Он, вероятно, подумал, что слушатели одеты так хорошо потому, что собрались на какой-то бал-маскарад. Впервые в истории современной цивилизации нищий назвал представителей финансовой элиты бедняками. Впервые пролетарий почувствовал себя богаче миллионеров того общества, в котором жил. В словах Бартоломеу было столько неподдельной доброты, что развеселились даже те, кто был печален. Слушатели переглядывались, улыбаясь. Они не проявляли неуважения к покойникам взрывами смеха, они тихо смеялись над собственным бедственным положением. Им нужно было купить множество грез, чтобы свести к минимуму проблемы со своей психикой.
Мало нам было ночных сюрпризов, но случился еще один, от которого у нас волосы встали дыбом. Из склепа, расположенного в четырех метрах от первого ряда собравшихся, вдруг вышла страшная фигура, голова которой была покрыта старым белым пиджаком, и жутким голосом прокричала:
Я смерть! Пришла, чтобы забрать вас!
Это явление сценарием учителя предусмотрено не было, и он тоже испугался. Возникшая сумятица была так велика, что я впервые поверил в существование привидений. Мое сердце и, думаю, сердца других присутствующих бились так, словно хотели вырваться из груди. Что же это было?
Мы вышли из области разумного и попали в область ирреального страха. Кое-кто побежал прочь, но привидение одарило нас улыбкой и успокоило:
Спокойно, ребята. Спокойно! Зачем впадать в отчаяние? Вскоре мы все заснем в месте, подобном этому. Фигура сняла пиджак с головы. Это был Барнабе, черт бы его побрал! Бартоломеу и Барнабе, эта совершенно неуправляемая парочка, просто не могли не поставить собственный спектакль где бы то ни было. Горбатого исправит только могила.
Каждый раз, когда мы приближались к апогею воздержанности, нас непременно швыряло на самый негостеприимный уровень безумства. Они все портили. Если бы в прошлом они были моими студентами, я непременно добился бы их исключения: Однако, к сожалению, они нашли себе другого учителя, который ставил все, что у него было, на того, у кого почти ничего нет. Я никак не мог понять, как ему удается любить этих неисправимых кутил-весельчаков.
Заметив, что «аудитория» все еще напряжена, Барнабе извлек из кармана шоколадку и начал есть, обратившись к собравшимся со словами, которые тронули всех:
Я много раз приходил на это кладбище пьяный и подавленный, чтобы подлечиться. Ведь живые люди редко разговаривали со мной, с презрением относясь ко мне как к чокнутому и безответственному алкоголику, а те немногие, кто снисходил до разговора, очень быстро переходили на ругань и дешевые поучения. Я удалялся вглубь этого кладбища и разговаривал с мертвыми. Здесь я оплакивал свою неправильную жизнь, говорил, что я несчастливец, что хотел бы начать все снова, но каждый раз терпел неудачу. Здесь я признавался в том, что являюсь отбросом человеческого общества. Здесь я просил прощения у Бога за свои пьянки, за свои недостойные выходки, из-за которых приходилось ночевать на городских площадях, потому что я бросил семью. И ни один мертвец ни разу не попрекнул меня за мои дурацкие выходки.
Предпринимателей взволновали откровенность Барнабе и та легкость, с которой он поделился тем, что чувствовал, что для их круга было большой редкостью. Необходимость открыться у них была, а вот возможности сделать это не было: нельзя показывать свою уязвимость, нельзя проявлять человечность.
Увидев, как Барнабе изливает боль своей души, Бартоломеу вновь появился на сцене. Он обнял его и попытался утешить в самой что ни есть непринужденной манере:
Не плачь, Мэр. Мои грехи еще серьезнее. Я аморален.
Нет, мои еще серьезнее. Я извращенец! — еще громче воскликнул Барнабе.
Нет, мои ошибки неисчислимы. Я распутник, — возражал ему Бартоломеу.
