Ситуация становилась взрывоопасной. Мать и Хусейн должны были найти решение до того, как дед узнает об их чувствах. В Алжире узнать о такого рода отношениях от третьего источника, то есть неофициально, означало стыд и унижение. Мы боялись, что если мой дед узнает, что мужчина, тем более военный, встречается с матерью, он решит очистить свою честь известным способом. Слухи распространялись быстро, это был вопрос времени. Следовало официально оформить развод с Абделем, прежде чем афишировать свою новую связь и будущие планы.
Произошло именно то, чего так опасалась мать. Дед с бабкой узнали новость от доброжелателей и прервали свой отдых за границей.
В полдень мой младший дядя появился у нас. Он отказался войти в дом, встав в дверях. — Родители вернулись, — сообщил он. — Отец требует, чтобы ты и дочери немедленно пришли к нему.
— Девочки должны вернуться в школу после обеда, — возразила мать, предчувствуя опасность.
— Я должен тебя привести. Тебя и девочек, конечно. Немедленно.
От его безапелляционности меня охватил озноб. Что происходило? Нас хотели обидеть, я была уверена. Наши взгляды с матерью пересеклись. Она тоже понимала серьезность ситуации.
— Пусть они закончат обедать и соберут вещи, — сказала она с мольбой в голосе.
— Хорошо, я подожду на улице.
Ага, значит, нас хотят отвести под конвоем! Из осторожности или просто повинуясь инстинкту, мать посоветовала нам взять рюкзаки и несколько дорогих нам вещей. Чем мы провинились? Неважно. Я, конечно, не видела за собой никакой вины, но все равно чувствовала себя узницей, ожидавшей приговора судей. Меня тошнило. Я стала произносить молитвы — все, которые знала или могла придумать сама.
Мой дядя за всю дорогу не произнес ни слова. Молчали и мы. Мелисса, опустив голову и ссутулившись, плакала молча, чтобы не привлекать к себе внимание. Страх буквально пожирал ее. Я не могла смотреть на нее, сосредоточилась на самой себе и приготовилась к новым испытаниям.
Дверь открылась сразу, после первого же звонка дяди: нас ждали. Перебирая все возможные варианты развития событий, я медленно поднималась по холодным мраморным ступеням, каждая из которых приближала меня к оглашению приговора и казни.
Дед и бабка стояли в глубине гостиной, скрестив руки на груди, с суровым выражением на лицах и полными злобы глазами, словно два готовых к нападению быка. Первый раз в жизни я видела выражение ярости на их лицах, которое не забуду никогда.
Мелисса по привычке кинулась к бабушке, протягивая к ней руки, но та грубо и с отвращением оттолкнула ее. Мать, вскрикнув от ужаса, кинулась к дочери.
— Вы, все трое, отправляйтесь в кладовую, — приказал дед ледяным тоном.
— Что? — переспросила мать, не ожидавшая подобного.
— Немедленно!
Мы не двинулись с места, тогда нас схватили, повалили на пол и по очереди затолкали, как скотину, внутрь холодного помещения. Падая, я ударилась головой о противоположную стену. Придя в себя, я услышала, как бабка отдает распоряжения:
— Мальчики, унесите холодильную камеру, а то еще мясо испортится рядом с этой падалью.
Мои дядья повиновались беспрекословно. Бабка подошла к матери.
— Ты опорочила имя Шариффов. С самого рождения, дочь, ты была только падалью и родила падаль — таких же двух шлюшек, как ты сама! Точные копии тебя! А вы двое, — продолжала она, угрожающе тыча в нас пальцем обвинителя, — заставьте вашу мать вернуться к отцу, если не хотите сгнить здесь заживо вместе с ней. Никакой школы, никакого душа, телевизора или музыки. И каждый день мы будем бить вашу мать, чтобы помочь ей принять правильное решение.
Мать неподвижно лежала на полу, когда перепуганная Мелисса подошла к ней. В моей голове не укладывалось, как так получилось, что родные стали нашими палачами.
Пришел дед. Схватив Мелиссу за руку, он отстранил ее, снял ремень и принялся хлестать им свою дочь. Удары, как дождевые капли, становясь все сильнее и сильнее, падали на голову, которую несчастная напрасно пыталась защитить.
