Лекции.Орг

Поиск:


Устал с поисками информации? Мы тебе поможем!

Глава 18. Целый день пройдет, пока весть о рождении человека перебродит, отстоится или облетит ирландские луга




 

Целый день пройдет, пока весть о рождении человека перебродит, отстоится или облетит ирландские луга, попадет в ближайший городок и в дорогой нашему сердцу Финнов паб.

Но стоит кому‑нибудь умереть, как в полях и на холмах разразится целый симфонический оркестр. По всей стране загремит великое «та‑та‑та‑та», отскакивая от досок, на которых мелом начертано меню паба, и побуждая выпивох громогласно требовать: «Еще!»

Так было и в тот нескончаемый день, когда вдруг не пошел дождь и — посмотрите туда! — солнце вернулось фальшивой имитацией загубленного лета. Паб не успел открыться, проветриться и заполниться людьми, как Финн, стоя в дверях, увидел облако пыли на дороге.

— Это Дун, — пробормотал Финн. — Быстроногий вестник. Несет плохую новость, а то бы не бежал сломя голову!

— А! — закричал Дун, перескочив порог. — Кончено. Он умер!

Толпа за стойкой бара обернулась, как, впрочем, и я.

Дун насладился этим триумфальным мигом, заставляя нас подождать.

— А, черт, на, пей, может, это развяжет тебе язык!

Финн вложил стакан в протянутую в ожидании руку Дуна.

Дун промочил горло и изложил факты.

— Лорд Килготтен собственной персоной. Умер. Часа еще не прошло! — выпалил он наконец.

— А, Боже праведный, — тихо сказали все как один. — Царствие небесное. Какой был замечательный старик. Отличный парень.

Ибо все сошлись на том, что лорд Килготтен бродил по их полям, пастбищам, конюшням, захаживал в этот бар столько лет, сколько они себя помнят. Его уход все равно что уход норманнов обратно во Францию или треклятых англичан из Бомбея.

Поднимая стакан в его память, Финн сказал:

— Отменный человек, даже несмотря на то, что две недели в году он проводил в Лондоне.

— Сколько ему было? — спросил Бранниган. — Восемьдесят пять, восемьдесят восемь? Мы думали, что схороним его задолго до этого.

— Таких, как он, Господу приходится хватить топором, чтобы отправить на тот свет, — сказал Дун. — Мы думали, Париж сведет его в могилу. Прошли годы. И ничего. Выпивка должна была утопить его, но он выплыл на берег. Нет. Нет. Час назад в полевой дымке ударила тончайшая молния, когда он собирал под деревом землянику со своей девятнадцатилетней секретаршей.

— Боже, — сказал Финн. — В это время года не бывает земляники. Это от нее его хватил удар и испепелил до хрустящей корочки!

Раздался залп хохота, словно салют из двадцати одного орудия, который смолк, только когда все задумались над происходящим. А народ все прибывал, чтобы подышать воздухом и благословить старика.

— Хотел бы я знать, — молвил Гебер Финн голосом, от которого боги Вальгаллы умолкли бы и застыли за своим столом. — Хотел бы я знать, что станет со всем его вином? Вином, которое лорд Килготтен собирал бочками и ведрами, квартами и тоннами, десятками и тысячами в своих подвалах и мансардах и, кто знает, может, у себя под кроватью?

— Да‑а, — сказали все удивленно, вспомнив вдруг. — Да, конечно. Что же станет?

— Наверняка оно завещано какому‑нибудь чертову болтающемуся туда‑сюда кузену‑янки или племяннику, развращенному Римом, свихнувшемуся от Парижа, наследнику, который завтра прилетит, все заграбастает, вылакает и смотается, а Килкок и все мы останемся, разоренные и осиротевшие, на дороге! — выпалил Дун единым духом.

— Да. — Их голоса походили на приглушенную барабанную дробь, удаляющуюся в ночи. — Да.

— Нету никаких родственников! — заявил Финн. — Ни глупых кузенов‑янки, ни тупых племянников, вываливающихся из гондол в Венеции, чтобы приплыть к нам. Я наводил справки.

Финн выждал. Настал его момент. Все уставились на него. Все придвинулись поближе, чтобы услышать его веское слово.

— Я подумал, а почему бы Килготтену, ей‑богу, не оставить все десять тысяч бутылок бургундского и бордо гражданам этого самого славного города в Ирландии? То есть нам?

Бурные дебаты по этому поводу были прерваны, когда распахнулись створки двери и жена Финна, редко появлявшаяся в хлеву, вошла, огляделась по сторонам и выпалила:

— Похороны через час!

— Через час? — воскликнул Финн. — Да он еще не остыл…

— В полдень, — сказала жена, становясь ростом все выше, пока она смотрела на ужасное сборище. — Врач и священник только что оттуда. Быстрое погребение было его волей. Отец Келли сказал: «Дикость, и могилы даже нет», а доктор говорит: «Есть! Ханнаган вчера должен был умереть, но из вредности пережил ночь. Я лечил его, лечил, а он никак не умрет! Так что его могила не занята. Пусть достается Килготтену с землей и надгробием». Все приглашены. Пошевеливайтесь!

Створки дверей захлопнулись. Таинственная женщина исчезла.

— Похороны! — закричал Дун, приготовившись к спринтерскому забегу.

— Нет! — просиял Финн. — Уходите. Паб закрыт. Поминки!

Я последовал за ними, радуясь, что могу помолчать.

— Даже Христос, — тяжко дыша, сказал Дун, вытирая пот со лба, — не спрыгнул бы с креста, чтобы прогуляться в такой денек.

— Невыносимая жара, — сказал Мулиган.

Сняв пиджаки, они поднялись на холм, прошли ворота Килготтена и встретили городского священника отца Келли, направлявшегося туда же. Он позволил себе снять лишь свой воротничок. Пока он взбирался на холм, его лицо наливалось свекольным румянцем.

— Чертов денек, — согласился он. — Никто из нас не уцелеет!

— Зачем вся эта спешка? — спросил Финн, шагая в ногу со святым отцом. — Тут какой‑то подвох. Что происходит?

— Да, — сказал священник. — В завещании было тайное дополнительное распоряжение…

— Так я и знал! — сказал Финн.

— Что? — сказала толпа, варившаяся в собственном соку под солнышком.

— Если бы об этом стало известно, могли бы начаться беспорядки, — только и сказал отец Келли, глядя на кладбищенские ворота. — Вы узнаете в самый последний момент.

— Этот момент до или после окончания, отец Келли? — невинно спросил Дун.

— Ты так глуп, что вызываешь жалость, — вздохнул священник. — Проходи в ворота. И не свались в могилу!



Что Дун и сделал. Остальные проследовали за ним, их лица помрачнели. Солнце, словно из уважения к происходящему, спряталось за облако, и на некоторое время подул желанный ветерок.

— Вот могила, — кивнул священник, — встаньте по обе стороны дорожки и, ради Бога, затяните галстуки, если есть. Проверьте ширинки. Устроим Килготтену красивое представление. А вот и он!

В самом деле, лорд Килготтен проследовал в ящике, покоившемся на досках одной из его собственных фермерских повозок — бесхитростная добрая душа, — а за ним вереница других повозок, автомобилей и грузовиков, растянувшаяся по холму под солнцем, засветившим еще ослепительнее.

— Ну и парад, — сказал я, но никто не услышал.

— Ничего подобного не видел! — воскликнул Дун.

— Заткнись, — вежливо сказал священник.

— Боже мой, — сказал Финн. — Вы видите гроб?

— Видим, Финн. Мы видим! — сказали все, разинув рты.

Ибо гроб, проплывавший мимо них, был изысканно отделан, сколочен серебряными и золотыми гвоздями, но из какого дерева он собран, какое‑то оно необычное и странное?..

Из досок от винных ящиков и коробок, приплывших из Франции, чтобы столкнуться и затонуть в погребах лорда Килготтена!

Завсегдатаи Финнова паба так и ахнули. Привстали на цыпочки, хватая друг друга за локти.

— Янки, ты умеешь это читать, — прошептал Дун. — Скажи нам названия!

Я взглянул на гроб, сделанный из старинных ящиков, и наконец выдохнул:

— Боже мой! Это «Шатонеф‑дю‑Пап», «Шато Латиф Ротшильд»! Перевернутое клеймо — «Ле Кортон»! Снизу вверх — «Ля Лагун»! Какой стиль, Господи. Какой класс! Я сам был бы не прочь, чтоб меня похоронили в таких досках с выжженными клеймами!

— Интересно, а изнутри он может их прочитать? — задумался Дун.

— Замолчи! — пробормотал священник. — А вот — остальное!

Если тела, лежавшего в гробу, было недостаточно, чтобы вызвать бурю, то то, что следовало за ним, довело волнение людей, которых и так бросило в жар, до предела.

— Напоминает мне поминки, — пробормотал Дун, — когда кто‑то свалился в могилу, сломал лодыжку и испортил весь день!

Процессию замыкали повозки и грузовики, доверху груженные французскими винными ящиками, и, наконец, большой старинный фургон «Гиннесса», запряженный белыми лошадьми с гордой поступью, в черных попонах и вспотевших от удивления, которое они вызывали.

— Будь я проклят, — сказал Финн. — Лорд Килготтен привез с собой собственные поминки!

— Ур‑р‑а! — раздался клич. — Что за добрая душа!

— Он знал, что в этот день возжаждут монахини, иссохнут священники, а мы высунем языки!

— Дорогу! Дайте проехать!

Все расступились, освобождая дорогу издававшим бульканье машинам и повозкам с диковинными ярлыками из Южной Франции и Северной Италии.

— Когда‑нибудь, — прошептал Дун, — мы должны будем поставить памятник Килготтену — философу дружбы!

— Помолчал бы лучше, — сказал священник. — Еще рано говорить. Вот идет кто‑то похуже гробовщика!

— Что может быть хуже? — ляпнул я и отшатнулся.

За последней машиной, подъехавшей к могиле, шагал один‑единственный человек, в шляпе, пиджаке, застегнутом на все пуговицы, в запонках, туфлях, начищенных с презрением к здравому смыслу, с жестко нафабренными усами, портфелем под мышкой, похожим на дамскую сумочку. От него веяло ледником, существом, рожденным в заиндевевшем подземелье, с языком‑сосулькой и взглядом, напоминающим замерзший пруд.

— Боже милостивый, — сказал Финн.

— Стряпчий! — сказал Дун.

Все расступились.

Стряпчий, а это был именно он, прошествовал мимо, как Моисей, перед которым расступилось Красное море, или король Людовик на прогулке, или высокомерная шлюха на Пикадилли. Выберите по вкусу.

— Это стряпчий Килготтена, — прошипел Малдун. — Я видел, как он расхаживает по Дублину, словно Страшный суд. Его имя — сплошной обман — Клемент! «Милосердный», значит! Наполовину ирландец и полностью англичанин. Хуже не бывает!

— Что может быть хуже смерти? — удивился я.

— Скоро узнаем, — пробурчал священник.

— Джентльмены!

Раздался голос. Толпа повернулась.

Стряпчий Клемент, стоя на краю могилы, достал из‑под мышки портфель, открыл и извлек украшенный гербами, перевязанный лентами документ, красота которого резала глаз и удручала сердце.

— Перед погребением, перед тем как отец Келли скажет свое прощальное слово, я должен довести до вас одно сообщение — это условие из завещания лорда Килготтена, которое я сейчас зачитаю вслух.

— Наверняка одиннадцатая заповедь, — пробормотал священник, потупив глаза.

— Что же она гласит, эта одиннадцатая заповедь? — угрюмо сказал Дун.

— Например, «заткнись и слушай», — сказал священник. — Ш‑ш.

Стряпчий уже начал читать документ с лентами, и его голос плыл в горячем летнем воздухе:

— «Мои вина лучшие…»

— Это уж точно, — прошептал я.

— «Мои подвалы забиты винами самых изысканных в мире марок, а горожане Килкока не ценят этого, а предпочитают… гм… что‑либо покрепче…»

— С чего он взял?! — закричал Дун.

— Назад, в свою канаву, — предупредил священник сквозь зубы.

— "Сим я провозглашаю и объявляю, — читал стряпчий, сияя от удовольствия, — что вопреки старинному изречению человек действительно может унести с собой то, что ему принадлежит. Итак, я распоряжаюсь, составляю и подписываю настоящее условие моей последней воли и наказа, быть может, в последний месяц моей жизни". Подпись: Уильям, лорд Килготтен.

Стряпчий закончил читать, сложил лист и стоял с закрытыми глазами в ожидании грома аплодисментов, которые должны были грянуть.

— Это как же понимать? — спросил Дун с гримасой боли на лице. — Выходит, лорд собирается…

Кто‑то откупорил бутылку. Словно раздался поразивший всех выстрел.

На самом деле, конечно, это добрый стряпчий Клемент, на краю чертовой могилы, доставал пробку из бутылки «Ля Вьель Фарм» сорок девятого года!

— Так что же это, поминки? — нервно засмеялся Дун.

— Нет, не поминки, — скорбно сказал священник.

С улыбкой летней беззаботности стряпчий Клемент вылил булькающее вино в могилу на гроб из винных ящиков, в который были упрятаны жаждущие кости лорда Килготтена.

— Остановите его! Он спятил! Отберите бутылку! Нет!

Раздался взрыв, какой исторгает из глоток толпа, на глазах которой посреди поля убивают ее футбольного чемпиона!

— Постой! Черт!

— Быстро. Позовите лорда!

— Идиот, — пробормотал Финн. — Его светлость в этом ящике, а его вино в этой могиле!

Оцепеневшие от этого непостижимого бедствия, все, и я в том числе, могли только наблюдать, как последние капли из первой бутылки выливаются в освященную землю.

Клемент передал бутылку Дуну и достал пробку из второй.

— А ну, повремените малость! — раздался глас Судного дня.

И это, конечно, был отец Келли, который вышел вперед как представитель высшего закона.

— Вы хотите сказать, — закричал священник с горящими от яркого солнца щеками и глазами, — что собираетесь вылить все это в могилу Килготтена?

— Именно это я и намерен сделать, — сказал стряпчий.

Он принялся выливать вино из второй бутылки. Но священник схватил его за руку, заставив поднять бутылку вверх.

— И вы думаете, что мы будем просто стоять и смотреть на ваше богохульство?!

— На поминках так и приличествует.

Стряпчий хотел было продолжать.

— Стойте и не двигайтесь! — Священник огляделся по сторонам, вверх, вниз, на своих друзей из паба, на Финна, их духовного лидера, на небо, где прятался Господь, на землю, в которой лежал Килготтен, играя в молчанку, и, наконец, на стряпчего Клемента и его проклятый документ с ленточками.

— Берегитесь. Вы провоцируете беспорядки!

— Да‑а! — взревели все, кулаки по бокам сжимали и разжимали невидимые камни.

— Да‑а! — Я услышал, как отозвался мой голос.

— Какого года это вино?

Не обращая внимания на них, Клемент спокойно взглянул на этикетку:

— «Ле Кортон, тысяча девятьсот тридцать восьмой». Лучшее вино, лучшего года. Превосходно.

Он отошел от священника и вылил содержимое бутылки.

— Да сделайте что‑нибудь! — заорал Дун. — У вас нет подходящего проклятия?

— Священники не проклинают, — сказал отец Келли. — Вот вы, Финн, Дун, Ханнаган, Берк. Ну‑ка! Устройте мозговой штурм.

Священник подошел, и мы все собрались в круг обмозговать и пошептаться со святым отцом. Посреди совещания священник обернулся, чтобы посмотреть, что делает Клемент. Тот откупоривал третью бутылку.

— Торопитесь! — кричал Дун. — Он все добро перепортит!

Хлопнула четвертая пробка, вызвав еще один стон у команды Финна, «жаждущих воинов», как они потом себя прозвали.

— Финн! — послышался голос священника, ушедшего с головой в обсуждение. — Ты гений!

— Согласен! — ответил Финн, и совещавшиеся разошлись, а отец Келли поспешил к могиле.

— Сэр, не соблаговолите ли прочесть это треклятое условие в последний раз? — сказал он, выхватывая бутылку из лап стряпчего.

— С удовольствием. — Так оно и было. Стряпчий просиял, беря в руки завещание и помахивая лентами: — «…что вопреки старинному изречению человек действительно может унести с собой то, что ему принадлежит».

Он закончил читать, сложил лист и попробовал улыбнуться еще раз, довольный собой. Он потянулся за бутылкой, конфискованной священником.

— Постойте! — Отец Келли сделал шаг назад. Посмотрел на толпу, которая ловила каждое словечко. — Позвольте задать вопрос, господин стряпчий. Где‑нибудь говорится, каким именно образом вино должно попасть в могилу?

— В могилу и есть в могилу, — сказал стряпчий.

— Главное, чтобы оно в конце концов туда попало. Согласны? — спросил священник со странной улыбкой.

— Я могу вылить его через плечо или подбросить в воздух, — сказал стряпчий, — лишь бы оно пролилось на бока или крышку гроба. Все годится.

— Отлично! — воскликнул отец Келли. — Люди! Один взвод — сюда. Один батальон — туда. Построиться! Дун!

— Сэр?

— Раздать пайки. Бегом!

— Сэр! — Дун побежал.

Это вызвало великое замешательство среди взбудораженных и строящихся людей.

— Я, — сказал стряпчий, — вызову полицию!

— Я здесь, — сказал человек на дальнем краю толпы. — Офицер полиции Банион. Жалобы есть?

Стряпчий опешил и вытаращил глаза и наконец пролепетал сдавленным голоском:

— Я ухожу.

— Ты не выйдешь живым за ворота, — сказал ободряюще Дун.

— Остаюсь. Но… — сказал стряпчий.

— Что «но»? — вопрошал священник, пока в шеренгах откупоривались бутылки и сверкал штопор.

— Вы идете против буквы закона!

— Нет, — спокойно воскликнул отец Келли. — Мы всего лишь переставляем знаки препинания и ставим новые точки над "i".

— Внимание! — скомандовал Финн, ибо все было приведено в готовность.

По обеим сторонам могилы все, и я в том числе, замерли в ожидании, у каждого — полная бутылка «Шато Латиф Ротшильд», или «Ле Кортон», или «Кьянти».

— До дна будем пить? — спросил Дун.

— Заткни пасть, — посоветовал священник и взглянул на небо. — О Господи.

Люди отвесили поклон и сняли шапки.

— Боже, за то, что мы сейчас получим, преисполни нас благодарностью. И спасибо Тебе, Боже, за гениальность Гебера Финна, который придумал это.

— Да, — сказали все тихо.

— Да что вы, — сказал Финн, краснея.

— И благослови вино, которое может течь извилистыми путями, но в конце концов окажется там, где ему надлежит быть. И если сегодня днем и вечером не получится и все не будет выпито, благослови нас на возвращение каждый вечер до тех пор, пока дело не будет сделано и дух вина не найдет успокоение.

— Ах, как сладко вы говорите, — пробормотал Дун.

— Ш‑ш! — зашипели все.

— И в этот момент, Господи, разве не должны мы попросить нашего доброго стряпчего, друга Клемента, всем сердцем присоединиться к нам?

Кто‑то сунул бутылку лучшего вина в руки стряпчему. Он схватил ее, чтобы она не разбилась.

— И наконец, Господи, благослови нашего старого лорда Килготтена, многолетнее накопительство которого теперь помогает нам в этот час растраты. Аминь.

— Аминь, — сказали все.

— Аминь, — сказал я.

— Внимание! — скомандовал Финн.

Все напряглись и подняли бутылки. Я последовал их примеру.

— Одну — за его светлость, — сказал священник.

— И, — добавил Финн, — одну в дорогу! Раздалось веселящее душу бульканье и, как уверял Дун, довольный смех из ящика в могиле.

 






Дата добавления: 2015-09-20; Мы поможем в написании ваших работ!; просмотров: 297 | Нарушение авторских прав | Изречения для студентов


Читайте также:

Поиск на сайте:

Рекомендуемый контект:





© 2015-2021 lektsii.org - Контакты - Последнее добавление

Ген: 0.024 с.