно нежный, / не мужчина, а — облако в штанах!» Так проявляется смысл названия поэмы. Это самоирония, но основное чувство, захватившее героя, обозначено: «нежность». Как же она сочетается с бунтарской стихией поэмы?

— Как изображается любовь в поэме?

Первая часть — предельно откровенный рассказ о любви. Реальность происходящего сознательно подчеркивается: «Это было, / было в Одессе». Любовь не преображает, а искажает «глыбу»-человека: «Меня сейчас узнать не могли бы: / жилистая громадина / стонет, / корчится». Оказывается, что этой «глыбе» «многое хочется». «Многое» вообще-то очень простое и человеческое:

 

Ведь для себя не важно

и то, что бронзовый,

и то, что сердце — холодной железкою.

Ночью хочется звон свой

спрятать в мягкое,

в женское.

 

Любовь у этой «громады» должна быть «маленьким, смирным любеночком». Почему? Громада исключительна, второй нет. Ласковый неологизм «любеночек», напоминающий «ребеночка», подчеркивает силу чувства, трогательной нежности. Герой на пределе чувства, каждая минута, час ожидания любимой — мука. И как итог страданий — казнь: «Упал двенадцатый час, / как с плахи голова казненного». Нервы обнажены, издерганы. Метафора реализуется «Нервы / большие, / маленькие, / многие! — / скачут бешеные, / и уже / у нервов подкашиваются ноги!»

Является, наконец, героиня. Разговор идет не о любви-нелюбви. Действие на лирического героя слов его возлюбленной передается скрежещущей звукописью:

 

Вошла ты,

резкая, как «нате!»,

муча перчатки замш,

сказала:

«Знаете —

Я выхожу замуж».

 

— С помощью каких приемов передано психологическое состояние героя?

Психологическое состояние героя передано очень сильно — через внешнее его спокойствие: «Видите — спокоен как! / Как пульс покойника»; «а самое страшное / видели — лицо мое, / когда / я абсолютно спокоен?» Внутренние страдания, разорванность души подчеркнуты переносом (анжанбеман): надо сдержаться, а потому говорить четко, медленно, размеренно.

«Пожар сердца» сжигает героя: «Выскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу! / Рухнули. / Не выскочишь из сердца!» Здесь вывернут наизнанку фразеологизм «сердце выскакивает из груди». Катастрофа постигшая героя, сопоставима с мировыми катастрофами: «Крик последний, — / ты хоть / о том, что горю, в столетия выстони!»

— Какова логика развития поэмы во второй части?

Трагедия любви переживается поэтом. Логично, что вторая часть — об отношениях героя и искусства. Начинается часть с решительного заявления героя: «Я над всем, что сделано, / ставлю «nihil» («ничто», лат.). Герой отрицает «вымученное», вялое искусство, которое делается так: «прежде чем начнет петься, / долго ходят, разомлев от брожения, / и тихо барахтается в тине сердца / глупая вобла воображения». «Выкипячивать» «из любвей и соловьев какое-то варево» — не для него. Эти «любви»-«соловьи» — не для улицы, которая «корчится безъязыкая». Буржуазность, обывательщина заполонили город, задавили своими тушами живые слова. Герой кричит, призывает взбунтоваться против «присосавшихся бесплатным приложением / к каждой двуспальной кровати»: «Мы сами творцы в горящем гимне!» Это гимн живой жизни, которая ставится выше «Я»:

 

Я,

златоустейший,

чье каждое слово

душу новородит,

именинит тело,

говорю вам:

мельчайшая пылинка живого

ценнее всего, что я сделаю и сделал!

 

(Обратим внимание на неологизмы Маяковского).

Свою роль «крикогубый Заратустра» (ницшеанские мотивы вообще сильны у раннего Маяковского), говоря о грядущем «в терновом венке революций» «шестнадцатом годе», определяет четко:

 

А я у вас — его предтеча!

я — где боль, везде;

на каждой капле слезовой течи

распял себя на кресте.

 

— Как вы понимаете эти слова?

Здесь герой уже отождествляет себя с самим Богом. Он готов на самопожертвование: «Душу вытащу, / растопчу, / чтоб большая! — / и окровавленную дам, как знамя». Вот цель и назначение поэзии и поэта, достойная «громады» личности героя.

— Как эта цель показана в третьей части?

Мысль поэмы логически переходит к тем, кого вести под этим «знаменем», сделанным из «растоптанной души» героя:

 

От вас,

которые влюбленностью мокли,

от которых

в столетия слеза лилась,

уйду я,

солнце моноклем

вставлю в широко растопыренный глаз.

 

Кругом пошлость, бездарность, уродство. Герой уверен: «Сегодня / надо / кастетом / кроиться миру в черепе!» А где же признанные человечеством «гении»? Им уготована такая участь: «на цепочке Наполеона поведу, как мопса». Этот пошлый мир надо разрушить во что бы то ни стало:

 

Выньте, гулящие, руки из брюк —

берите камень, нож или бомбу,

а если у которого нету рук —

пришел чтоб и бился лбом бы!

 

Идите, голодненькие,

потненькие,

покорненькие,

закисшие в блохастом грязненьке!

Идите!

Понедельники и вторники

окрасим кровью в праздники!

 

Сам же лирический герой берет на себя роль «тринадцатого апостола». С Богом он уже запросто: «может быть, Иисус Христос нюхает / моей души незабудки». —

— Как лирическая любовная тема проявляется в четвертой части? Как она изменяется?

От глобальных замыслов по переделке мира герой возвращается к мыслям о своей любимой. Впрочем, он от этих мыслей и не уходил, они лишь сублимировались в мощнейшей творческой попытке бросить вызов всему мирозданию. Имя «Мария» выкрикивается многократно. Это мольба о любви. И герой становится покорным, чуть ли не униженным, «просто человеком»: «а я весь из мяса, / человек весь — тело твое просто прошу, / как просят христиане — «хлеб наш насущный /даждь нам днесь». Любимая заменяет все, она необходима, как «хлеб насущный». Поэт говорит о своем «в муках рожденном слове»: оно «величием равное Богу». В этом, конечно, кощунство, постепенно перерастающее в бунт против Бога.

Отказ любимой провоцирует этот бунт страдающего и отчаявшегося героя. Сначала он просто фамильярен:

 

Послушайте, господин бог!

Как вам не скушно

В облачный кисель

Ежедневно обмакивать раздобревшие глаза?

 

Затем фамильярность переходит всякие границы: герой с Богом уже на «ты», откровенно хамит ему:

 

Мотаешь головой, кудластый?

Супишь седую бровь?

Ты думаешь —

этот,

за тобою, крыластый,

знает, что такое любовь?

 

Главное обвинение Богу не в неправильном устройстве мира, не в социальной несправедливости. Несовершенство мира в том, «отчего ты не выдумал, / чтоб было без мук / целовать, целовать, целовать?!» Отчаяние героя доходит до исступления, до бешенства, почти до сумасшествия, он выкрикивает страшные богохульства, стихия захлестывает его:

 

Я думал — ты всесильный божище,

А ты недоучка, крохотный божик.

Видишь, я нагибаюсь,

Из-за голенища

Достаю сапожный ножик.

Крылатые прохвосты!

Жмитесь в раю!

Ерошьте перышки в испуганной тряске!

Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою

Отсюда до Аляски!

Пустите!

Меня не остановите.

 

И вдруг смиряет себя: «Эй, вы! / Небо! / Снимите шляпу! / Я иду!» (он уже снова с небом на «вы», хотя гордость еще не задушена). Ничто не внемлет герою: «Глухо. / Вселенная спит, / положив на лапу / с клещами звезд огромное ухо».

 





Дата добавления: 2016-11-23; просмотров: 403 | Нарушение авторских прав


Рекомендуемый контект:


Похожая информация:

Поиск на сайте:


© 2015-2019 lektsii.org - Контакты - Последнее добавление

Ген: 0.007 с.