Лекции.Орг

Поиск:


Устал с поисками информации? Мы тебе поможем!

ГЛАВА X. ЖИЗНЬ В ОТШЕЛЬНИЧЕСТВЕ




О медитации Джецюна во время его отшельнической жизни в горах; о событиях, случившихся в это время; о психофизических результатах медитации; песни Джецюна, отражающие каждое событие.

 

Речунг тогда спросил Джецюна, в каких местах он медитировал, предавался покаянию и служил Вере.

Джецюн в ответ продолжал: «Утром сын моего учителя вручил мне мешок с мукой, сливочное масло, сыр и что-то еще из продуктов и произнес на прощанье: «Пусть это будет служить тебе пропитанием, а ты молись о нас».

С этим запасом провизии я отправился в место, находящееся за моим домом, где в просторной пещере на склоне горы я сел медитировать. Я очень экономно расходовал эти продукты, и из-за такого скудного питания мой организм очень ослаб, но зато я достиг хороших результатов в медитации. Продуктов хватило на несколько месяцев, и когда от них уже ничего не осталось, меня стал мучить голод. Поэтому я решил пойти попросить масла, сыра и чего-нибудь еще из продуктов у пастухов, живущих в горах, и зерна или муки у земледельцев, живущих в долине. Так я смог бы накормить себя и затем продолжать медитировать. Придя к пастухам, я подошел к входу в одну из юрт, сплетенных из волос яка, и попросил хозяев подать мне, отшельнику, мяса, сливочного масла и сыра. К несчастью, оказалось, что юрта принадлежала моей тетке. Она сразу узнала меня и, охваченная гневом, натравила на меня собак, от которых я отбился палкой и камнями. Тогда, вооружившись шестом от юрты, она сама набросилась на меня с криками: «Ты, опозоривший своего благородного отца! Ты, продавший жизни своих родственников! Ты, разрушитель своей родины! Зачем ты пришел сюда? Подумать только, какого сына породил благородный отец!» И тут она с ожесточением стала избивать меня. Я бросился бежать, но, будучи очень слаб, споткнулся о камень и упал в пруд, едва не утонув в нем. Мое падение нисколько не повлияло на мою тетку, и она продолжала неистовствовать. Я же, собрав последние силы, поднялся и, опираясь на палку, спел ей песню:

 

«Я склоняюсь к стопам моего милосердного Отца Марпы!

В несчастливом доме, в печальном селении Ца

Мы, трое несчастных, убитая горем мать и двое сирот,

Были разлучены друг с другом и рассеяны,

Как горох, разбросанный палкой.

Подумайте о том, тетя и дядя,

Не были ли вы причиной наших бед?

Когда я, нищенствующий, был далеко от дома,

Скончалась моя мать, пронзенная мечом нищеты,

А сестра ушла скитаться в поисках еды и одежды.

Не в силах больше сносить разлуку,

Вернулся я сюда, на свою родину, в эту тюрьму.

Теперь я навеки разлучен с моей любящей матерью,

А сестра с горя ушла и скитается где-то,

И сердце мое пронзила жесточайшая боль.

Эти страдания и беды, которые нам пришлось испытать,

Не вы ли, наши родственники, обрушили на нас?

Эти тяжкие страдания побудили меня обратиться к религии.

И, когда я медитировал в уединении в горах

На Священных Учениях моего милосердного Марпы,

Иссякли мои запасы провизии,

И нечем мне было поддерживать эту бренную форму,

И поэтому пошел я просить милостыню.

Как гибнущее насекомое, привлеченное к муравейнику,

Пришел я сюда, к твоей двери,

А ты натравляешь свирепых псов против моего слабого, изможденного тела

И сама набрасываешься на меня с проклятиями и угрозами.

Ты снова разбередила рану моего сердца,

И, избив шестом мое измученное тело,

Ты едва не лишила меня жизни.

Я мог бы воспылать гневом к тебе,

Но я соблюдаю заповеди моего гуру.

Не будь такой мстительной, тетя.

И дай мне еду, чтобы я смог продолжить мое служение Вере.

О Владыко Марпа! О ты, милосердный!

Охлади твоею благостью гнев твоего ученика!»

 

Это было пение, смешанное с рыданиями, и девочка, которая вышла и стояла позади тети, не могла сдержать слез, а мою тетю охватили стыд и раскаяние. Она ушла в юрту и передала через девочку катышек масла и измельченный сыр.

Обходя другие юрты, я не узнавал их хозяев, но они все, по-видимому, узнали меня и, не скупясь, подавали. Собрав подаяние, я вернулся в пещеру.

Поведение моей тети подсказывало мне, что дядино[181] не будет лучше, и поэтому я решил держаться от него как можно дальше. Но однажды, прося милостыню у земледельцев в Верхней Долине Ца, я случайно оказался прямо перед дядиным домом. Это был его новый дом, куда он переехал после случившегося несчастья. Увидев меня, он бросился на меня, крича: «Хотя я уже похож на старый труп, ты тот, кого я хотел встретить». И замыслив убить меня, бросил в меня камень, от которого я едва увернулся. Я побежал прочь, но он продолжал в ярости бросать мне вдогонку камни, а затем, схватив лук и стрелы, закричал: «Ты, торгующий жизнями! Ты предатель («ставящий подножки»)! Не ты ли разорил этот край? Соседи, земляки! И наконец наш враг в наших руках. Скорее выходите!» И он стал метать в меня стрелы, а молодые люди бросали в меня камни. Боясь стать жертвой их гнева и мести за то, что раньше я погубил их родственников с помощью черной магии, я попробовал, с целью устрашения, напомнить им о моем знании черной магии и громко закричал: «О мой Отец и вы, Гуру секты Каргьютпа! О вы, мириады пьющих кровь богов, хранителей веры! Меня, преданного вам, преследуют враги. Помогите мне и отомстите за меня! Я могу умереть, но вы, боги, бессмертны». Услышав это, они все очень испугались и остановили дядю. Те, кто симпатизировал мне, стали уговаривать дядю помириться со мной, а те, кто бросал в меня камни, попросили у меня прощения. Только дядя отказался подать мне милостыню, но все остальные не поскупились, и я, получив подаяние, вернулся в пещеру. Я подумал тогда, что если останусь там, я буду снова вызывать в них неприязнь к себе, и поэтому решил уйти куда-нибудь в другое место. Но в ту же ночь я получил во сне указание пробыть там еще несколько дней и поэтому пока не уходил. Зесай (с которой я был помолвлен в детстве), узнав, что я нахожусь поблизости, навестила меня и принесла вкусную еду. Она сильно плакала и обнимала меня. Когда она рассказала мне об обстоятельствах смерти моей матери и об уходе сестры, я очень опечалился и горько плакал. Я сказал ей: «Ты так верна мне, что даже не вышла до сих пор замуж». Она ответила: «Люди боялись твоих богов-хранителей, и поэтому никто не осмелился просить моей руки. Но даже если бы мне сделали предложение, я бы не вышла ни за кого замуж. То, что ты стал религиозным человеком, это прекрасно. Но что ты собираешься делать со своим домом и полем?» Я понял ее желание и подумал, что так как по милости моего гуру (Марпы) я полностью отрекся от мирской жизни, молиться за Зесай уже достаточно для ее блага, если смотреть на это с религиозной точки зрения, но тем не менее я должен сказать ей то, что отвечало ее мирским интересам. И я сказал ей: «Если ты встретишь мою сестру, отдай ей это. Если же ее нет в живых, ты можешь владеть и домом, и землей». Она только спросила: «А тебе самому они не нужны?» Я отвечал: «Я найду себе пропитание, как находят птицы, мыши, или же я буду поститься и голодать, и поэтому мне не нужно это поле, и так как я избрал себе жилищем пещеры и безлюдные места, мне не нужен и дом. Я осознал, что, если даже я буду владеть целым миром, в час смерти я должен буду все это оставить. Но если я все оставлю сейчас, я буду счастлив в этой жизни и после смерти (в следующей жизни). Жизнь, которую я собираюсь вести, не имеет ничего общего с жизнью людей, живущих в миру. И ты больше не думай обо мне как о живом человеке».



Когда она спросила меня: «Твой образ жизни также отличен от жизни всех других религиозных людей?», – я ей в ответ сказал: «Я, конечно, не похож на тех лицемеров, облачившихся в монашескую одежду ради того, чтобы их почитали. Ради богатства, славы, высокого положения в обществе они выучили наизусть содержание одной или двух книг, а имеющие большую склонность объединяться в группы участвуют в борьбе за первенство своей группы над другими. Что же касается действительно преданных религии людей, то неважно, к какой секте или религии они принадлежат. Если в них нет корысти и их взгляды на жизнь существенно не отличаются от моих, они мне близки. Но если они не столь искренни, как я, тогда, конечно, с ними у меня мало общего».

Не удовлетворившись моим ответом, она сказала: «Но почему же тогда ты такой жалкий и несчастный. Ты живешь хуже самого последнего нищего. Я никогда ничего подобного не видела в жизни. Скажи мне, какое учение Махаяны ты исповедуешь?» Я ответил ей, что исповедую высочайшее из учений Махаяны, которое есть Путь Полного Самоотречения, ведущий к достижению состояния Будды в течение одной жизни[182], и для того, чтобы этого достигнуть, нужно отказаться от мирских устремлении, как от ненужных вещей. «Я понимаю, – сказала она, – что учение, которому ты следуешь, полностью отличается от учений, исповедуемых другими, и то, что я слышу от тебя и вижу, наводит на мысль о том, что осуществлять Дхарму вовсе не легко. То, что понимают под религией обычные люди, не требует больших усилий». Я ответил ей: «Йог, у которого еще осталась привязанность к мирскому, не может следовать моему идеалу искренней преданности религии. Я считаю, что даже те искренние искатели Истины, которые все еще дорожат своим желтым одеянием, не освободились полностью от желания мирской славы и почестей, и я убежден, что даже если они искоренили в себе эти желания, между мной и ими существует большое различие, так как мой метод позволяет достичь большего и за более короткий срок. Этого ты, конечно, сейчас не поймешь. Но если ты думаешь, что ты можешь это осознать, ты должна посвятить себя религии. Если же ты чувствуешь, что это для тебя трудно, то тебе лучше, как я уже сказал, вступить во владение домом и полем и идти сейчас домой». Она ответила: «Я не могу принять от тебя твой дом и поле, которые ты должен передать своей сестре. Я бы посвятила свою жизнь религии, но служить религии так, как ты, я не могу». Сказав это, она удалилась. Моя тетка, узнав о том, что мне не нужны мои дом и поле, поскольку я принял решение исполнять заповеди моего гуру, воспылала желанием получить их для себя. Она явилась ко мне с ячменной мукой, сливочным маслом, чангом и другими продуктами и сказала: «Когда-то я поступила с тобой нехорошо, из-за своего невежества. Но поскольку ты, мой племянник, предан религии, ты должен простить меня. Если ты позволишь, я буду возделывать твое поле и приносить тебе еду». Я согласился на это предложение, сказав: «Пусть будет так. Взамен ежемесячно ты мне будешь отдавать двадцать мер ячменя. Остальное будет твоим. Я разрешаю тебе пользоваться этой землей». Она ушла очень довольная и два месяца снабжала меня мукой, исполняя наш договор. Но однажды, придя ко мне, она сказала: «Люди говорят, что если я буду пользоваться твоей землей, твои боги-покровители могут сделать мне плохо из-за того, что ты обладаешь магической силой». Я успокоил ее, сказав: «Зачем мне сейчас заниматься колдовством? Напротив, ты даже приобретешь за услуги, если будешь продолжать пользоваться этим полем и снабжать меня продуктами». В ответ она сказала: «Если это действительно так, дай мне клятву, что ты никогда больше не будешь заниматься колдовством. Я ведь не знаю: может быть, ты еще не порвал с этим делом». Я не понимал, к чему она клонит, но так как считал моим долгом помогать другим, я дал ей клятву, и она ушла от меня, успокоенная и довольная. Я продолжал медитировать, но, несмотря на мое усердие, я не мог получить ни новых знаний, ни ощущения экстатического Тепла, и поэтому не знал, что мне делать дальше. Однажды ночью я видел во сне, что я изо всех сил стараюсь вспахать очень твердую, окаменевшую землю, но земля не поддавалась. Отчаявшись, я уже готов был бросить эту работу, но в это время мой дорогой гуру Марпа появился на небе и подбадривал меня: «Сын, приложи свою энергию и продолжай пахать. Несмотря на трудности, ты обязательно добьешься успеха». И сам Марпа руководил моей работой. Земля была вспахана довольно легко и дала богатый урожай. Я проснулся в радостном расположении духа. Однако тотчас же подумал, что сновидения, являющиеся иллюзорным отражением наших собственных мыслей, не воспринимаются как реальные даже глупцами и невеждами, и я, должно быть, глупее самого последнего глупца, если от увиденного сна может так измениться мое настроение. Но так как это сновидение напомнило мне о том, что если я буду продолжать медитировать с большим усердием, мои усилия увенчаются успехом, я ощутил радость и в таком приподнятом настроении спел песню, которая должна была запечатлеть в моей памяти значение этого сна:

 

«Я молюсь тебе, о милосердный Владыко!

Ниспошли мне, нищенствующему, преданность отшельнической жизни.

Поле Успокоенного Ума

Я орошу и удобрю стойкой верой,

Затем засею его отборными семенами,

Рожденными из незапятнанного сердца,

И над полем, как гром, раздастся искренняя молитва,

И благодать прольется на него ливневым дождем.

К волам и плугу Сосредоточенной Силы

Я прикреплю лемех Правильного Метода и Разума.

Воли, ведомые целеустремленным пахарем,

Твердой рукой к одной цели,

Кнутом упорства и усердия подстегиваемые,

Разрыхлят затвердевшую почву Невежества, порожденного

Пятью Греховными Страстями,

И очистят ее от камней закосневшей греховной жизни,

И удалят все сорняки лицемерия.

Затем серпом Истины Кармических Законов

Будет собрана жатва Праведной Жизни.

Эти зерна, которые суть Возвышенные Истины,

Будут собраны в Хранилище,

К которому не приложимы никакие умопостроения.

Боги будут обжаривать и молоть эту драгоценную пищу,

Чтобы напитать меня, сирого и смиренного,

Когда я устремлюсь на поиски Истины.

Я понимаю значение сна так:

Слова не дают Полноценных Плодов,

Рассуждениями не приобретается Истинное Знание.

Но те, кто посвятил себя религиозной жизни,

Во время медитации должны проявлять чрезвычайное усердие и стойкость.

И если они преодолеют все препятствия и будут трудиться изо всех сил,

Не прекращая поисков, они найдут Самое Драгоценное.

Пусть все, кто искренне стремится к Истине,

Будут ограждены от препятствий и задержек на Пути[183]».

 

Вскоре я принял решение покинуть эти места и поселиться в пещере Драгкар-Тасо. В тот самый момент, когда я собрался уходить, пришла моя тетка и принесла с собой шестьдесят мер ячменной муки, рваное кожаное платье, один кусок хорошей ткани и катышек из смеси сливочного масла и жира и заявила: «Мой племянник, вот плата за твое поле, которым я сейчас пользуюсь. Возьми эти вещи и уходи в другое место подальше от моих глаз и ушей, так как соседи все время говорят мне: «Тхепага сделал нам столько зла раньше, и, если ты будешь продолжать иметь с ним дело и обслуживать его, он еще навредит нам и, может быть, погубит всех оставшихся жителей. Но мы скорее убьем вас обоих, чем допустим это». Поэтому лучше для тебя бежать отсюда поскорей в какое-нибудь другое место. С какой стати я должна стать их жертвой из-за тебя? Но нет ни малейшего сомнения, что они убьют и тебя».

Я знал, что люди не могли этого говорить, и поэтому ответил ей так: «Если бы я был верен данным мной обетам, я бы не отказался прибегнуть к колдовству, чтобы возвратить мое поле, тем более, что я не клялся не делать этого при таких обстоятельствах. Обладая такой магической силой, я мог бы в одно мгновение превратить тебя в бездыханный бледный труп, но я не буду делать этого, так как на ком еще мне упражнять мое терпение, как не на тех, кто причинил мне зло? Если я умру этой ночью, что я буду делать с полем или с этими вещами, которые ты мне принесла? Говорят, что терпение – наикратчайший путь к достижению Состояния Будды, и ты, моя тетя, как раз тот человек, на ком я должен оттачивать мое терпение. К тому же вы, мои тетя и дядя, являетесь причиной, приведшей меня к этой жизни, отказу от мирских благ. Я искренне благодарен вам обоим за это и буду всегда молиться о том, чтобы вы достигли Состояния Будды в вашей будущей жизни. Я могу тебе отдать не только это поле, но и дом тоже». Затем я ей все подробно объяснил и в заключение сказал: «Что касается меня, то мне нужны только указания моего гуру и ничто другое, и поэтому тебе пользоваться и полем, и домом». И я ей спел такую песню:

 

«О Владыко, мой Гуру, ты благословил меня жить аскетической жизнью,

И мои радости и горести ведомы тебе!

Вся сансара опутана нитями кармы.

Кто прочно привязан к ней,

Тот отбрасывает прочь жизнедательную нить Спасения.

Накапливать зло – занятие человеческого рода,

И кто делает так, должен испытать муки ада.

Родственные привязанности подобны замку дьявола[184].

Строить его – значит испытывать жгучую боль.

Накопление богатства – это накопление чужого имущества.

То, что накапливаешь, становится достоянием врагов.

Вино и чай, употребляемые для поднятия настроения,

подобны соку аконита.

Пить их – значит утопить жизнедательную нить Спасения[185].

Цена, заплаченная теткой за мое поле, состоит из

продуктов, из жадности приобретенных.

Тот, кто будет их есть, родится среди голодных духов[186].

Совет, данный моей теткой, продиктован гневом и мстительностью.

Его произнесение вносит в жизнь людей сумятицу и раздор.

Всем моим имуществом – полем и домом

Владей, тетя, и будь счастлива этим.

Моей искренней преданностью религии я смываю последствия ссоры.

И моим усердным служением я угождаю богам.

Состраданием я подчиняю демонов,

Все грехи я развеиваю по ветру

И горе – обращаю мой взор.

О Милосердный, Ты Неизменный,

Пусть по твоему благоволению, я проведу жизнь в

уединении и достигну цели».

 

Выслушав меня, моя тетка сказала: «Ты действительно предан религии, и это очень похвально». И она ушла от меня довольная.

Эта встреча расстроила меня, но с другой стороны, я почувствовал облегчение, так мне уже больше не нужно было думать о моих земле и доме. Я решил немедленно осуществить свое намерение перебраться в пещеру Драгкар-Тасо и продолжать медитировать в ней. Так как эта пещера послужила мне жилищем в то время, когда я закладывал основание самадхи, ее стали называть Кангцу-Пхуг (букв.: пещера, в которой он, Миларепа, укрепился в преданности, то есть заложил основание). На следующее утро, взяв с собой вещи и продукты, принесенные теткой, и останки старого припаса, я отправился на новое место. Пещера Драгкар-Тасо оказалась очень удобным для меня жилищем. Я положил там принесенное с собой жесткое сиденье и застелил его моей спальной покрышкой. Разместившись на нем, я принял обет не спускаться к жилищам людей:

 

«Пока я не достигну сиддхи[187], я буду жить в уединении.

Если даже я буду умирать с голоду, я не пойду просить милостыню,

предложенную во имя веры или посвященную умершим,

Ибо я задохнусь от праха[188].

Если даже от холода буду я умирать, я не спущусь вниз просить одежды.

Если от страданий и горя буду я умирать, я не

Спущусь вниз, чтобы развеяться среди радостей мирской жизни.

Если смертельной болезнью я заболею, я не спущусь

вниз даже за одной дозой лекарства.

И я не сделаю ни одного движения телом ради

какого-нибудь материального приобретения.

Но тело, речь и сердце я посвящу достижению Будды.

Да помогут мне гуру, боги и Дакини исполнить мои обеты.

Да благословят они мои труды.

Да исполнят Дакини и боги-хранители веры мои желания

И окажут мне необходимую помощь».

 

И в заключение я добавил: «Если я нарушу эти обеты, зная при этом, что лучше умереть, чем жить, отказавшись от поисков Истины, пусть божественные существа, защитники Веры, немедленно пресекут мою жизнь и пусть мой гуру и боги своей милостью направят мою новую жизнь по религиозному пути и наделят меня силой воли и умом, дабы я смог преодолеть все препятствия (на Пути) и добиться Победы».

Затем я спел песнь-посвящение о данных мной обетах:

 

«Отпрыск Наропы и Пути Спасения,

Пусть я, отшельник, буду жить плодотворной жизнью в уединении.

Пусть не искушают меня иллюзорные мирские соблазны,

И пусть укрепится спокойствие, рожденное медитацией.

Пусть я не буду лежать в бессознательном успокоенном состоянии,

И пусть расцветет во мне цветок сверхсознания[189].

Пусть не досаждают мне порождаемые умом мысли о мирском,

И пусть возрастут во мне древеса Мира Несозданного.

Пусть моя отшельническая жизнь не будет омрачена внутренними конфликтами,

И пусть я соберу плоды Знания и Опыта.

Пусть Мара и его помощники не будут искушать меня,

Пусть познание моего собственного истинного Ума

Будет моим успокоением.

Путь и Метод, которые я избрал,

Пусть не будут вызывать у меня сомнений,

И пусть я буду следовать по стопам моего духовного отца.

О милосердный Владыко, воплощение Неизменности,

Благослови меня, нищенствующего,

Проводить неизменно жизнь в уединении».

 

Помолившись так, я продолжал медитировать. Пищей мне служило немного муки, к которой я добавлял то, что мне попадалось. Я освоил знание Махамудры (Великого Символа) теоретически, но я был очень слаб физически и не мог контролировать дыхание (психофизическую нервную энергию, или флюид)[190], и поэтому во мне не рождалось экстатическое внутреннее тепло, и я оставался не защищенным от холода.

Я искренне молился моему гуру, и однажды ночью мне приснился очень яркий сон. Скорее это был не сон, а видение, воспринимаемое сверхсознанием. Явилось несколько женщин, принесших кушанья для совершения пуджи (религиозной церемонии). Совершив церемонию, они сказали мне, что их послал ко мне мой гуру Марпа научить меня выполнять физические упражнения йоги.

Получив наставления, я стал выполнять три вида упражнений – для тела, голоса и ума и научился вырабатывать физическое тепло во время экстаза[191].

Так прошел год, и однажды у меня появилось желание погулять немного поблизости, чтобы развеяться. Я собрался было уже выйти, но тотчас же вспомнил о своих обетах и спел песню, в которой выразил порицание самому себе:

 

«О Дордже-Чанг в образе Марпы!

Помоги мне, нищенствующему, вести жизнь в уединении.

О ты, странный человек Миларепа!

Тебе я пою эту песню, чтобы дать тебе совет.

Ты удалился от всех людей,

С которыми мог бы вести приятную беседу.

Поэтому ты чувствуешь себя одиноким и хочешь развлечься.

Но нет у тебя оправдания к этому стремиться.

Не волнуй свой ум, пусть он будет спокойным.

Если в нем есть мысли, на совершение греховных

поступков они будут направлены.

Не поддавайся желанию развлечься, но напряги силу ума.

Если перед искушением ты не устоишь, все твои

религиозные заслуги будут пущены по ветру.

Никуда не выходи и сядь спокойно на свое место.

Если ты выйдешь, ты можешь споткнуться о камни.

Не задирай голову, а склоняй ее.

Если голова поднята, поисками пустых развлечений она займется.

Не спи, продолжай свои труды.

Если заснешь, тебя одолеют Пять Ядов Невежества»[192].

 

Отчитав себя так, я продолжал круглосуточно медитировать, и проведя в медитации более трех лет, увидел, как я духовно вырос, как расширились и укрепились мои знания. Но возникла проблема с пропитанием, так как мой запас ячменной муки был полностью израсходован, хотя я тратил ее очень экономно – по двадцать мер в год, а теперь и этого не стало. Мне угрожала смерть от голода тогда, когда я еще не достиг состояния Будды. Мой путь к вечности мог бы так печально прерваться. Я подумал о том, как люди радуются, приобретя одну сикху (четверть анны) или две золота, и как горюют, столько же потеряв. «По сравнению с этим моя жизнь, посвященная достижению состояния Будды, неизменно ценнее, – рассуждал я. – А с другой стороны, лучше умереть, совершая аскетический подвиг, чем нарушить обет. Что же мне делать? Что если, не спускаясь вниз к людям за подаянием, я поищу что-нибудь съедобное поблизости? Тогда я не нарушу обет. Если я что-нибудь найду, это будет спасением для меня». И я вышел из моей пещеры и, побродив поблизости, обнаружил на солнечной стороне место, где были хорошие родники и росло много крапивы. С этого места открывался прекрасный вид, и я перебрался туда.

Я продолжал медитировать, питаясь похлебкой из крапивы. Снаружи мое тело было лишено одежды, а внутри – нормальной пищи. Я весь высох и превратился в живой скелет. Моя кожа приобрела зеленоватый оттенок наподобие цвета крапивы, которая служила мне пищей. Волосы на голове имели такой же зеленоватый цвет. С благоговением я смотрел на свиток, который дал мне мой гуру, и иногда клал его на голову и нежно к нему прикасался. Это успокаивало мой пустой желудок. Иногда у меня появлялась отрыжка как если бы я много поел. Один или два раза я собрался было открыть свиток и прочитать его, но через знамение я был предупрежден о том, что время еще не наступило для этого, и поэтому я хранил его нераспечатанным.

Примерно год спустя охотники из Кьидронга случайно набрели на меня после неудачной охоты. Сначала они убежали, думая, что я бхута (злой дух). Когда я им сказал, что я человек и живу отшельником, они не поверили, но все же подошли поближе, чтобы рассмотреть меня, и произвели тщательный обыск в пещере. Ничего не найдя, они спросили меня, где мои продукты. «Мы тебе заплатим хорошо за них. Но если ты их не отдашь, мы убьем тебя», – угрожали они. Я ответил им, что у меня есть только крапива и что даже если бы у меня было что-то еще, (ввиду того, что они издевались надо мной, поднимая и бросая меня), они не должны отбирать у меня пищу силой. Они тогда сказали, что в их намерения не входит грабить и оскорблять меня, они ничего за это не получают. Я ответил им, что, совершая другие действия, они могли бы приобрести заслугу. «Тогда, – сказали они, – мы снова будем тебя бросать наземь». И они проделали это со мной несколько раз. Хотя это причиняло моему изнуренному телу большие страдания, я искренне жалел их и плакал за них[193]. Один из них, не принимавший участия в этой экзекуции, говорил: «Этот человек похож на настоящего ламу, и даже если он не лама, вы ничего не достигнете, обращаясь так жестоко со слабым человеком. Не он виноват, что вы голодные. Перестаньте это делать». А мне он сказал: «Отшельник, твоя стойкость вызывает восхищение. Я тебе ничего не сделал плохого, и поэтому поминай меня в молитвах». Другие, насмехаясь, добавили: «А так как мы поднимали тебя, не забудь также защитить нас своими молитвами». Тогда он ответил им: «Да, да, это он сделает, будьте уверены, но только другим способом». И они ушли, громко смеясь. Я не проклинал их, даже не помышлял об этом. Но божественное возмездие настигло их. Впоследствии я узнал, что они были арестованы правителями этой области. Главарь был казнен, а все остальные, кроме того человека, который не причинил мне вреда, были ослеплены.

Прошло около года после посещения меня охотниками, и вся моя одежда к тому времени износилась. Оставалось только тряпье, которое дала мне моя тетка, и пустой мешок из-под муки. Когда-то я собирался сшить их вместе и использовать для постели. А теперь я подумал, что если я умру этой ночью, какая будет польза от этого шитья. Лучше мне продолжать медитировать. Я положил на сиденье изношенное кожаное платье, полами которого я обернул нижнюю часть тела, а сверху укрылся дырявым пустым мешком. Оставшимся тряпьем я укрыл части тела, которые больше всего в этом нуждались. Все это тряпье было слишком изношено, чтобы служить одеждой. Я подумал, что впадаю в крайности в своем самоотречении и что я должен сшить все части вместе, но у меня не было ни иголки, ни ниток. Поэтому я соединил это тряпье узлами в трех местах, и обмотавшись им, подвязался веревкой вместо пояса. В этом одеянии я проводил дни с максимальной пользой для себя, а ночью оно немного защищало меня от холода.

Я прожил, медитируя, в этих условиях еще около года, и однажды услышал голоса людей. Выглянув, я увидел группу охотников, приближающихся к моей пещере. Они возвращались с охоты с большой добычей. Шедшие впереди, увидев меня, закричали: «Ой, там бхута!» – и бросились прочь. Находившиеся сзади сказали: «Не может быть, чтобы бхута появился средь бела дня. Нужно проверить, действительно ли там бхута». Когда им сообщили, что он все еще там, даже шедшие сзади старые охотники испугались. Я сказав им, что я не бхута, а отшельник, который давно ничего не ел. Они сами захотели убедиться в правдивости моих слов и осмотрели все кругом. Не найдя ничего, кроме крапивы, они все прониклись большим уважением ко мне. Они отдали мне все, что оставалось у них от запаса провизии, а также много мяса и обратились ко мне с выражением почтения: «Ты заслуживаешь похвал за свой аскетизм. Молись за убитых нами животных и за нас, грешных, лишивших их жизни».

Я обрадовался возможности иметь пищу, которую едят обыкновенные люди, и, вкусив ее, испытал приятное чувство сытости. У меня поднялось настроение, и я с большим усердием продолжал медитировать. Я ощутил особый подъем духа, который никогда не испытывал раньше, и подумал о том, что заслуга, приобретаемая теми, кто отдает оставшиеся крохи пищи одиноким отшельникам, несомненно, превосходит заслугу тех, кто делает роскошные подарки обеспеченным людям, живущим в городах и селениях.

Я растянул этот запас мяса на много дней, экономно его расходуя, и в нем мухи отложили личинки. Я сначала хотел очистить его от личинок, но потом подумал, что мне не следует употреблять его в пищу, так как тогда мне придется отнять это мясо у личинок, а значит, заниматься грабежом. «Как бы мне ни хотелось поесть мяса, мне не полагается отбирать его», – решил я. И оставив это мясо личинкам, перешел опять на похлебку из крапивы.

Однажды ко мне забрался некто, рассчитывая найти ценные вещи. Он ощупью ходил в пещере, обшаривая каждый угол. Наблюдая за ним, я в конце концов громко рассмеялся и сказал ему: «Попробуй что-нибудь найти ночью там, где я ничего не могу найти днем». Тогда он тоже рассмеялся и ушел.

Примерно через год после этого посещения несколько охотников из Ца, возвращаясь после неудачной охоты, случайно оказались вблизи моей пещеры. Так как я сидел погруженный в самадхи, одетый в какое-то подобие одежды, скрепленной тремя узлами, они, желая узнать, человек я или бхута, тыкали в меня концами своих луков. Из-за моего отпугивающего вида они были более склонны считать меня бхутой. Когда они обсуждали этот вопрос между собой, я обратился к ним и сказал: «Можете не сомневаться в том, что я человек». Увидев мои зубы, они узнали меня и спросили, не Тхепага ли я. Получив утвердительный ответ, они попросили у меня еды, обещая возвратить больше, чем возьмут. «Мы слышали, что ты много лет назад приходил домой. С тех пор ты все находишься здесь?» – спросили меня они. «Да, – ответил я, – но я ничего не могу предложить вам из того, что вы сможете есть». Они сказали, что все, что ем я, сгодится и им. Тогда я велел им развести огонь и сварить крапиву. Сделав это, они ожидали, что я добавлю в суп мясо, кости, костный мозг или жир. Но я сказал им: «Если бы у меня это было, мою пищу было бы приятно есть. Но уже несколько лет у меня ничего нет, кроме крапивы. Добавьте ее вместо мяса». Тогда они попросили сдобрить суп мукой или зерном. Я сказал им, что если бы у меня была мука или зерно, моя пища была бы питательной, но я живу без них уже несколько лет, и предложил им заменить эти продукты кончиками крапивы. Когда же они попросили соли, я ответил им, что соль придала бы вкус моей пище, но я живу без соли уже несколько лет, и посоветовал им добавить вместо нее побольше кончиков крапивы. «Живя на такой пище и нося такие лохмотья, не удивительно, что у тебя такой жалкий вид, – сказали они. – Такая жизнь не достойна человека. Ведь если бы ты даже был чьим-то слугой, ты бы ел вдоволь и имел теплую одежду. Ты самый жалкий и несчастный человек в мире». На это я им ответил: «О друзья, не говорите так. Я один из счастливейших среди родившихся в человеческом облике. Я встретился с Переводчиком Марпой из Лхобрака, и он передал мне Знания, с помощью которых можно достигнуть состояния Будды в течение одной жизни. А сейчас, полностью отказавшись от всех преходящих вещей, я живу отшельником, уединенно и соблюдая строгий аскетизм, обретаю вечные блага. Отказавшись от временных удовольствий, таких, как пища, одежда, слава, я расправляюсь с Врагом Невежеством сейчас, в этой жизни. Среди всех людей на Земле я один из самых мужественных, имеющих самые возвышенные идеалы. А вы, рожденные в стране, где распространено Благородное Учение Будды, даже не слушали ни одной религиозной проповеди, не говоря о том, чтобы посвятить свою жизнь религии. Вместо этого вы стараетесь изо всех сил попасть в самые низшие области ада на самые долгие сроки. Вы накапливаете горы грехов и соревнуетесь друг с другом на этом поприще. Как слепо и извращенно вы воспринимаете жизнь! А я радуюсь не только ожидаемому мной вечному блаженству, но и своей жизни сейчас. Это приносит мне удовлетворение и вдохновляет меня». И я спел им песню о Пяти Видах Довольства:

 

«Владыко! Милосердный Марпа!

К твоим стопам склоняюсь я!

Помоги мне от привязанности к миру отказаться.

Здесь, в Средней Пещере Драгкар-Тасо,

На самом верхнем ярусе Средней Пещеры

Я, тибетский йог, по имени Репа,

Оставив все мысли о том, что есть и во что одеться,

и все мирские попечения,

Поселился за тем, чтобы достичь совершенного

состояния Будды.

Удобен жесткий матрац подо мной,

Удобна непальская накидка на хлопковой подкладке,

которой я укрываюсь.

Удобна единственная лента, удерживающая мое колено[194].

Приятно тело, привыкшее к умеренной пище.

Приятен Светлый Ум, различающий бренный мир и

Конечную Цель.

Ничего нет неприятного; все приятно.

Если вы можете поступать так же, следуйте моему примеру.

Но если вас не вдохновляет цель аскетической жизни

И от заблуждения о реальности «эго»[195] не можете

вы освободиться,

Тогда прошу я вас избавить меня от вашей

ложно направленной жалости,

Ибо я, йог, нахожусь на пути к обретению

Вечного Блаженства.

Последние лучи заходящего солнца освещают вершины гор.

Возвращайтесь и вы в свои жилища.

А у меня в ожидании смерти, о часе которой неведомо,

Поставившего цель достигнуть совершенного

состояния Будды,

Пустым разговорам предаваться нет времени,

И поэтому сейчас я войду в самадхи –

Спокойное Состояние».

 

Услышав мое пение, они сказали: «Ты поешь о различных удобствах. Однако у тебя действительно очень хороший голос. Но мы не способны обречь себя на такие лишения». И, сказав это, они отправились домой.

Они исполнили эту песню хором во время праздника, ежегодно отмечаемого в Кьянга-Ца. Случилось так, что моя сестра Пета тоже пришла на праздник, чтобы собрать милостыню. Услышав эту песню, она сказала им: «Любезные! Человек, который пел ее, должно быть, сам настоящий Будда». Один из охотников воскликнул: «Ха! Ха! Смотрите, как она хвалит своего брата!» А другой сказал: «Кем бы он ни был – Буддой или животным, это песня твоего измученного голодом брата, и ему грозит голодная смерть». На это Пета ответила: «О, мои родители умерли давно. Мои родственники стали моими врагами. Мой брат ушел куда-то, а я живу на подаяние. Зачем вы радуетесь моему горю?» И она разрыдалась. Находившаяся поблизости Зесай подошла к ней и утешила ее, говоря: «Не плачь. Вполне возможно, что это твой брат. Я тоже встречала его когда-то. Ты пойди в пещеру Драгкар-Тасо и узнай, жив ли он еще. Если жив, то тогда вдвоем навестим его».

Поверив этому сообщению, она пришла ко мне с кувшином чанга и небольшим сосудом с мукой. Остановившись перед входом в пещеру, она увидела меня и ужаснулась. Лишения и страдания довели меня до истощения: глаза ввалились, цвет тела был синевато-зеленым. Мышцы сморщились и высохли. Я был кожа и кости и выглядел, как живой скелет, покрытый синевато-зелеными волосами. На голове волосы стали жесткими и были похожи на устрашающий парик, а конечности были такими хрупкими, что легко могли сломаться. Мой вид внушал ей такой жуткий страх, что она приняла меня за бхуту. Вспомнив о, том, что ей говорили обо мне, она, однако, в какой-то мере сомневалась в том, что это я. Наконец, собравшись с духом, она спросила: «Человек ты или бхута?» В ответ я сказал: «Я Мила Тхепага». Узнав меня по голосу, она тогда приблизилась ко мне и, обняв меня, воскликнула: «Брат! Брат!», – и тут же лишилась чувств. Я тоже, зная, что это Пета, был одновременно и рад и опечален. Приняв все необходимые меры, чтобы привести ее в чувство, я наконец смог это сделать. Но она, положив голову между моими коленями и закрыв лицо руками, дала волю новому потоку слез и сквозь рыдания говорила: «Наша мать умерла в ужасной нищете, и она все время ждала тебя. Никто к ней не приходил, и я не могла переносить эти ужасные лишения и одиночество в нашем доме и ушла просить милостыню. Я думала, что тебя тоже нет в живых. Я, конечно, надеялась, что, если ты жив, я увижу тебя в более лучших условиях, чем эти. Но, увы! Ничего нет хорошего. Ты видишь, какую жизнь я веду. Есть кто-нибудь более несчастный на Земле, чем мы с тобой?»

Она не раз произносила имена наших родителей и не переставала рыдать. Я всячески старался успокоить ее. В конце концов мне тоже стало очень грустно, и я спел моей сестре такую песню:

 

«Почтение моим Владыкам Гуру!

По вашей милости пусть я буду предан отшельничеству.

Сестра, ты преисполнена мирских желаний и настроений.

Знай, что мирские радости и горести все непостоянны.

Но я, сам себя обрекший на эти лишения,

Уверен в том, что достигну Вечного Счастья.

Итак, послушай песню твоего брата.

Чтобы отплатить за доброту всем живым существам,

Так как они были нашими родителями[196],

Я посвятил себя религии.

Взгляни на мое жилище. Оно, как у лесных зверей.

Любой испугается, войдя в него.

Взгляни на мою еду. Это пища собак и свиней.

Людей от нее стошнит.

Взгляни на мое тело: оно превратилось в скелет.

Даже враг заплачет при виде его.

Я похож на сумасшедшего в своих поступках,

И поэтому ты разочарована и опечалена.

Но если бы ты могла рассмотреть мой ум, ты бы увидела,

Что это Ум Бодхи, радующий Победителей.

Сидя на этой холодной скале, я медитирую с таким упорством,

Что вынесу, если с меня живого будут кожу сдирать

Или мясо отрывать от костей.

Мое тело внутри и снаружи сделалось, как крапива,

Зеленоватый оттенок, не меняющийся, оно приняло.

Здесь в безлюдье, в этой скальной пещере,

Где нет никаких развлечений,

Я неизменно, постоянно полон любви и восхищения

Гуру, истинным воплощением Вечных Будд.

Так, преданный медитации,

Я, несомненно, приобрету

Трансцендентальные Опыт и Знания,

И если в этом смогу преуспеть,

Будут достигнуты мной в этой жизни счастье и процветание,

А в следующем рождении достигну я состояния Будды.

И потому, моя сестра, Пета дорогая,

Не предавайся горестным мыслям

И религии ради обратись к покаянию».

 

В ответ она сказала: «Было бы прекрасно, если бы то, что ты говоришь, соответствовало бы действительности, но трудно в это поверить. Будь это на самом деле так, как ты представляешь, другие подвергли бы себя таким же мучениям по крайней мере частично, если не смогли бы вынести все, что выносишь ты. Но я не встречала ни одного человека, кто бы добровольно принял на себя такие страдания». С этими словами она дала мне принесенные с собой чанг и еду. Эта пища восстановила мои силы, и моя медитация ночью была еще более успешной.

На следующее утро после посещения меня Петой я ощутил сильное возбуждение и физическую боль, а в моей голове проносились то благочестивые, то греховные мысли. Я старался изо всех сил сосредоточиться на объекте медитации, но у меня ничего не получалось.

Через несколько дней мне нанесла визит Зесай, принеся с собой хорошо приготовленное вяленое мясо, сливочное масло, муку и хорошую порцию чанга. Она пришла вместе с Петой. Они встретили меня, когда я шел за водой. Я был совершенно голый (так как у меня не было одежды), и они обе смутились. Однако, несмотря на охватившее их смущение, не могли сдержать слез при виде моей полнейшей нищеты. Они положили передо мной мясо, сливочное масло, муку и чанг. Когда я пил чанг, Пета сказала: «Брат, сколько я за тобой ни наблюдаю, я не могу согласиться с тем, что ты нормальный человек. Я прошу тебя, проси милостыню и питайся пищей, которую едят люди. А я постараюсь раздобыть тебе что-нибудь из одежды и принесу тебе». Зесай вторила ей: «Проси милостыню, проси еду, и я тоже принесу тебе одежду». Я ответил им: «Ввиду неизвестности времени смерти, ожидающей меня, я не вижу смысла просить себе на пропитание, и у меня нет времени на это. Если бы даже я умер от холода, это случилось бы ради Истины и Религии, и поэтому у меня было мало оснований сожалеть об этом. Меня не может удовлетворять религиозность, о которой заявляют в кругу веселых, хорошо одетых родственников и приятелей, предающихся чревоугодию и пьянству и предпочитающих такую жизнь истинному искреннему служению. Мне не нужна ни твоя одежда, ни твои визиты. И твоему совету просить милостыню на пропитание я не последую». Пета сказала: «Что же тогда может удовлетворить тебя, брат? Мне кажется, что что-нибудь более жалкое, чем такая жизнь, тебя бы удовлетворило, но даже при твоей изобретательности ты бы не смог, вероятно, придумать ничего мучительнее этого». Я ответил ей: «Три Низших Лока[197] более скорбны, чем моя жизнь здесь, но большинство живых существ делает все, чтобы оказаться в этих – безрадостных мирах. Я же безропотно принимаю мои страдания». И я спел песню, в которой рассказал им, что меня удовлетворяет:

 

«Почтение Телу моего Владыки Гуру!

Даруй мне преданность отшельнической жизни.

О моем счастье не знают мои родственники,

О моих горестях не знают мои враги.

Если здесь, вдали от людей,

Суждено мне будет умереть,

Мне, отшельнику, такая смерть угодна.

О моей старости не узнает моя нареченная,

О моей болезни не узнает моя сестра.

Если здесь, вдали от людей,

Суждено мне будет умереть.

Мне, отшельнику, такая смерть угодна.

О моей смерти не узнает никто,

И птицы не увидят мои гниющий труп[198].

Если здесь, вдали от людей,

Суждено мне будет умереть,

Мне, отшельнику, такая смерть угодна.

Мою разложившуюся плоть облепят мухи,

Мои распавшиеся мускулы съедят черви.

Если здесь, вдали от людей,

Суждено мне будет умереть,

Мне, отшельнику, такая смерть угодна.

Не будет следов человека у моего жилища

И ни одного пятна крови внутри пещеры[199].

Если здесь, вдали от людей,

Суждено мне будет умереть.

Мне, отшельнику, такая смерть угодна.

И никто не придет на мои похороны,

И никто не будет оплакивать мою смерть.

Если здесь, вдали от людей,

Суждено мне будет умереть,

Мне, отшельнику, такая смерть угодна.

И никто не спросит, куда я ушел,

И никто не сможет показать это место.

Если здесь, вдали от людей,

Суждено мне будет умереть.

Мне, отшельнику, такая смерть угодна.

Пусть эта молитва о моей смерти

В этом пустынном месте

Принесет плоды и благо всем существам, как я того желаю.

Тогда я, отшельник, умру удовлетворенный».

 

Когда я закончил петь, Зесай заметила: «Твои слова и дела не противоречат друг другу. И поэтому этой песней можно восхищаться». А Пета сказала: «Что бы ты ни говорил, брат, я не могу выносить, что ты совершенно раздет и голодаешь. Я приложу все старания и раздобуду для тебя одежду. Но так как ты не желаешь просить подаяние, возможно, ты умрешь здесь, в этой глуши, от голода и холода, и никто не будет рядом с тобой, то есть ты умрешь так, как ты этого желаешь. Если я, однако, узнаю, что ты жив, я приду и принесу тебе что-нибудь из одежды, что мне удастся достать». Затем они обе ушли.

Когда я поел хорошей пищи, телесная боль усилилась, и мое состояние духа ухудшилось. Я чувствовал себя так плохо, что не мог медитировать. Страдая от боли и от мысли о том, что не может быть большей опасности, чем невозможность продолжать медитировать, я открыл свиток, данный мне гуру, и увидел, что в нем описан способ лечения моей болезни, устраняющий препятствия и опасности на Пути, превращающий зло во благо и укрепляющий силу духа. В свитке также содержалось указание о том, что я должен в это время питаться хорошей полноценной пищей[200]. Мое усердие в медитации подготовило почву для внутренней перестройки всей нервной системы, но из-за плохого питания перестройка задержалась. Чанг, принесенный Петой, вызвал нервное возбуждение, а принесенная Зесай еда совсем ухудшила мое состояние. Теперь мне стало понятно, что со мной произошло, и, изучая этот текст, я нашел в нем указания о том, какие меры нужно в этом случае принимать и какие выполнять упражнения как для тела, так и для ума. Сразу же приступив к их выполнению, я через некоторое время увидел, что более мелкие нервы выпрямляются[201] и даже расслабляется узел сушумна-нади (срединного нерва) ниже пупка[202]. Это напоминало мне мои прежние состояния экстаза, но превосходило их по глубине и силе. Так во мне родилось доселе неведомое мне трансцендентальное знание. Преодолев силой духа препятствия, я понял, что само зло (или опасность) превращается во благо. То, что прежде воспринималось как объективно существующее различие, теперь засияло как Дхармакая. Я понял, что сансара и Нирвана являются зависимыми и относительными состояниями и что Причиной Универсума является Ум, который не имеет ничего общего с понятием Заинтересованности или Пристрастия. Когда эта Причина направляется по пути безверия или эгоизма, она приводит к сансаре, но если она будет направлена по пути альтруизма, она приведет к Нирване. Я совершенно убежден в том, что действительный источник сансары и Нирваны находится в Пустоте Трансцендентального Ума. Знание, которое я теперь приобрел, явилось плодом моего усердия, которое было главной причиной. И достаточно было поесть во время кризиса здоровой и питательной пищи и выполнить содержащиеся в свитке указания, чтобы это знание проявилось. Таким образом, здесь полностью подтвердилась правильность моей веры в доктрины Мантраяны, в которой утверждается, что трансцендентальное знание можно получить при правильном отношении к своему телу, не отказываясь от питательной пищи и удобной одежды. Я также понял, что в окончательном выявлении скрытых во мне способностей большую роль сыграли Пета и Зесай, и поэтому я был в большом долгу перед ними. Чтобы выразить свою благодарность и посвятить их благочестивые деяния Высшей Цели, приносящей неистощимые блага, я спел этот гимн (молитву), выражающий Сущность Зависимости и Относительности Фактов[203]:

 

«Почтение стопам Марпы из Лхобрака!

Даруй этому отшельнику плодотворную жизнь в уединении.

От благотворительности благочестивых мирян

Зависит их и мое благо.

Это тело, трудно получаемое, нежное и слабое,

Встречаясь с пищей, питается и укрепляется.

Жизнедательное начало, растущее из земли,

И божественный поток,

Льющийся с голубого небесного свода,

Соединитесь и осените благодатью все живые существа;

И в отшельничестве это осуществляется наилучшим образом[204].

Преходящее тело, выпестованное родителями,

И Святое Учение Святого Гуру,

Соединитесь и служите вере,

В которой действительный успех достигается через Усердие.

Пещера в скале, в пустынном месте

И ревностное, преданное служение,

Соединитесь и принесите Плоды.

Из мистического Знания они состоят.

В стоической, терпеливой медитации Миларепы

И вере обитателей Трех Лока

Заключена возможность Вселенского Служения,

Основание которому – Сострадание[205].

Йог, медитирующий в пещерах,

И миряне, приносящие ему еду и одежду,

Каждый из них пусть достигнет Состояния Будды.

Основание тому – Посвящение[206].

В благословении Святого Гуру

И в усердной медитации преданного шишьи

Заключена возможность утверждения

Истины Иерархии.

Основание тому – Чистота Веры[207].

В посвятительных обрядах, передающих оккультные знания,

И в искренней молитве подвизавшегося

Заключена возможность скорой встречи

Духовного Приобщения.

Основание тому – Благословение[208].

Владыко Дордже-Чанг, о ты Неизменный,

Ты знаешь о достижениях и неудачах этого нищенствующего».

 

После исполнения этого гимна я медитировал с еще большим усердием. Наконец я почувствовал, что приобрел способность принимать любую форму и летать по воздуху. Днем я ощущал, что обладаю безграничными сверхнормальными способностями, а ночью в своих видениях я мог беспрепятственно перемещаться во Вселенной в любом направлении – от вершины горы Меру[209] до ее основания, и во время этих путешествий я все видел живо и ясно. Таким же образом в своих видениях я мог претворяться в сотни различных личностей, каждая из которых обладала моими способностями. Все мои многочисленные формы могли пересекать пространство и достигать Небес одного из Будд, слушать там проповеди и, возвратясь, проповедовать Дхарму многим. Я также мог превращать мое физическое тело в огненную массу, в поток воды или озеро. Приобретя беспредельные сверхъестественные способности, даже если они были только видениями, я был счастлив и вдохновлен достигнутым.

Отныне я усердствовал в медитации в очень радостном настроении и в конце концов обнаружил, что действительно могу летать. Иногда я летал к Мин-Кхьют-Дрибма-Дзонгу (замок, расположенный в тени бровей)[210], чтобы медитировать там, и приобрел там намного больше Жизненного Тепла, чем приобретал раньше. Иногда я прилетал назад в пещеру Драгкар-Тасо.

Однажды мне случилось лететь над небольшим селением, называемым Лонг-да, где жил брат покойной снохи моего дяди, которая тоже погибла при обвале дома. У этого брата был сын, и оба они, отец и сын, пахали поле, когда я над ними пролетал. Сын шел впереди, а отец направлял лемех плуга. Сын, увидев меня, воскликнул: «Смотри, человек летит!» И, остановившись, стал смотреть на меня. «На что ты уставился, и что тебя так развлекает? – сказал отец. – У некой Ньянг-Ца-Каргьен, очень злой женщины, был злодей сын по имени Мила. Здесь не на что смотреть. Отойди в сторону, чтобы его тень не упала на тебя, и двигайся дальше». И сам отец наклонился, избегая моей тени. Но сын ответил: «Я не думаю, что тот, кто может летать, плохой человек. Ничто не может быть чудеснее летающего человека». И он продолжал смотреть на меня.

Теперь я почувствовал, что могу помогать всем живым существам, если подумаю, но когда я решил посвятить себя этому служению, я получил прямое указание от моего бога-хранителя всю жизнь проводить в медитации, то есть делать то, что велел мне мой гуру: этим одним я должен служить Буддийской Вере, и, совершая только это, я также принесу благо всем живым существам, и ничего другого я не могу делать лучше. Моя жизнь будет примером для других отшельников, которые удалятся от мира и последуют моим путем. Это и будет моим служением буддийской вере и принесет благо всем живущим. И я принял решение всю жизнь провести в медитации.

Я еще подумал о том, что очень долго живу в этом месте и за это время я встречался со многими людьми, с которыми беседовал о религии, а теперь, когда я приобрел трансцендентальные знания и сиддхи (сверхъестественные способности) и меня видели летающим по воздуху, толпы ринутся ко мне, моля меня защитить их от зла и исполнить их эгоистичные желания[211]. Меня будет искушать Сын Небожителей[212]. Мирская слава и мирские соблазны отвлекут меня от медитации и служения религии и от этого ослабеют мои оккультные знания. Поэтому я решил уйти отсюда и поселиться в пустынных прибежищах Лапчи-Чубара (Междуречья)[213]. Выйдя из пещеры Драгкар-Тасо, я отправился на новое место, неся на спине глиняный сосуд, в котором варил себе еду из крапивы. Но, сделав несколько шагов, упал. Это случилось потому, что я очень много медитировал и очень плохо питался и, так как большую часть времени я прожил без одежды и обуви, мои подошвы загрубели и на них появились мозоли, из-за которых я поскользнулся на камне. При моем падении ручка горшка отбилась, а сам горшок покатился и раскололся на куски, несмотря на мои попытки поймать его. Из разбитого горшка выкатилось зеленое его подобие, которое представляло собой затвердевшую накипь от крапивы, принявшую форму горшка. Это происшествие явилось наглядным примером непостоянства всех вещей в мире. Я также воспринял его как своеобразное указание продолжать упорно следовать избранному мной пути и как чудесное знамение. Преисполненный глубокой веры, я спел гимн, посвященный этому событию:

 

«Даже глиняный горшок, существовавший прежде и

теперь не существующий,

Свидетельствует о природе всех вещей составных частей;

Но жизнь человека он особенно наглядно олицетворяет.

Поэтому я, Мила Подвижник,

Решил упорно продолжать служить Вере.

Глиняный горшок, составлявший мое единственное имущество,

Разбившись, стал теперь моим гуру[214],

Проповедуя мне проповедь о Непостоянстве».

 

Когда я пел гимн, меня слышали охотники, которые собирались сделать привал вблизи моей пещеры. Они подошли ко мне и сказали: «О отшельник, у тебя чудесный голос. Но что ты делаешь с разбитым глиняным горшком и с накипью из крапивы, превратившейся в такой же горшок? И почему ты сам такой изможденный и зеленый?» И они удивились, когда я объяснил им, почему я так выгляжу. Они пригласили меня поесть с ними, и, когда я ел, один из молодых охотников сказал: «Ты, по-видимому, от природы наделен физической силой. Вместо того, чтобы подвергать себя таким мучениям, ты мог бы достичь в жизни лучшего, если бы все сложилось иначе. Ты бы мог, как лев, скакать, на лошади, вооруженный до зубов, как куст терновника шипами, и побеждал бы всех врагов. Скопив состояние, ты бы обеспечил своих близких и был бы счастлив. Или ты мог бы заниматься торговлей и жить в достатке на свой доход. В худшем случае ты мог наняться слугой и зарабатывал бы себе на пищу и одежду. А что касается твоего тела и духа, то они были бы в гораздо лучшем состоянии, чем сейчас. До сих пор ты, по-видимому, не знал об этом. А теперь позаботься о себе». Но один из охотников старше него сказал: «Мне кажется, что он очень преданный подвижник, и он не будет следовать твоим советам». И, обратившись ко мне, произнес: «У тебя замечательный голос. Спой, пожалуйста, нам песню, от которой нам будет приятно на сердце». На это я ответил: «Вы все думаете, что я очень несчастный, но нет никого в мире, кто счастлив так, как я. Нет ни одного, кто может утверждать, что он обладает более глубоким пониманием вещей и ведет более достойную и более полезную жизнь. Но вы этого не поймете. Я попробую объяснить вам, в чем заключается мое счастье, которым счастливы лучшие из вас. Слушайте меня». И я спел им гимн о Верховой Езде йога:

 

«Я склонюсь к стопам моего Милосердного Отца Марпы!

В Храме Холма Бодхи, моем теле,

В моей груди, где находится Алтарь,

В чертоге верхнем треугольником, находящемся в сердце.

Конь Ума, стремительный, как вихрь, встает на дыбы[215].

Какой петлей поймать этого коня?

К какому столбу привязать его, когда он будет пойман?

Какую пищу ему давать, когда он взалкает?

Чем поить его, когда он возжаждет?

В каком чертоге держать его в холодную пору?

Чтобы поймать Коня, нужна Петля Единой Цели[216].

Он должен быть привязан, когда будет пойман, к Столбу Медитаций.

Он должен быть накормлен, когда голоден, Учениями Гуру.

Он должен быть напоен, когда возжаждет, от Потока Сознания.

Он должен содержаться, когда ему холодно, в чертоге Пустоты.

Седлом будет Воля, а уздой – Разум.

Надень на него подпругу и подхвостник, которые суть

Неподвижная Фиксация.

Надень оголовье и переносье, которые суть Жизненные Флюиды.

Его наездник – Молодость Разума Неусыпная Бдительность.

Шлем наездника – альтруизм Махаяны;

Его кольчуга – Знание, Мысль и Созерцание.

На спине у него Щит Терпения.

В руке он держит длинное копье Устремления.

На боку у него висит Сабля Смышлености.

Сглаженный тростник Ума или Причина Универсума,

Выпрямленный отсутствием гнева и ненависти[217],

С перьями из Четырех Бесконечных Добродетелей,

С заостренным концом-стрелой ума, сделавшегося проницательным,

Вставляет он в гибкий лук Духовной Мудрости

И, закрепив в отверстии Пути для Мудрых и Правильного Метода,

Натягивает лук до полноты Приобщения

И пускает стрелы он среди всех Народов.

Они попадают в Преданных и уничтожают Дух Эгоизма[218].

Так побеждаются враги – все злые страсти,

И наши родные получают защиту[219].

Этот Конь скачет по широкой Равнине Счастья.

Его Цель – стать наравне с Победителями[220].

Задними ногами он отталкивается от привязанности к жизни в сансаре.

Передними он движется вперед к Освобождению.

На этом Коне я достигну Состояния Будды.

Скажите, таково ли ваше представление о счастье.

Мне мирского счастья не нужно».

 

Выслушав меня, они прониклись религиозной верой и ушли в радостном расположении духа.

После этого я отправился в Чукбар, держа путь через Палкхунг и, придя в Тингри, прилег на дороге, чтобы полюбоваться видом местности. В это время группа нарядно одетых девушек шла по этой же дороге в Снаг-мо. Заметив меня, имевшего жалкий вид, одна из них сказала: «Посмотрите, какой несчастный! Хоть бы я никогда не родилась в таком теле». А другая добавила: «Как жаль его! Мне прямо стало дурно от его вида». Я же, считая их бедными, невежественными созданиями, пожалел их и, поднявшись, сказал: «О девушки, не говорите так. Вам не надо беспокоиться совсем об этом. Вы не родитесь такими, как я, даже если будете желать этого и искренне молиться об этом. Жалость достойна похвалы, но жалость и самомнение – противоположные чувства и потому несовместимые. Послушайте песню, которую я вам спою». И я спел им песню:

 

«У твоих стоп, о Милосердный Гуру, я сейчас молюсь;

Ниспошли мне твое благословение и твои милости, о Марпа!

Эти создания, над которыми довлеет плохая карма,

С презрением смотрят на всех других, кроме себя.

Женщины с плохой кармой считают, что замужество

– самое желанное из всего, что можно желать.

Их самомнение пылает жарким огнем.

Ах! Как жаль их, так обманутых!

В эти темные дни Кали-Юги[221]

Проходимцы почитаются, как боги,

И мошенники ценятся дороже золота,

А святых отталкивают, как камни с дороги.

Ах, как жаль этих бедных невежд!

Вы, сестры-девицы, нарядно одетые,

И я Миларепа из Гунгтханга,

Презираем друг друга взаимно

И взаимно жалеем также.

Но направим друг на друга пики нашей взаимной жалости,

Посмотрим, кто из нас победит на этом ристалище[222].

Эта проповедь назидательная Миларепой произнесена

В ответ на глупый разговор невежественных созданий.

Взамен вашей воли вы получили вино,

И за Зло вам ответили Добром».

 

Когда я закончил петь, девушка, которая пожалела меня, сказала: «Это знаменитый Гунгтханг-Миларепа. А мы, охваченные самомнением, говорили глупости. Давайте попросим у него прощения». Тогда они все поручили этой девушке подойти ко мне и попросить прощения. Она чувствовала себя очень неловко и, достав раковины, которые тогда употребляли взамен денег, несколько раз пала ниц, а затем вручила их мне и попросила дать им еще одно наставление. Тогда я спел им еще одну песню:

 

«Я обращаюсь с молитвой к моему Милосердному Гуру!

Краткую проповедь об Истине я прочитаю.

В небесных чертогах богов Гахдана[223]

Духовные Истины не почитаются, а научные.

В сферах ниже их, в Дворцовом Граде Нагов,

Истины глубокие не почитаются, но почитается богатство[224].

В этом мире людей

Мудрые и ученые не почитаются, а почитаются лжецы.

В провинциях Ю и Цанг и в Четырех Областях

Медитация не почитается, а почитается толкование.

В отстою подобном конце этой эпохи зла тьмы

Почитаются люди плохие, а хорошие презираются.

Взор веселых молодых женщин

Отшельник не радует, но радует повеса.

Слух молодых девиц не услаждают

Назидательные проповеди о религии, а услаждают любовные песни.

Об этих истинах, изложенных в стихах,

Я спел за вознаграждение из семи раковин

И как радостную песнь в знак полного прощения».

 






Дата добавления: 2015-09-20; Мы поможем в написании ваших работ!; просмотров: 349 | Нарушение авторских прав | Изречения для студентов


Читайте также:

Поиск на сайте:

Рекомендуемый контект:





© 2015-2021 lektsii.org - Контакты - Последнее добавление

Ген: 0.161 с.