Несмотря на некоторую диалектную разницу, язык текстов обеих групп в целом един, что свидетельствует о существовании в Древности общетюркского литературного языка и письменной традиции, распространенных на обширной территории Центральной и Средней Азии и Южной Сибири. Орхонские тексты по содержанию связаны с историей крупнейшего центральноазиатского государства — Тюркского каганата, возникшего в середине VI в., но написаны они были во время Восточнотюркского каганата (VIII в.). Енисейские тексты относятся ко времени государства енисейских кыргызов (государство Хагяс).
Ритмическая организация орхоно-енисейских текстов напоминает ритмику фольклорного стиха современных тюркских народов, населяющих Алтай и Южную Сибирь, Поволжье, Среднюю и Малую Азию.
Надписи в честь Бильге-кагана и Кюль-тегина созданы в VIII в. одним автором, младшим родственником царствующего дома Йоллыг-тегином,
197
Иллюстрация: Тюрки-воины
По скульптуре Халчаяна
и поэтому они несут на себе отпечаток единообразной композиции раскрытия темы. В них описывается исторический период начиная со времени Тюркского каганата, который автор текста изображает как некую «праисторию» тюрков, по первую треть VIII в. Это события, связанные со становлением и укреплением Восточнотюркского каганата: история освобождения тюрков от китайского ига и военные походы с целью расширения и обогащения каганата.
Надпись в честь Тоньюкука — советника и предводителя войск трех каганов (автор неизвестен, но существует предположение, что текст сочинен самим Тоньюкуком) изображает в основном те же события, что и надписи в честь Кюль-тегина и Бильге-кагана, однако главное внимание автора здесь уделено описанию заслуг Тоньюкука перед государством — племенным союзом тюрков. Исторические события интересовали авторов надписей прежде всего как фон для создания образов героев тюркского народа и их прославления.
Тексты памятников содержат призывы и обращения к правителям (бекам) и народу способствовать возвышению тюркских каганов. На некоторые части орхонских надписей оказали, очевидно, влияние народные плачи, что подтверждается содержанием заключительной части Большой надписи в честь Кюль-тегина: «Если бы не было Кюль-тегина, все бы вы погибли. Мой младший брат Кюль-тегин скончался, я сам заскорбел. Зрячие очи мои словно ослепли, вещий разум мой словно отупел — я сам заскорбел». Здесь же говорится о том, что после смерти Бумын-кагана и Истеми-кагана, а также Кюль-тегина собралось много плакальщиков, которые плакали и причитали по усопшим. Обычай этот сохранили многие тюркоязычные народы Средней и Центральной Азии и Кавказа.
В текстах памятников легко обнаруживаются следы влияния дружинного эпоса, складывавшегося в окружении предводителя войск. Например, в описании участия Кюль-тегина в бою трижды упоминается боевой конь героя: «В самом
198
начале (в первый раз) на [принадлежавшего] Тадыкын-чуру серого коня сев верхом, он напал [на врага]. Тот конь там пал. Во второй раз на [принадлежавшего?] Ышбара-Ямтару серого коня сев верхом, он напал [на врага]. Тот конь там пал. В третий раз на [принадлежавшего] Йегин-Сили-беку снаряженного гнедого коня сев верхом, он напал [на врага]. Тот конь там пал».
Эпическая идеализация героев присуща всем текстам орхонских памятников. Исторические правители изображаются в легендарно-эпическом духе: «Когда вверху голубое небо, [а] внизу — бурая земля возникли, между ними возникли сыны человеческие. Над сынами человеческими мои предки Бумын-каган [и] Истеми-каган сели [на царство]». Или: «Они были мудрыми каганами, они были смелыми каганами. Их приказные тоже ведь были мудры, ведь были смелы. И народ, и беки были верны...».
В этот период (середина VI в.) Тюркский каганат начинает играть главную роль в политической жизни не только Центральной, но и Средней Азии. Были покорены монголоязычные кидане и тюрки-кыргызы, разгромлены в Средней Азии эфталиты, захвачен Боспор Киммерийский; оба северокитайских государства принуждены были платить дань тюркам. В конце VI в. Тюркский каганат имел политические и экономические отношения с Византией, Ираном и Китайской империей. Именно этот период и лег в основу образа идеального прошлого, «праистории» народа в орхонских текстах. В дальнейшем завоевательные войны, способствовавшие росту богатства и влиятельности тюркской родовой аристократии, которая стремилась к независимости, и обеднение массы рядовых общинников привели каганат к междоусобице и социально-политическому кризису, в результате которого Тюркский каганат распался на Восточнотюркский и Западнотюркский каганаты.
Между ними не замедлила вспыхнуть война, которая привела к утрате тюрками своей независимости. Поэтому основной мотив орхонских надписей — верность идеалам предков, верность и беспрекословное повиновение беков и народа царствующему дому. Все несчастья народа проистекают, по мнению автора надписи, из-за стремления беков и народа к независимости от кагана и их недальновидности: «Тюркский народ, сыт ты или же голоден, ты не думаешь о том, будешь ты голоден или сыт, а раз насытившись, не думаешь, что можешь быть [опять] голоден. Из-за того, что ты таков, не послушавшись возвысившего [тебя] твоего кагана и его речей, бродил ты по разным землям, там сильно изнурился [и] извелся» (Малая надпись в честь Кюль-тегина).
Авторы орхонских сочинений рисуют образы верховного властителя — кагана, «мудрого советника» Тоньюкука и полководца-героя Кюль-тегина как образцы соответствующей времени добродетели. Образ кагана включает в себя божественное начало («небоподобный, неборожденный», «моя мать хатун, подобная [богине] Умай») и в то же время наделяется лучшими, с точки зрения автора, человеческими чертами.
Задача «мудрого советника» Тоньюкука — стоять на страже интересов кагана. В надписи Тоньюкук предстает героем, обладающим государственным умом и незаурядной отвагой. Выше всех добродетелей почитается воинская доблесть. Как образец личной воинской доблести представлен Кюль-тегин, бывший предводителем войск при Бильге-кагане. Его участие во всех походах изображается одинаковым эпическим приемом. Кюль-тегин садится верхом на коня (обязательно указываются цвет и происхождение коня), бросается на врагов, поражает одного, другого. Потом конь гибнет, а войско, с которым тюрки ведут сражение, уничтожается. Кюль-тегин не взывает к народу, как каган, не вдохновляет народ на подвиги, как советник Тоньюкук, не размышляет о ведении государственных дел — он только сражается. Автор надписи стремился создать образ отважного героя-витязя, лично участвующего в бою, исход которого в значительной степени решало его присутствие.
Помимо этих героев, в тексте, посвященном Тоньюкуку, через прямую речь изображено значительное число действующих лиц — это каганы враждебных народов, лазутчики, проводник. В целом тексты надписей несут на себе печать определенных и, по-видимому, уже канонизированных приемов изображения событий, хотя отдельные события (например, переход тюркского войска через Кёгмен во время похода 710—711 гг. на кыргызов) изображены достаточно реалистично.
Надписи в честь Кюль-тегина, Бильге-кагана и Тоньюкука с точки зрения их жанровой характеристики можно считать историко-героическими поэмами, созданными под влиянием или в связи с традицией дружинного эпоса.
Енисейские рунические надписи дают первые во времени образцы тюркоязычной эпитафийной лирики, написанной от лица умершего. Наиболее пространные из них, такие, как надпись с Бёгре, Алтын-кёля и Элегеста, построены в форме биографического повествования, рассказывающего о некоторых главных событиях в жизни погребенного. Это подчеркивает их сходство с определенными частями орхонских надписей, однако в енисейских эпитафиях история жизни умершего играет второстепенную
199
роль и подчинена главной цели — передать сожаление усопшего о тех, кем он «не насладился» и от кого он «отделился» (т. е. умер), — формула, которая обязательно присутствует во всех енисейских эпитафиях. Интонация енисейских эпитафий исполнена глубокой скорби: «С вами, в тереме, мои жены, — о горе! — с вами, мои собственные сыновья, я разлучился!..» «Солнце и луну на голубом небе я перестал ощущать! От моей земли, — о горе! — от вас я отделился! Моим ханом, моим элем (племенным союзом), — о горе! — я не насладился! От моего эля, — о горе! — я отделился» (Надпись с Элегеста).
Ритмическая структура этих произведений, такая же, как и в орхонских текстах, несет печать определенной эволюции (в частности, заметно стремление к сплошной аллитерации в начале стиха), что делает енисейские эпитафии ценным звеном в развитии тюркских поэтических форм.
К эпохе рунического письма относится «Книга гаданий», написанная на бумаге. Она появилась предположительно к середине VIII — началу IX в. (возможно, и на столетие позднее), и с полным основанием ее можно рассматривать как древнейший прообраз сборников гадательных мани (четверостиший), распространенных в Турции вплоть до XIX в.
«Книга гаданий» содержит четыре группы текстов: реалистические зарисовки из быта людей и животных, мифические и сказочные сюжеты, описания природы, сентенции.
Примером первой группы текстов может служить следующая строфа: «Медведь с кабаном на перевале столкнулись. У медведя — брюхо распорото, у кабана — клыки сломаны, говорят. Так знай: это плохо».
«Книга гаданий» рисует человека в разных ситуациях. Это хан, отправившийся на войну или охоту, бедняк, ушедший на заработки, игрок, который пустился в рискованную игру, женщина, уронившая свое зеркало в озеро, и многое другое.
В мифических и сказочных сюжетах второй группы текстов упоминаются божества, которые при встрече с человеком дают ему счастье («бог судьбы на пегом коне», «черный бог судьбы»).
Из сказочных сюжетов мы находим здесь такие строки: «Человек отправился воевать. В пути его конь выбился из сил. Он (человек) повстречался с лебедем. Лебедь посадил [его] на свои крылья [и], взлетев с ним, пустился в путь. Он доставил [человека] к его отцу — матери (родителям). Его отец — мать (родители) радуются [и] веселятся, говорят. Так знайте: это хорошо». В поздних тюркских сказках «Лебедь-птицу» заменила иранская мифическая птица Симург. В этом эпизоде фантастической является только функция птицы — заменить человеку коня. Трудно сказать, насколько тюркский образ птицы — помощницы человека — самобытен, так как культурные связи иранских и тюркских народов уходят в глубокую древность и недостаточно изучены. Можно предположить, что в тюркской среде он вполне самостоятелен как явление, связанное с тотемизмом и вошедшее в шаманскую религиозную традицию.
Описания природы (третья группа текстов) лишены детализации: «Занялась заря, потом осветилась земля, потом взошло солнце. Над всем засиял свет, говорят. Так знай: это хорошо». В некоторых случаях картины природы используются автором «Книги гаданий» как параллели для суждений о человеке: «Человек печальным, [а] небо облачным были. Между [ними] взошло солнце. Среди горя пришла радость. Так знайте: это хорошо».
Последняя группа текстов содержит морализаторские сентенции.
Каков бы ни был религиозный круг идей «Книги гаданий» (мнения исследователей по этому вопросу расходятся) и какой бы ценный материал для изучения дошаманистского, шаманистского и, возможно, манихейского культов она ни давала, краткие поэтические миниатюры, которые в ней содержатся, знакомят нас с малоизвестной жизнью домусульманских тюрков, с их образом мыслей. Хорошо, когда божество судьбы приносит человеку счастье, когда хан успешно воюет или удачно охотится, когда у человека родится сын, когда кончаются стихийные бедствия, когда человек или животное счастливо избегают смерти, когда сын, рассорившийся с родителями, возвращается домой. Плохо, если дом сгорит до основания и ограды, если детеныш оленя останется без пищи, если журавль, зацепившись за бересту, не сможет летать, если ноги коня спутают неправильно и тот не сможет двигаться. Стихотворные особенности «Книги гаданий» представляют собой необходимую ступень в изучении эволюции тюркских поэтических форм.
Эпоха рунического письма в истории тюркоязычной литературы представляет интерес не только с точки зрения ее развития, но также и с точки зрения возможных культурных связей древних тюрков с народами Востока, в частности сасанидского Ирана и Китая.
Наряду с орхоно-енисейскими сочинениями, известны поэтические тексты на древнеуйгурском языке. Это произведения религиозного содержания, написанные манихейским и уйгурским письмом и связанные с культурной жизнью уйгуров в период Уйгурского каганата (середина VIII — середина IX в.) и после его падения.
200
Древнеуйгурские тексты буддийского содержания датируются предположительно VIII—XIII вв., тексты манихейские — не позднее X в. Самый ранний памятник — покаянная молитва манихейцев «Хуастуанифт». Манихейская религия начиная с III в. распространилась на территории от Египта до Индии, появилась в Средней и Центральной Азии, а к концу VII в. нашла своих почитателей в Китае. Эта религия легла в основу обширной литературы, судить о которой сейчас мы можем только по отрывкам.
Существует предположение, что «Хуастуанифт», созданная для распространения манихейства и предназначавшаяся для рядовых «слушателей» манихейской общины, первоначально была написана на одном из среднеиранских языков, скорее всего на согдийском. Затем, в V в., она была переведена на древнеуйгурский язык. Однако есть и мнение о том, что «Хуастуанифт» появилась значительно позднее.
«Хуастуанифт» представляет собой пространный перечень манихейских добродетелей и прегрешений, композиционно заключенный в разделы, которые оканчиваются единой формулой: «Прости наши прегрешения». Каждый из разделов молитвы состоит из строф, ритмическая организация которых такова же, что и ритмика орхоно-енисейских рунических текстов. Неизвестно, была ли «Хуастуанифт» в оригинале стихотворной (оригинал не найден), но то, что иранские манихейские тексты содержат стихотворные отрывки, делает такое предположение вполне вероятным. А если так, то естественно, что при переводе она была воспроизведена в поэтической форме, характерной и общепринятой для древнетюркской литературы.
Четверостишия манихейского содержания («Большой гимн к Мани» содержит свыше 120 строф), реконструированные В. Бангом и А. фон Габен, созданы в русле той же древнетюркской поэтической традиции. Это религиозные четверостишия — гимны, обращенные к божествам манихейского пантеона. Формальные признаки четверостиший повторяют поэтическую структуру орхоно-енисейских сочинений, отличаясь от них большей степенью завершенности формы, выразившейся в последовательном соблюдении аллитерации в начале стиха. Известен также «Гимн к богине утренней зари», строфы которого состоят из разносложных стихотворных строк с тенденцией к сплошной аллитерации в начале стиха, что позволяет отнести его к той же древнетюркской поэтической школе. Так называемый «Превосходный гимн на тюркском языке» включает четверостишия с конечной рифмой, что свидетельствует о более позднем появлении этого текста. Как связь с древнетюркской традицией стиха в этом гимне может рассматриваться сквозная аллитерация в начале стиха, не играющая здесь строфической роли.
Особенно широко представлены буддийские сочинения. Эта литература переводилась на протяжении нескольких веков, большей частью с китайского, тибетского и тохарского языков, и хранилась в библиотеках буддийских монастырей. Поэтические буддийские тексты представляют собой молитвы и гимны в честь Будды, а также содержат толкования различных положений буддийской религии. Наиболее крупное переводное прозаическое сочинение буддийского содержания на древнеуйгурском языке из опубликованных до нашего времени — сутра «Суварнапрабхаса» («Золотой блеск»), представляющая собой собрание притч, изречений, молитв и положений буддийского учения. Она переведена не с санскрита, а с китайского перевода предположительно в X в. Имя ее переводчика — Сынгу Сели Тудунг из города Бешбалыка.
Среди других буддийских сочинений на древнеуйгурском языке известны рукопись перевода поэмы Васубандху «Абхидхармакоша» («Сокровище знания», предположительно X в.), фрагменты из переводов на древнеуйгурский язык сочинений «Раджававадака» («Наставление царям») и «Праджняпарамита» («Совершенство мудрости»), а кроме этого, переводы буддийских джатак и авадан (например, «Авадана об Атаваке», в которой изображается борьба демона с Буддой) и т. д.
Не будучи самостоятельными произведениями древнеуйгурской литературы, эти сочинения представляют значительный интерес, так как являются не просто переводом, а обработкой и изложением книг буддийского священного канона с местными напластованиями религиозного и стилевого характера. Вместе с тем следует отметить, что некоторые легенды, заключенные в этих древнеуйгурских версиях, не содержатся в аналогичных санскритских, тибетских или китайских редакциях.
На древнеуйгурском языке уйгурским письмом до нас дошли также отрывки из сочинений христианского содержания, которые предположительно датируются временем до монгольского завоевания. Среди них — фрагмент из Евангелия «Поклонение волхвов». Поскольку такая же легенда есть и в персидской литературе, то можно думать, что перевод на древнеуйгурский язык был сделан с согдийского, но не исключена возможность, что в основу перевода лег сирийский текст.
Тюркоязычная литература развивалась в широком контакте с литературами других народов
201
Востока, и связи эти возрастали по мере того, как усиливалось влияние тюрков в Средней Азии. Начало нового периода развития тюркоязычной литературы связано с образованием тюркского государства под властью династии Караханидов. К тому времени, когда в конце X в. Караханиды сменили в Средней Азии иранскую династию Саманидов, в столице саманидского государства Бухаре сложился персидский литературный круг, давший такие творческие индивидуальности, как поэт Рудаки.
С переходом власти к тюркской династии в культурной жизни Средней Азии почти ничего не изменилось, что отчасти объясняется принятием тюрками ислама (процесс, начавшийся в середине X в.). При дворах тюркских правителей нашли покровительство персидские поэты. Тюркские правители не только поощряли их, но и сами писали стихи на персидском языке. Однако, подчинившись влиянию мусульманской культуры, тюрки при этом сохранили свой язык и не окончательно порвали с древними традициями, о чем можно судить по дошедшим до нас письменным памятникам этой эпохи.
В 1069—1070 гг. в городе Кашгаре появилась дидактическая поэма «Кутадгу билиг» («Наука о том, как быть счастливым») Юсуфа родом из Баласагуна. Никаких биографических сведений об авторе не сохранилось. Поэма была посвящена правителю Кашгара Богра-хану, который удостоил автора почетным чином хас-хаджиба (личного камергера). «Кутадгу билиг» написана на уйгурском языке караханидского периода и содержит свыше 6500 бейтов. Она получила широкую популярность, ее называли «Этикой правления», «Державными законами», «Украшением знатных», «Советами царям», а иранцы — «Тюркской Шах-наме», хотя последнее определение не вытекает из ее содержания. «Кутадгу билиг» написана в форме месневи, размером мутакариб арабо-персидского стихосложения аруза (араб. — аруд). С поэмы «Кутадгу билиг» начинается история классической тюркоязычной поэзии.
Этико-дидактический трактат Юсуфа Баласагунского «Кутадгу билиг» охватывает все стороны жизни идеального правителя и его должностных лиц. Поучения сопровождаются сведениями из самых разных областей науки: математики, астрономии, медицины. В качестве необходимых примеров для подражания приводятся легендарные иранские цари и герои.
Мусульманская ориентация первого в классической тюркоязычной поэзии сочинения закономерна. Будучи правоверными мусульманами, Караханиды могли одобрить такое произведение, где излагались бы идеи, полезные для тюркской династии, выступавшей в качестве властителя Мавераннахра. В то же время именно такое произведение и мог создать автор, эрудиция которого не оставляет сомнений в том, что он был хорошо знаком с литературой арабов и персов, взятой им за образец.
Но, работая над своим трудом о правильном управлении государством, Юсуф Баласагунский поставил перед собой задачу еще более грандиозную — создать монументальное поэтическое произведение на тюркском языке. Он отразил в поэме свое понимание разумно устроенного и основанного на справедливости государства. Так как автор был сведущ во всех областях средневековой науки, то и его труд отвечал необходимым правилам создания сочинений подобного рода. Вступительная часть «Кутадгу билиг» содержит обязательное для жанра месневи вступление, куда входят прославление бога и пророка Мухаммеда, посвящение правителю и где сообщается о значении книги и о причинах ее написания. Затем следует основная часть поэмы, которая в месневи всегда свободна. Юсуф Баласагунский для основной части поэмы избрал форму диалога четырех действующих лиц: правителя Кюн Тогды (букв. — «Восход солнца»), его везира Ай Толды (букв. — «Полная луна»), сына везира Огдулмыша и брата везира Одгурмыша. Сюжета почти нет. Заключительная часть поэмы содержит традиционные в восточной поэзии жалобы на старость, вероломство друзей и гибельность мира, а также наставления самому себе. Отличительная черта композиции «Кутадгу билиг» — вкрапление в месневи более двухсот четверостиший типа рубаи — и то, что заключительные главы написаны в форме касыд. Таким образом, первое в истории тюркоязычной классической поэзии сочинение включало в себя несколько жанров арабской и персидской поэзии, которые в дальнейшем и у тюрков оформились в законченные и обособленные литературные жанры.
«Кутадгу билиг» содержит ряд советов автора поэмы караханидским правителям, не обладавшим достаточным опытом в управлении обширной страной с оседлым населением. По мысли автора, необходимы создание стройной системы управления, особый подбор обученных делу чиновников, упорядочение системы налогов, которые предлагается взимать в соответствии с размерами богатства и не превышать возможности людей. Юсуф Баласагунский протестует против насилия и произвола феодалов, против разорительных междоусобных войн, защищает идею централизации государства, призывает к развитию торговли, ремесел и науки. В многочисленных главах поэмы описываются необходимые качества придворных и должностных лиц
202
(военачальника, посланника, казначея и др.), указывается, как нужно вести себя с представителями других сословий и профессий (поэтами, землевладельцами, торговцами, звездочетами, врачами и ветеринарами), определяются правила поведения в быту и семье. Достижение идеала возможно, если правитель сочетает в себе четыре основных качества — справедливость, ум, счастье и довольство. Автор создает утопическую картину богатого, процветающего государства, где нет бедняков, высоко развита культура и повсюду царят спокойствие и мир. Одновременно с восхвалением человеческих добродетелей он выступает и против пороков: лицемерия, лжи, клеветы, зависти, алчности, скупости.
Поэма Юсуфа Баласагунского «Кутадгу билиг» насыщена разнообразными художественными приемами — сравнениями, эпитетами, аллегориями, метафорами. Наиболее часто употребляются метафорическое сравнение и аллегория. Так созданы картины непостоянства человеческого счастья и коварства судьбы, погони людей за богатством. Построенная главным образом на диалогах и монологах действующих лиц, «Кутадгу билиг» богата приемами поэтического синтаксиса: риторическими вопросами, обращениями и восклицаниями. Автор поэмы вводит в текст детали быта кочевников и охотничьего обихода. Произведение содержит сентенции, афоризмы, пословицы и фразеологические обороты, свидетельствующие о хорошем знании тюркского фольклора. «Красота ума — речь, а красота речи — слово. Красота человека — лицо, а красота лица — глаза. С помощью языка человек произносит слова. И если слова его хороши, то прославится его лицо»; «Знание — богатство, обладая им, не будешь бедняком, его не отнимут у тебя ни вор, ни обманщик»; «Ради человечности дано людям имя — человек, человечностью возвышает свое имя человек». По точности и выразительности изображения особенно привлекает внимание вступление к IV главе поэмы, которое посвящено весеннему пробуждению природы.
Между 1072 и 1083 гг. в Багдаде появилось на арабском языке сочинение «Диван лугат ат-турк» («Собрание тюркских слов»). Полное имя автора — Махмуд ибн Хусейн ибн Мухаммед ал-Кашгари. Его отец происходил из города Барсхана около озера Иссык-Куль. О себе Махмуд ал-Кашгари сообщает, что он принадлежит к исконному тюркскому роду, известному своей воинственностью, что он в совершенстве владеет тюркской речью и что, стремясь изучить все тонкости и отличия наречий тюрков, туркмен, огузов, чигилей, ягма и кыргызов, он объездил их города, селения и пастбища, собирая «слова», из которых он составил свой словарь. Биографических сведений об авторе не сохранилось. Некоторые замечания в его труде и другие исторические данные позволяют заключить, что он принадлежал к династии Караханидов. Спасаясь от политических преследований, он в конце концов оказался в Багдаде, где написал свой труд и преподнес его арабскому халифу Муктади би-ллаху (годы правления — 1075—1094). Кроме того интереса, который «Диван лугат ат-турк» представляет как лингвистический и историко-этнографический источник, он ценен тем, что в нем содержится значительное количество поэтических отрывков из тюркоязычных произведений, четверостиший и двустиший, которые Махмуд ал-Кашгари привел в виде примеров к отдельным словам. Единственная рукопись «Дивана...» найдена в конце XIX в. в Турции и в 1915—1917 гг. издана в Стамбуле. Впоследствии сочинение издавалось в турецком и узбекском переводах.
Четверостишия и двустишия, представленные в «Диване...», могут быть на основании метра и рифмы, а также по содержанию объединены в строфические и нестрофические повествования, в одних случаях весьма пространные, в других — краткие.
При анализе формальной стороны поэтических текстов «Дивана...», которая изучалась в первую очередь, так как тексты в том виде, в каком они существовали до недавнего времени (разрозненный конгломерат строф), не давали основания для обстоятельных литературных наблюдений над ними, исследователи прежде всего задавались вопросом: могут ли это быть отрывки из произведений литературы или это произведения фольклора? Общее мнение склонилось к выводу, что «Диван лугат ат-турк» Махмуда ал-Кашгари содержит и образцы тюркского фольклора, и образцы литературы, что тексты из «Дивана...» восходят к доисламскому времени, но несут на себе печать мусульманского влияния.
Однако при специальном исследовании выясняется, что поэтические отрывки из «Дивана...» написаны разными метрами аруза, иногда воплощенными совершенно правильно, иногда с погрешностями в метре, но такими же, как и метрические ошибки в «Кутадгу билиг». В таком случае поэтические тексты из «Дивана...» вряд ли можно считать фольклорными. Роль Махмуда ал-Кашгари, вероятно, здесь двоякая: или он знал и привел в своем сочинении отрывки из уже существовавших, написанных арабо-персидскими метрами произведений, или сам обработал собранный им тюркский поэтический материал, подогнав его под те или иные схемы аруза. Не исключено, что произошло одновременно и первое, и второе.
203
Реконструкция композиции поэтических текстов, приведенных в «Диван лугат ат-турк», позволяет рассматривать их как связные произведения, посвященные разнообразным темам: воинской, любовной, анакреонтической, элегической, теме природы, темам морально-этическим, мифологическим и бытовым. Сравнительное изучение поэтических текстов из «Дивана...» дает возможность установить многие черты их сходства с древнетюркскими, в частности с орхонскими, сочинениями как в общей композиции, так и в отдельных приемах описания событий. Особенно богатый материал для сравнения дают тексты «Дивана...», посвященные битвам тюрков, с Большой надписью в честь Кюль-тегина и надписью в честь Тоньюкука. В то же время произведения, собранные в «Диване...», имеют немало общего с поэмой «Кутадгу билиг», особенно в назидательных стихах.
Наряду с поэтическими текстами «Диван...» содержит много фольклорного материала — пословиц, поговорок, загадок.
На основании текста «Элегия на смерть Алп Эр Тонга» из «Дивана...» можно предположить, что в XI в. существовал цикл сказаний или героических песен о подвигах древнетюркского богатыря Алп Эр Тонга, отождествляемого с древнеиранским героем Афрасиябом, владыкой Турана, о котором писал Фирдоуси в «Шах-наме». Возможность такого предположения подтверждается необычайной популярностью этого героя, о котором пишет Юсуф Баласагунский в поэме «Кутадгу билиг»:
Среди тюркских беков имя его было известно,
Его звали Тонга Алп; он славился знаниями,
Был умен и прозорлив.
Таджики его, Алп Эр Тонга, назвали Афрасиябом.
Этот Афрасияб совершал походы, завоевывал страны.
Вслед за первой тюркоязычной поэмой «Кутадгу билиг» Юсуфа Баласагунского в конце XII в. (или в первой половине XIII в.) в Фергане появился еще один памятник дидактической литературы под названием «Хибат ал-хакаик» («Подарок истин»). Об авторе сохранились весьма скудные сведения. Известно, что полное его имя было Ахмад ибн Махмуд из города Югнака (отсюда его прозвище — Югнаки), расположенного в окрестностях Самарканда. Поэт был слепым от рождения. Свой труд он посвятил Дад-Сипахсалар-беку, по-видимому правителю города. Книга состояла из 14 глав, однако до нас дошли лишь семь.
Ахмад Югнаки начинает свое сочинение обычным для месневи восхвалением Аллаха, его пророка Мухаммада и четырех первых халифов. Затем он переходит к изложению причины, побудившей его написать эту поэму. Основная часть поэмы открывается разделом, посвященным прославлению знания и осуждению невежества. Во втором разделе говорится о вреде излишней болтливости и лжи. Далее следует раздел, посвященный теме бренности земного существования, непостоянства счастья и тщетности человеческих надежд. В последующих разделах Ахмад Югнаки рассуждает о пороке алчности, о щедрости и великодушии, призывает к терпению, ибо, по его словам, все проходит — и доброе, и злое. В заключение поэмы автор сетует на то, что настали плохие времена: нет больше добра, верности, «служение богу стало лицемерием», процветают «улицы кабаков», а храмы рушатся, и виноваты в этом люди, утратившие разницу между дозволенным и запретным (в соответствии с предписаниями Корана).
