Ластик поднес палец к кнопке звонка, но нажать не решился.
Неужели он сейчас наяву увидит элегантного брюнета с седыми висками – того самого, с портрета? Правда, там Эраст Петрович молодой, а в 1914 году ему уже… сколько? Он родился в 1856‑м, значит, целых 58 лет. Наверно, совсем седой.
Что же ему сказать‑то? Здравствуйте, я ваш правнук?
Нет, лучше ничего не говорить, а сразу протянуть письмо. Надо думать, мистер Ван Дорн там всё что нужно объясняет.
Ластик сунул руку за пазуху. Похолодел.
Конверта с бумагами не было! То ли вывалился по дороге, то ли, что вероятней, вытащили хитровские ловкачи – подумали, деньги.
Беда!
Что делать?
Попробовать объяснить самому? Но разве Эраст Петрович поверит мальчишке‑реалисту, несущему фантастическую чушь? Кто вообще в такое поверит! А в конверте были и факты, и доказательства… Ох! Там ведь еще было имя и адрес генерала, у которого хранится Яблоко!
Ничего не попишешь, придется возвращаться к профессору. Пусть приготовит новый конверт. До чего же стыдно! Паршивый из Ластика получился фон Дорн…
Он понуро развернулся, собираясь спуститься по ступенькам, но дверь вдруг взяла и отворилась.
На Ластика смотрел невысокий, крепко сбитый человек с раскосыми глазами. Коротко стриженные волосы, черные с проседью, торчали, как иголки у ежа.
– Сево тортишь перед дверью, марьтик реарист? – спросил азиат с мягким акцентом, черные глазки подозрительно сощурились. – Минуту тортишь, две тортишь, пять тортишь. Кто такой? Сево надо?
Это же японец Маса, верный помощник Эраста Петровича, догадался Ластик. Он «л» не выговаривает, как и половину остальных букв.
– Вы – Маса? – пролепетал Ластик.
– Кому Маса, а кому Масаир Мицуевич, – строго поправил японец и прищурился еще больше. – Чебя кто присырар?
Эх, была не была, решился Ластик. В конце концов, если не поверят, можно будет заявиться снова. Из будущего‑то? Да хоть тысячу раз.
– Мне бы Эраста Петровича Фандорина. Он дома?
Маса молчал, цепко разглядывая реалиста. Выражение лица постепенно смягчалось – кажется, мальчик ему чем‑то понравился.
– Господзина нету. Уехар.
Ластик не очень‑то и расстроился. Все равно за письмом возвращаться.
– Скоро вернется?
– Терез две недери.
Как через две недели?! Но это же… Это поздно! Камень уже украдут!
– Как через две недели?! – в голос закричал Ластик. – Но это же поздно! Ка… – Он поперхнулся. – Как его разыскать? Он мне очень‑очень нужен!
– Когда господзин уезяет одзин и дазе меня не берет, разыскачь его нерьзя. Совсем нерьзя, – покачал головой Маса и тяжко вздохнул. – Приходи терез две недери, марьтик реарист.
И закрыл дверь, уныло сверкнувшую медной табличкой.
Совсем караул
Обратно Ластик брел, не глядя по сторонам, и думал только об одном: это крах, полный крах. Должно быть, Эраст Петрович занят каким‑нибудь важным расследованием, до того секретным, что даже верного помощника с собой не взял.
Как это некстати! Без великого сыщика Райское Яблоко добыть не удастся. Значит, с 1914 годом ничего не выходит. Неужто профессор заставит отправиться во времена Ивана Грозного, да еще через могилу? Бр‑р‑р…
Весь во власти печальных мыслей, Ластик сам не заметил, как вышел на Маросейку. Перебежал на другую сторону, благо никакого светофора на перекрестке не было, и собирался нырнуть в переулок, как вдруг услышал, совсем близко, визгливый крик:
– Вор! Держи вора! Сударь, он у вас часы вытащил!
Пузатый господин в белом полотняном пиджаке обернулся, захлопал себя по карманам.
А кричал другой – долговязый, в темно‑синей форме без погон и фуражке с кокардой (чиновник, догадался Ластик).
Чиновник показывал пальцем на мальчишку, топтавшегося подле толстяка. Это был смуглолицый, кудрявый паренек в красной рубашке из переливчатого шелка. Он запросто мог бы убежать, но вместо этого скорчил плаксивую физиономию и закрестился:
– Брешете, дяденька! Не брал я, вот те крест святой!
– Нету часов! – ахнул пузатый. – Золотых! С боем! «Павел Буре»! Держи его!
И крепко схватил черноволосого мальчишку за ворот.
– Не брал я! – надрывался тот. – Как можно – чужое брать!
– Да они у него в кулаке зажаты! – показал синий. – Я видел!
Вокруг собралась кучка зевак, но почти сразу же и рассосалась. Похоже, поимка воришки здесь была делом обычным и неинтересным. А Ластик задержался – он такое раньше только в кино видал.
Предполагаемый карманник разжал кулак – в нем ничего не было. Показал второй – тоже пусто.
– Но… Но я собственными глазами видел! – растерялся чиновник. – Клянусь вам!
Толстяк заозирался по сторонам, крикнул:
– Полиция! Полиция! Вот черти, когда надо – не дозовешься.
Но это он ошибся. От церкви, придерживая саблю, бежал милиционер, то есть городовой. Не тот, которого Ластик видел во дворе своего дома, – другой.
Пострадавший и свидетель, перебивая друг друга, принялись излагать, как было дело. Мальчишка помалкивал – только всхлипывал и размазывал по лицу слезы.
Ластику стало его жалко. Может, синий ошибся?
– Обыскать его, мерзавца! – потребовал владелец часов. – Запрятал куда‑нибудь.
Городовой кивнул:
– Это мы мигом!
И взялся за дело.
Присел на корточки, принялся ощупывать паренька.
Тот бубнил, давясь рыданиями:
– Грех вам, господа, сироту обижать.
Слезы из его глаз лились прямо ручьем.
Страдалец встретился с Ластиком взглядом и вдруг отчебучил: оскалил зубы, между которыми блеснул кончик золотой цепочки, да еще подмигнул, но слезы при этом течь не перестали.
– Нету, господа, – объявил городовой. – У меня рука хваткая. Были бы – сыскал бы.
– В участок его. Тряхнуть как следует, – потребовал толстяк.
И чиновник тоже не унимался:
– Я, слава богу, в здравом уме и на зрение не жалуюсь. Может, он за щеку сунул?
– А ну, разинь рот! – велел мальчишке полицейский.
Сам раздвинул ему губы, полез своими толстыми пальцами. Всё, пропал, подумал Ластик, морщась.
– И во рту нету. – Городовой развел руками. – Прощения прошу, господа, но, похоже, обмишурились вы. В участок сопроводить не могу, потому против закону. За отсутствием присутствия покраденного предмета.
Взял под козырек и воришку выпустил. Тот, не дожидаясь конца препирательств, дунул за угол Петроверигского переулка. И только теперь, глядя в спину убегающему, Ластик сообразил. Цыганенок! Красная рубашка! Кудлатый! Уж не за этого ли жулика принял его дворник Рашид?
Бросился следом за ловкачом. Во‑первых, через Петроверигский тоже можно было попасть к Солянке. А во‑вторых, любопытно – куда ж он часы‑то дел?
В переулке мальчишки не было. Как это он взял да исчез?
Ластик растерянно прошел несколько шагов, и вдруг из‑за водосточной трубы навстречу ему выскочила фигурка в красной рубашке.
– Ты чего за мной ушился?
Черные глаза смотрели угрожающе. Парнишка оказался одного с Ластиком роста, но, пожалуй, года на два постарше.
– Ты куда часы дел? – шепотом спросил Ластик и оглянулся. – Они ж у тебя во рту были!
– Сглотил, – могильным голосом ответил мальчишка. – Теперя вот помираю. Все кишки цепкой перемотало. Слышь, как из брюха тикает? Прощай, белый свет. Прощайте, люди добрые. Не поминайте лихом бедного сиротку. Ой, ой!
Согнулся пополам, жалостно застонал.
– Врача надо! – вскинулся Ластик. – «Скорую помощь» или как она тут у вас называется! Я сейчас!
Повернулся бежать на Маросейку, но воришка схватил его за рукав.
– Куды, скаженный? Глянь, чего покажу.
Он засунул себе пальцы в рот – глубоко, по самое запястье. Вытащил – между большим и указательным была зажата цепочка. Потянул – и между зубов появилась золотая луковица, влажно заблестела на солнце.
– Правда проглотил! – ахнул Ластик.
– Это что. Я, если надо, могу полшпаги проглотить, – похвастался трюкач, вынув часы изо рта. Протянул пятерню. – Поручкаемся? Петух.
Когда Ластик понял, что мальчик так знакомится и что Петух – это его кличка, то ответил на рукопожатие и улыбнулся:
– А я Эраст.
– Ух ты, на кой у тя железки во рту? – уставился на брэкеты Петух.
– Это чтобы зубы выпрямились.
– А‑а. Слышь, Эраст‑грош‑подаст, у тя звон есть?
– Что?
– Ну, деньги есть? С утра не жрамши, пузо подвело.
Такому только покажи золотую монету, подумал Ластик и помотал головой.
– Беда, – вздохнул Петух, садясь на корточки и обтирая мокрые часы об штанину. – Я коли перед атандой не пожру, в нутре урчит – жуть до чего громко. Чертяка мне за это ухи дерет. А паллукич магар еще когда отдаст.
В этой реплике Ластик не понял ничего. То есть совсем.
Пользуясь тем, что воришка занят разглядыванием добычи, открыл унибук и зашептал в него.
На слово «атанда» компьютер отреагировал тремя вопросительными знаками, на «паллукича» тоже. Только про «магар» сообщил:
МАГАР – на воровском жаргоне конца 19 – начала 20 века «добыча, доля в добыче».
– Ты чё это шепчешь? – подозрительно спросил Петух. – Чё у тя там, в книжке? А ну покажь.
Ластик перелистнул страницу, показал:
– Да ничего, просто учебник. А кто это – пал‑лукич?
– Пал Лукич. Пес лягавый, что меня шмонал. Чай не за христа‑ради отпускает. Я ему хабар, – (Петух показал на часы), – он мне магар. Жадный только, сволочь. Мало дает.
Он всё не сводил глаз с учебника.
– Хорошая книжка. Не драная. Слышь, Эраст‑ушаст, толкнем ее, а?
– В каком смысле?
На всякий случай Ластик спрятал унибук за спину.
– Ну, на толкучку снесем. Я человека знаю, он полтинник даст. Да хоть бы двугривенный. Пирогов с требухой потрескаем, кваску попьем. Я вижу, ты парень свой, хоть и гимназер.
Тут Ластик и вовсе насторожился.
– Я не гимназист, я реалист. А без учебника мне нельзя.
Петух презрительно сплюнул:
– Реалист – в брюхе глист. Эх ты, жадюга кривозубый.
И вдруг щелкнул Ластика по носу, да так больно, что в глазах потемнело. А подлый воришка выдернул из руки ошеломленного собеседника книгу и пустился наутек – обратно, в сторону Маросейки.
– Стой, гад! Отдай! – закричал Ластик.
Кинулся вдогонку, утирая рукавом сочащуюся из носа кровь.
Внезапно Петух и вправду остановился. Наверно, сообразил, что на Маросейке скорее всего еще стоят те двое, толстяк и чиновник. Новый скандал ему ни к чему.
Обманщик вынул из кармана какой‑то блестящий шарик, с размаху швырнул его себе под ноги. Полыхнула вспышка – такая яркая, что Ластик зажмурился. А когда снова открыл глаза, увидел лишь густое облако ярко‑розового дыма. Петуха не было.
Что за чудеса! Ластик вспомнил, как городовой тогда во дворе кричал: «Ништо, теперь под землю не провалится!» А Петух и вправду – взял да исчез.
Приехали… Мало того, что Эраста Петровича нет, так еще унибук пропал.
Это уж совсем караул.
Любимцы публики
Все же выбежал на Маросейку. Синего чиновника и господина в белом пиджаке не было, а вот Петух, оказывается, ни под какую землю не провалился – впереди мелькала красная рубашка, быстро перемещаясь в сторону Политехнического.
Ластик бросился следом.
Угнаться за Петухом, ловко рассекавшим негустую толпу, оказалось непросто. Не отстать бы, и то хорошо.
Воришка оглянулся, заметил погоню и припустил с удвоенной скоростью. Ластик стиснул зубы, соскочил на мостовую, чтоб не мешали прохожие. Упускать унибук было никак нельзя.
Вот и площадь, где Политехнический музей, сквер и памятник героям Плевны. Музей и памятник были на месте, сквер тоже, но за ним, до самой Солянки, раскинулся рынок – обширное пространство, сплошь забитое прилавками, навесами и маленькими палатками, над которыми возвышался огромный полосатый шатер. А напротив, заслоняя Китай‑город, высилась зубчатая крепостная стена.
Однако разглядывать пейзаж было некогда. Красная рубашка ввинтилась в торговые ряды, и теперь уследить за ней стало еще трудней.
Еще минута, и Ластик потерял бы вора из виду, но, по счастью, Петух не попытался затеряться в рыночной толкучке. Он повернул к шатру, со всех сторон украшенному разноцветными флажками, прошмыгнул мимо бородатого привратника в красной с золотом ливрее и исчез внутри.
Над входом помигивала лампочками гигантская вывеска ЦИРКЪ‑ШАПИТО. Что такое «шапито», Ластик не знал, а заглянуть за справкой было некогда. Да и некуда.
Он тоже хотел с разбега пронестись мимо нарядного служителя, но не вышло. Бородач ухватил реалиста за ворот гимнастерки.
– Куда? Представленье уже началось.
Изнутри и в самом деле доносилась веселая, разухабистая музыка. Дудели трубы, грохотал барабан, донесся чей‑то зычный голос, и сразу был заглушён шумными аплодисментами.
– Пустите! – закричал Ластик. – Я куплю билет! У меня деньги есть! Только скорей, пожалуйста!
– Местов нет. Аншлаг. Если желаете билетик на завтра – пожалуйте в кассу.
Но Ластик уже достал из‑за пряжки заветный полуимпериал.
– Вот. Сдачи не нужно. Ну пожалуйста!
– Давай. – Швейцар, оглянувшись по сторонам, цапнул монету. – Только местов правда нет. Где‑нигде приткнись.
А Ластику и не надо было «местов».
Влетев в шатер, он лишь мельком взглянул на арену – не до нее было.
Там, посреди круглой, посыпанной желтым песком площадки, сидел тощий‑претощий лев, все ребра видно, и разевал пасть, а длинноусый дрессировщик изображал, что ужасно боится совать в нее голову: вытирал платком лоб, крестился, молитвенно складывал ладони. Зал напряженно следил за усатым, Ластик же следил за залом – не покажется ли где красная рубашка.
Не так‑то просто здесь было что‑либо разглядеть. Народу битком, освещение в зале тусклое, и лишь сцена залита ярким светом.
Ударила нервная барабанная дробь. Ряды ахнули.
Оглянувшись, Ластик увидел, что дрессировщик влез в львиную пасть по самые плечи и для пущего драматизма дрыгает ногой, как бы от ужаса. Лев тоскливо смотрел в потолок и помаргивал.
Ударил туш. Грянули аплодисменты. Ластик, мелко переступая, двинулся вкруговую. Где‑то здесь он, гад. Некуда ему было отсюда деться.
На арену вышел статный мужчина в красном фраке. Взмахнул рукой – и оркестр умолк, рукоплесканья стихли.
– Любимцы публики, непревзойденные клоуны Тим и Том!
Уже ползала обошел Ластик, а кудлатой головы все не было. Может, на пол сполз, затаился?
– Здравствуй, Тим! – донесся с арены ненатурально писклявый голос.
Это говорил маленький клоун с рыжими, торчащими во все стороны волосами. Его намалеванный алой краской рот улыбался до самых ушей.
– Здравствуй, Том, – откликнулся второй, неимоверно длинный и костлявый. Рот у него был такой же огромный, только углы загнуты книзу. – У‑у‑у!
Из глаз худого брызнули две струйки. Публика так и покатилась со смеху.
– Что ты плачешь? – спросил веселый Том.
– У меня померла теща. У‑у‑у!
Снова взрыв смеха.
– Ай‑я‑яй. Но ведь она была богата. Должно быть, оставила тебя с наследством.
– Да‑а‑а, – кивнул Тим и заревел еще горше.
Зал слегка притих, только один кто‑то громко гыгыкнул, предвкушая шутку.
– С большим? – допытывался Том.
– С о‑очень большим. Вот с таким.
Тим взял себя за красный картонный нос и оттянул его на добрых полметра.
Оглушительный хохот в зале.
Кто‑то втолковывал тупому соседу, заикаясь от смеха:
– Это т‑теща его с носом оставила, понял?
Ну и юмор, покачал головой Ластик. У нас по телевизору и то смешней.
И не стал дальше слушать, хотя клоуны продолжали нести какую‑то белиберду и публика радостно смеялась.
Чем дольше затягивались поиски, тем муторней делалось на душе. Как показаться на глаза профессору? Ведь если вернуться без унибука, пиши пропало. Он навсегда сгинет в Несбывшемся, как бейсболка.
Снова ударили барабаны, грянул оркестр, и крикун в красном фраке объявил такое, что Ластик обмер:
– Великий маг и чародей! Любимый ученик всемирно известного искейписта Гарри Гудини! Синьор Дьяболо Дьяболини! Ассистирует итальянский мальчик Пьетро! Па‑а‑прашу аплодисменты!
Зрители громко захлопали, а Ластик был вынужден схватиться обеими руками за спинку кресла – так задрожали колени.
Неспешной пружинистой походкой на арену вышел высокий мужчина с матово‑белым лицом, с которым эффектно контрастировали подкрученные черные усы и остроконечная бородка. Великий маг и чародей был сплошь в черном: трико, цилиндр, перчатки, широкий плащ до земли. Но вот Дьяболо Дьяболини элегантно взмахнул рукой, приветствуя публику, плащ распахнулся, и стало видно, что изнутри он ярко‑алый.
Тот самый! Ластик не мог опомниться. Тот самый итальянец, что похитил Райское Яблоко!
Но главное потрясение было еще впереди.
Взгляд Ластика наконец упал на мальчика‑ассистента, скромно державшегося подле самых кулис.
Несмотря на черный с блестками костюмчик, несмотря на берет с пером, ошибиться было невозможно. Эти пронырливые глаза, эта смуглая физиономия!
«Итальянским мальчиком Пьетро» оказался подлый ворюга и вероломный обманщик по кличке Петух.
