Лекции.Орг
 

Категории:


Нейроглия (или проще глия, глиальные клетки): Структурная и функциональная единица нервной ткани и он состоит из тела...


Архитектурное бюро: Доминантами формообразования служат здесь в равной мере как контекст...


Построение спирали Архимеда: Спираль Архимеда- плоская кривая линия, которую описывает точка, движущаяся равномерно вращающемуся радиусу...

Глава 34 КОНЕЦ ЛОРДА НОРТКЛИФФА



В течение трех лет после мировой конференции 1919 года приходилось находить поводы, чтобы продолжать держать британскую армию в Палестине, якобы для выполнения почетной миссии, фактически же для прикрытия дела, носившего характер геноцида. Эта весьма нелегкая проблема была успешно разрешена. Официальные документы раскрывают внушительную картину тайных манипуляций правительств великих держав с весьма гнусными целями: метод оказания “непреодолимого давления на международную политику” непрестанно совершенствовался на практике. После того, как Версальская конференция утвердила сионистские претензии на Палестину (списав тем самым со счета эмансипированных западных евреев, от имени которых пытался возражать Сильвен Леви), следующим шагом было расчленение Турецкой империи странами-победительницами на конференции в Сан Ремо в 1920 году. Эта конференция использовала хитроумный трюк, придуманный Вейцманом еще в 1915 году, предоставив Великобритании “мандат” на управление Палестиной. Протесты против этого предприятия заявлялись с самого начала и становились все громче, поскольку его истинный характер становился все более явным, но Бальфур заверил Вейцмана, что эти протесты “считаются не имеющими значения и разумеется не повлияют на уже окончательно принятые политические решения”.

Здесь перед нами снова одно из тех загадочных заявлений, столь часто повторявшихся впоследствии, что в одном только данном вопросе политика не должна быть, не может быть и никогда не будет изменена, причем национальные интересы, честь страны и все прочие соображения объявлялись не имеющими значения. Нам неизвестен ни один другой случай в истории, когда бы возможно было установить незыблемый принцип высшей государственной политики без учета собственных национальных интересов и консультации общественного мнения в какой-либо стадии данного вопроса. Ллойд Джордж был в Сан Ремо главным образом обеспокоен, как бы “мороз” мирного времени не хватил раньше срока, поставив под угрозу достижение поставленных тайных целей, сказав Вейцману: “Вам нельзя терять времени. Сегодня весь мир — как Балтийское море накануне замерзания. Пока еще оно в движении, но как только оно замерзнет, Вам придется биться головой об лед в ожидании второй оттепели”. Правильнее было бы сказать “второй войны”, и вероятно именно это Ллойд Джордж и имел в виду, говоря об “оттепели”. Неудивительно, что конференция в Сан Ремо “подтвердила декларацию Бальфура и решение предоставить мандат Великобритании”. После этого сионистам оставался только один шаг к достижению своей цели: Лиге Наций нужно было изобрести систему упомянутых “мандатов”, наделить себя правом давать их другим, и затем “ратифицировать” британский мандат.

Это и произошло, как будет показано, в 1922 г., но в течение трех лет протесты против этой сделки заявлялись всеми без исключения ответственными инстанциями или национальными группами, непосредственно ей затронутыми. Три силы всячески ее поддерживали: руководящие русские сионисты, “филосемиты” на высших постах, которых так “ненавидели”, используя их, Хаим Вейцман, и те самые сентиментальные либералы, которые были столь язвительно охарактеризованы в “Протоколах”. Против сделки ополчились авторитет и опыт в столь превосходящей силе, что будь этот вопрос иного характера, чем тот, которому тайно обязались служить наши “администраторы”, он потерпел бы неизбежное поражение. Протесты были столь многочисленными, что мы перечислим их, прежде чем последовательно изложить их содержание. Протестовали: 1) палестинские арабы; 2) палестинские евреи; 3) главный сионистский лидер Америки, а также евреи-антисионисты Америки и Англии; 4) британские граждане и военные власти в Палестине; 5) британские и американские комиссии обследования; 6) значительная часть прессы, тогда еще свободная от закулисного контроля.

1) Арабам было с самого начала ясно, что их ожидает, поскольку содержание Торы не было для них секретом. Хаим Вейцман заявил на мирной конференции: “Наш мандат — Библия”, арабы же хорошо помнили “еврейского Бога” и его обещания погрома и вознаграждения: “Когда введет тебя Господь, Бог твой в землю, в которую ты идешь, чтобы овладеть ею, и изгонит от лица твоего многочисленные народы..., семь народов, которые многочисленнее и сильнее тебя; и предаст их тебе Господь, Бог твой, и поразишь их: тогда предай их заклятию и не вступай с ними в союз и не щади их” (Второзаконие VII, 1–2). Другими словами, сионизм и его поддержка Западом означали для арабов их уничтожение согласно предписанию “закона” двухтысячепятисотлетней давности, а последующие события 1948 года доказали реальность этой угрозы. В 1945 году король Ибн Сауд сказал президенту Рузвельту, что “вам пришлось с помощью двух мировых войн научиться тому, что мы знаем уже две тысячи лет”, а в 1948 г. намерение дословно исполнить цитированное выше “предписание” было доказано действиями. Любопытно, что до этих событий даже евреи-антисионисты не могли представить себе, что действительно имелось в виду его дословное исполнение. В 1933 году известный еврейский деятель, Бернард Дж. Браун, справедливо указав на цитированный выше отрывок из Второзакония, как на причину арабских опасений, добавил однако, что “конечно, некультурные арабы не понимают, что современный еврей не принимает Библию буквально и не может быть столь жестоким по отношению к другим людям, но они подозревают, что если евреи основывают свои претензии на Палестину на исторических правах на эту землю, то они могут делать это только на основании Библии, арабы же толкуют ее буквально”. Мистеру Брауну в Чикаго явно не было ничего известно о хазарах.

В 1920 году арабов не обмануло публичное обязательство Бальфура (в его декларации), что их “гражданские и религиозные права” будут обеспечены. Не поверили они и публичному обязательству президента Вильсона (в его знаменитых 14 пунктах), что им будет обеспечена “несомненная безопасность” и “абсолютно независимая возможность автономного развития”. Если они и не знали точно, то они во всяком случае подозревали, что Бальфур, Ллойд Джордж и Вильсон втайне обещали сионистам всю Палестину. Зная Тору, они столь же мало поверили публичному выступлению Уинстона Черчилля в 1922 году, который, будучи тогда министром колоний, заявил: “Были сделаны безответственные заявления о намерении создать чисто еврейскую Палестину. Было даже сказано, что Палестина станет столь же еврейской, как Англия — английская (прямой упрек Вейцману). Правительство Его Величества считает все такие намерения немыслимыми и не ставит себе подобных целей. Оно никогда не имело в виду, чтобы арабские население, язык и культура в Палестине исчезли или перешли под чужое господство” (во время Второй мировой войны, сначала как премьер-министр, а затем как лидер оппозиции, Черчилль, тем не менее, поддерживал то, против чего он выступал раньше).

2) Местные еврейские общины в Палестине (чьим мнением никто не интересовался в продолжение всех этих событий) всегда были ярыми противниками сионизма. Вейцман был почти единственным среди сионистов и связанных с ними западных политиков, кто имел некоторое представление об этих настоящих палестинских евреях, раз или два коротко посетив Палестину: по его словам, большинство его сионистских коллег из России не имели о них ни малейшего представления”. В эти годы (1916–1922) сионистские лидеры с удивлением впервые узнали, что палестинские евреи считают их “язычниками, нечестивыми, бессердечными и злонамеренными невеждами”. Разумеется, Вейцман заботился исключительно об их благе (не спрашивая, однако, их мнения): “мы всего лишь хотели сделать их жизнь немного более современной и удобной”; однако, он “пришел в ужас обнаружив, сколь чуждыми мы для них остались”. Он дисквалифицирует их, как отсталых чудаков, засыпавших еврейские организации в Америке назойливыми жалобами на сионистов, причем “добрых 90 процентов” их писем были резко враждебными. Любопытно также, что о содержании этих писем Вейцман узнал от британского цензора, который, нарушив свой долг, показал их ему. Политиками в Париже и Сан Ремо эти протесты населения Палестины, как еврейского, так и арабского, попросту игнорировались.

3) В 1919 году уже упоминавшийся нами Луис Брандейс посетил ту территорию, которая в течение 20 лет была объектом его “возродившегося” интереса к иудаизму. Непосредственное знакомство с дотоле неизвестной страной жестоко его разочаровало, и он пришел к заключению, что “поощрять иммиграцию было бы ошибкой”. По его мнению, Всемирную сионистскую организацию нужно было, если не распустить вообще, то сильно сократить, а ее будущую деятельность ограничить более скромной целью создания “еврейского очага” с помощью сионистских организаций в разных странах. Фактически это привело бы к созданию еврейского культурного центра в Палестине, состоящего разве что из университета, академий и несколько более многочисленных сельскохозяйственных поселений с возможностями для иммиграции небольшого количества евреев, которые действительно пожелали бы переселиться в “страну предков”.

Это означало отказ от концепции отдельной еврейской национальности, символизируемой еврейским государством, и было, следовательно, изменой сионизму. По словам Вейцмана, это было возрождением старой пропасти между “востоком” и “западом”, между “Ostjuden” и эмансипированными западными евреями, между “Вашингтоном” и “Пинском” (намек на Пинскера, автора Неоднократно цитированной нами фразы о “непреодолимом давлении на международную политику”, здесь далеко не случаен). Местечковые сионисты справились с Брандейсом так же легко, как и с Герцлем в 1903–4 гг. Брандейс выступил с вышеупомянутым предложением на Кливлендском съезде американских сионистов в 1921 г. Вейцман, выступил против этого предложения, настаивая на создании “национального фонда” (другими словами, самозванное правительство еврейской нации собиралось облагать обязательным десятинным налогом всех членов сионистской организации), а также национального бюджета”. Слабость позиции Брандейса заключалась в том же, в чем состояла и слабость Герцля в 1903 г.: правительства западных держав были уже связаны обязательствами по отношению к сионистам из России. Съезд, если он вообще был кем-то избран, представлял не более, чем одну десятую американских евреев; как и следовало ожидать, он поддержал доктора Вейцмана, а доктор Брандейс потерпел поражение.

4) В Палестине британские военные и гражданские власти стояли перед навязанной им непосильной и заведомо безнадежной задачей. Их опыт в управлении колониальными территориями был несравним с опытом администраторов других стран, и как этот опыт, так и их собственный инстинкт предупреждали их об опасности палестинского предприятия. Они знали, как нужно управлять страной на благо ее населения, и обладали в этой области практическим опытом. Для них было ясно, что ни одной территорией невозможно хорошо управлять, ни даже просто поддерживать в ней порядок и спокойствие, если ее наводнят чуждые ей иммигранты, а местное население будет принуждено это терпеть. Их протесты также посыпались в Лондон, но они игнорировались до самого конца, тридцать лет спустя. Что касается арабов, то им горькая истина была ясна с самого начала, и они уже с 1920 г. стали оказывать ожесточенное сопротивление в форме бунтов, восстаний и т.п.; это сопротивление никогда не прекращалось и явно не прекратится, пока причиненная им несправедливость не будет исправлена, или пока все они не окажутся в положении постоянных пленников за колючей проволокой и под вооруженной охраной.

5) Поскольку “ведущие политики” (каких любил характеризовать Вейцман) в Лондоне и Вашингтоне любой ценой решили водворить сионистов в Палестине, несмотря ни на какие протесты, мнения и советы, историку до сих пор остается непонятным, с какой целью президент Вильсон и премьер Ллойд Джордж посылали комиссии для обследования проданной ими по дешевке страны. Если они ожидали от них ободряющих сообщений (вроде совета сэра Генри Вильсона о “распутице” в 1918 году на западном фронте), то им пришлось разочароваться, поскольку все обследователи лишь подтверждали то, что говорили о положении на местах арабы, местные евреи и служившие там англичане. Посланная президентом Вильсоном в 1919 году “комиссия Кинг-Крейна” констатировала, что практически сионисты намерены лишить собственности и права владения ею всех нееврейских жителей Палестины”, добавив разъяснение: “путем всех форм скупки”; более опытные в деле британские офицеры указали этой комиссии, что “проведение сионистской программы может быть осуществлено только силой оружия”. Посланная Ллойд Джорджем в 1921 г. “комиссия Хэйкрафта” доложила, что настоящая причина начавшихся тогда в Палестине беспорядков кроется в обоснованном опасении арабов, что сионисты намерены господствовать в стране.

6) Однако больше всего сионистским амбициям мешали сообщения печати о том, что происходило в Палестине, и критические по отношению к сионизму редакционные комментарии. До войны 1914–1918 гг. американскому и британскому правительствам, прежде чем пойти на рискованные предприятия, всегда приходилось считаться с общественным мнением, черпавшим информацию из объективных сообщений печати. Разложение печати (предсказанное, как мы помним, “Протоколами”) началось с введения цензуры во время Первой мировой войны; усиление закулисных влияний было нами показано на примерах полковника Репингтона, Гвинна и Роберта Вильтона в 1917–1918 гг.; опытным корреспондентам приходилось уходить в отставку или начинать писать книги, потому что их репортажи игнорировались, пропадали или просто не печатались; редактор, печатавший правдивое сообщение без предварительного разрешения цензуры, рисковал судебным преследованием.

В 1919–1922 гг. военная цензура, естественно, кончилась, и газеты в своем большинстве стали возвращаться к прежней практике правдивого репортажа и объективного комментирования сообщаемых фактов. Этим был восстановлен прежний контроль за правительственной политикой, который, если бы он мог продержаться, несомненно расстроил бы сионистские планы, осуществление которых в условиях общественного контроля было невозможно. В этот решающий момент, когда т.н. “мандат” еще не был “ратифицирован”, все будущее сионизма зависело от подавления им критической информации газет и их комментариев. Именно в этот период произошло событие, обеспечившее нужный результат. В силу его громадного влияния на будущее и его совершенно исключительного характера, это событие (на которое указывает название данной главы) заслуживает подробного описания.

На этой стадии развития событий, положение дел в Англии имело для заговорщиков (напомним, что как Вейцман, так и Хауз сами употребляли это слово) первостепенное значение, и именно в Англии на их пути стоял энергичный Нортклифф, пользовавшийся исключительным влиянием. До получения титула он был известен, как Альфред Хармсворт, солидный мужчина, с наполеоновской челкой на лбу, владелец двух весьма популярных ежедневных газет, многих журналов и других периодических изданий, а кроме того главный совладелец самой влиятельной газеты в мире, лондонского “Таймса”. Благодаря этому он обладал возможностью ежедневно непосредственно обращаться к миллионам людей и, хотя он был также и незаурядным коммерсантом, но прежде всего он был по своему характеру идеалом редактора, отважным и настойчивым патриотом. В том, что он начинал или защищал, он мог быть прав или неправ, но он был независим и неподкупен. До некоторой степени он напоминал американцев Рандольфа Херста и полковника Роберта Мак Кормика, другими словами он готов был сделать многое для роста тиража своих газет, но только в пределах приличия и национальных интересов, никогда не опускаясь до богохульства, порнографии, клеветы или подстрекательства. Его нельзя было запугать, и он был большой силой в стране.

Лорд Нортклифф дважды показал себя противником сионистского заговора. В 1920 г. по его почину “Таймс” напечатал уже упоминавшуюся нами статью о “Протоколах”. Она была озаглавлена “Тревожная брошюра о еврейской опасности, требующая детального расследования”, и кончалась словами: “Весьма желательно беспристрастное расследование этих т.н. документов и истории их появления... Мы не можем пройти мимо этого дела без расследования и оставить влияние такого документа без контроля”. В 1922 году лорд Нортклифф посетил Палестину в сопровождении журналиста Джеффриса (позже написавшего книгу “Палестина и ее действительность”, до сих пор являющуюся классическим источником информации о том времени). Это было совместным предприятием совершенно иного рода, чем прежние труды редакторов “Таймса” и “Манчестер Гардиан”, писавших статьи о Палестине, не выезжая из Лондона советуясь с сионистским главарем Вейцманом. Лорд Нортклифф пришел на месте к тем же выводам, что и все другие беспристрастные наблюдатели: “Мне кажется, что мы недостаточно продумали вопрос, обещав Палестину как очаг для евреев, несмотря на то, что 700.000 мусульманских арабов живут там и владеют этой страной... Среди здешних евреев, по-видимому, господствовало мнение, что вся Англия предана делу сионизма и полна энтузиазма в желании помочь им; я сказал им, что это вовсе не так, и что им надо остерегаться истощать терпение нашего народа тайным ввозом оружия для борьбы с 700.000 арабов... Палестине грозят серьезные беспорядки... евреям здесь не говорят правду, но они услышали ее от меня”.

Сказав правду, лорд Нортклифф совершил второй смертный грех: уже ранее он заглянул в запретную комнату, потребовав расследовать происхождение “Протоколов”. Более того, он смог опубликовать эту разоблачительную документацию в своих массовых органах с громадным тиражом, став опасным для заговорщиков человеком. Немедленно перед ним встало препятствие в лице Викхэма Стида, главного редактора “Таймса”, преданность которого делу сионизма была особо отмечена Вейцманом. Ахиллесовой пятой лорда Нортклиффа в этой борьбе было то, что ему хотелось напечатать правду о Палестине в “Таймсе”, хотя он не был единственным владельцем газеты, будучи лишь главным ее совладельцем. В результате, принадлежавшие ему газеты опубликовали его серию статей о Палестине, но “Таймс” напечатать их отказался. Викхэм Стид, хотя он неоднократно распространялся в прошлом о судьбах Палестины, отказался туда поехать, как и предоставить страницы газеты антисионистской аргументации. Эти факты и все последующее описано (опять таки с неожиданной откровенностью) в “Официальной истории Таймса”, изданной в 1952 году. В ней сообщается, что Викхэм Стид “уклонился от поездки в Палестину, когда лорд Нортклифф предложил ему туда поехать; в ней также отмечено “бездействие” Викхэма Стида в ответ на телеграфную просьбу лорда Нортклиффа поместить “передовую статью с критикой позиции Бальфура по отношению к сионизму”. В последующем изложении читателю следует обратить особое внимание на даты.

Статья о “Протоколах” была напечатана в “Таймсе” в мае 1920 года. В начале 1922 года лорд Нортклифф посетил Палестину, написав ряд упомянутых статей. После того, как его требование опубликовать их было игнорировано редактором “Таймса”, он выехал 26 февраля 1922 года обратно в Европу. Возмущенный самовольным поведением редактора, Нортклифф выступил с резкой критикой его действий на редакционной конференции 2 марта 1922 года. Нортклифф потребовал, чтобы Стид ушел в отставку, и был немало удивлен, что несмотря на такую критику, Стид остался на своем посту. Мало того, вместо того, чтобы уйти в отставку, Стид решил “заручиться советом юристов по вопросу, какая провокация достаточна с его стороны, чтобы быть незаконно уволенным”. Для этого он обратился к личному юрисконсульту самого лорда Нортклиффа (7 марта 1922 г.), который информировал его, что Нортклифф “помешан”, “неспособен к ведению дел” и, судя по его виду, “проживет недолго”, посоветовав редактору не покидать своего поста. Стид поехал в По, во Францию, где он встретился с Нортклиффом, и со своей стороны уведомил директора “Таймса” (31 марта 1922 г.), что лорд Нортклифф “сходит с ума”.

Диагноз “помешательства” исходил от редактора, которого Нортклифф хотел уволить, и поэтому важно знать мнение незаинтересованных лиц. 3 мая 1922 года Нортклифф присутствовал в Лондоне на прощальном обеде в честь уходившего на пенсию редактора одной из больших газет и “был в превосходном состоянии”. 11 мая 1922 г. он произнес, “превосходную и убедительную речь” на собрании Имперского союза печати, и большинство тех, кто считал его ненормальным (!) убедились в своей ошибке. Несколько дней спустя Нортклифф телеграфно потребовал от управляющего “Таймсом” оформить увольнение редактора. Управляющий не увидел в этом требовании ничего “ненормального” и “не обнаружил никаких сомнений относительно здоровья Нортклиффа”. Другой директор, в то же время имевший с ним дело, также “считал, что он проживет по меньшей мере столь же долго, как и он сам” и “не заметил ничего необычного ни в поведении Нортклиффа, ни в его виде” (24мая 1922 г.). 8 июня 1922 г. лорд Нортклифф попросил из Булони Викхэма Стида встретиться с ним в Париже; встреча состоялась 11 июня и Нортклифф сообщил Стиду, что он намерен взять руководство газеты в свои руки. 12 июня они выехали в Эвиан-ле-Вен, причем Стид скрытно посадил в поезд оставшегося неизвестным “врача”, сопровождавшего их до швейцарской границы. По прибытии в Швейцарию был приглашен также не названный по имени “блестящий французский невропатолог”, который в тот же вечер “засвидетельствовал помешательство” лорда Нортклиффа. На этом основании Викхэм Стид послал телеграфное распоряжение в “Таймс” не печатать ничего посылаемого Нортклиффом и не придавать значения ничему, что бы от него ни поступало; 13 июня 1922 года Стид уехал и никогда больше с тех пор с Нортклиффом не встречался.

18 июня 1922 г. Нортклифф вернулся в Лондон и был немедленно отстранен от всякого контроля над своими предприятиями и даже от связи с ними (в особенности с “Таймсом”, причем его телефон был отключен). Управляющий установил полицейский пост у входа в редакцию, чтобы не дать Нортклиффу войти в помещение. Согласно “Официальной Истории”, все это делалось на основании освидетельствования в чужой стране (Швейцарии) неизвестным по имени (французским) врачем. 14 августа 1922 г. лорд Нортклифф скончался в возрасте 57 лет, причем причиной смерти был установлен язвенный эндокардит. После панихиды в Вестминстерском аббатстве он был похоронен в присутствии большой траурной толпы журналистов и издателей. Такова история, почерпнутая нами из официальной публикации. В то время она была известна только очень узкому кругу лиц; в “Официальной истории Таймса” все это было напечатано лишь 30 лет спустя, но будь оно опубликовано в 1922 году, наверняка появилось бы много недоуменных вопросов. Вряд ли можно привести другой пример, когда влиятельный и богатый человек был бы устранен подобным образом, в особенности при столь загадочных обстоятельствах.

Автор этих строк теперь впервые приступает к повествованию в качестве непосредственного свидетеля происходивших событий. В 1914–18 гг. он был одним из миллионов ни о чем не подозревавших участников войны, начав понимать ее истинный смысл лишь иного позже. В 1922 году он на время оказался внутри узкого круга описанных здесь событий, хотя и не принадлежал к нему; автор видит себя с глазу на глаз с (якобы умиравшим) лордом Нортклиффом, не имея понятия ни о сионизме, ни о Палестине, ни о “Протоколах”, ни о любом другом из того, против чего предостерегал Нортклифф. Свидетельство автора может представить некоторый интерес, хотя ему трудно судить самому о его ценности. В том самом 1922 г. автор был молодым человеком, вернувшимся с фронта, искавшим себе места под солнцем и поступившим для этого на службу в редакцию “Таймса”. Ему поручили сопровождать лорда Нортклиффа в Булонь в качестве секретаря в ту первую неделю июня 1922 г., когда Нортклифф собирался взять на себя редакторство газеты, уволив Викхэма Стида. Было сказано, что это весьма необычный человек, чьи указания должны немедленно выполняться. Вероятно поэтому все, что делал Нортклифф, казалось автору выражением этой необычной натуры, но у него не возникло ни малейших иных подозрений, хотя он имел с ним дело за неделю до того, как он был “освидетельствован” и фактически посажен под замок.

О всякого рода психических “ненормальностях” автор не имел тогда ни малейшего представления, а поэтому специалисты вероятно не придадут его свидетельству большого значения. Как бы то ни было, поведение Нортклиффа было именно таким, как его характеризовали люди, работавшие с ним в течение многих лет, за одним только исключением: лорд Нортклифф был убежден, что его жизнь в опасности и несколько раз говорил об этом автору, а именно о том, что его отравляют. Если это само по себе — сумасшествие, то тогда он был сумасшедшим; но в таком случае многие жертвы отравления также умерли от сумасшествия, а не от того, чем их напоили или накормили. Если же это было правдой, то тогда о ненормальности не могло быть речи. Было ясно, что у такого человека могли быть опасные враги, но о враждебности с какой-либо определенной стороны автор в то время не догадывался. Опасения за свою жизнь несомненно вселяли Нортклиффу подозрения в отношении окружающих, но и в этом случае, если у него для этого имелись основания, никаким сумасшествием это быть не могло. Все это легко могло бы быть проверено и установлено с полной достоверностью, если бы только такая проверка могла быть произведена при свете дня.

Автор — не судья происшедшему, и он может только засвидетельствовать, что он видел и думал в то время, будучи молодым человеком, знавшим об окружавшем его немногим больше, чем младенец знает о форме земного шара. По возвращении в Лондон его допрашивал о состоянии здоровья лорда Нортклиффа брат последнего, лорд Ротермир, и один из ближайших сотрудников Нортклиффа, сэр Джордж Саттон. Мысль о возможной ненормальности видимо уже была к тому времени им внушена (“освидетельствование” последовало вскоре за этим) и сказывалась в их вопросах, но и тогда у автора не возникло ни малейших подозрений в этом смысле, хотя он был одним из последних, видевших Нортклиффа до “обследования” и последовавшего за ним устранения его от дел. Это также осталось автору совершенно неизвестным, он не знал об этом ни в то время, ни еще много лет спустя, столь тайно все это было сделано. Хотя он прослужил в “Таймсе” 16 лет, он узнал о “сумасшествии” Нортклиффа и его “освидетельствовании” только 30 лет спустя, прочитав “Официальную Историю”. К этому времени, однако, автор уже сам увидел к каким последствиям повела история, непосвященным зрителем которой он был в свои тогдашние 27 лет.1

Так Нортклифф оказался за бортом, устраненный от руководства своими газетами в решающий период времени, предшествовавший ратификации в Лиге Наций “мандата”, который закрепил палестинскую сделку, предоставив нашему поколению расхлебывать ее последствия. Критическое обсуждение этой проблемы на страницах массовой печати с большим тиражом могло бы изменить весь ход событий. После смерти лорда Нортклиффа появление в “Таймсе” передовицы с критикой “позиции Бальфура по отношению к сионизму” стало уже невозможным. Начиная с этого времени, подчинение печати методами, описанными в “Протоколах”, становится все более явным, достигнув в настоящее время положения, при котором правдивый репортаж и беспристрастное комментирование всего связанного с еврейским вопросом давно уже канули в прошлое.

Лорд Нортклифф был отстранен от дел и фактически посажен под домашний арест 18 июня 1922 года. 24 июня в Лондоне собрался Совет Лиги Наций; не опасаясь более общественной критики на страницах газет, он снабдил Англию “мандатом”, разрешавшим ей оставаться в Палестине и водворять там сионистов с помощью оружия (мы описываем события, какими они оказались в конечном итоге; публике все это преподносилось в то время, разумеется, в совершенно ином виде). В этих условиях “ратификация мандата” была простой формальностью. Вся предварительная работа по составлению документа и обеспечению его утверждения, была проделана заранее министерскими чиновниками по указаниям Хаима Вейамана и им самим в министерских прихожих многих столиц мира. Члены “комиссии” полковника Хауза составили в свое время устав Лиги Наций; Вейцман, Брандейс, раввин Стефен Уайз и их сотрудники составили декларацию Бальфура; теперь предстояло составить третий документ первостепенной важности, к тому же такой, какого до тех пор не знала история. Вейцман не забывает почтить комплиментом тогдашнего британского министра иностранных дел, лорда Керзона, но особо отмечает, что “на нашей стороне нам была обеспечена ценная помощь г-на Вена Когана... одного из способнейших составителей законопроектов в Америке”. Другими словами, американский еврей (Коган сыграл важную роль в значительно более поздних стадиях этого процесса) составил документ, на основании которого “новый мировой порядок” стал диктовать британскую политику и решать использование британских войск и судьбы Палестины.

Роль лорда Керзона ограничивалась его стараниями смягчить условия “мандата”, и ему удалось добиться незначительных изменений, хотя в конечном счете они не сыграли существенной роли. Талантливый государственный деятель (но не политик) с внешностью, напоминавшей римских императоров, Керзон был “полностью лоялен к политике, принятой на основе декларации Бальфура” (Вейцман), хотя и было известно, что лично он вовсе не одобрял проекта, который ему по долгу службы приходилось проводить в жизнь (возможно, что это и было причиной того, что он не стал премьер-министром, для чего у него были все данные). Ему удалось вычеркнуть из проекта только одно слово. Господа Вейцман и Коган хотели начать проект словами: “Признавая исторические права евреев на Палестину...”, на что Керзон возразил: “С такой формулировкой я вижу Вейцмана приходящим ко мне каждый день с заявлением, что он имеет право делать в Палестине то одно, то другое, то третье! Я этого не могу допустить”. Так “исторические права” превратились в “исторические связи” — тоже обман, но меньшего калибра; лорд Керзон был человеком образованным и разумеется не верил, что хазары из России имели какие-либо исторические связи с Аравийским полуостровом.

Пока вырабатывался проект резолюции, доктор Вейцман отравился в очередное международное турне для обеспечения “нового международного порядка”, для чего ему нужно было, чтобы все члены Совета Лиги Наций проголосовали за “мандат”. Его первый визит был к итальянскому министру иностранных дел, некоему синьору Шанцеру, который сказал ему, что Ватикан очень обеспокоен судьбой зала Тайной Вечери в Иерусалиме под властью сионистов. В тоне, обычном для его единоверцев, когда они говорят о чужих святынях, Вейцман небрежно ответил: “Мои познания в церковной истории видимо недостаточны; я не ожидал, чтобы итальянцам была так важна зала Тайной Вечери”. В 1950 году сионисты открыли в нижнем этаже того же здания “Подвал Катастрофы” для еврейских паломников. Надпись у входа гласила: “Лицам со слабыми нервами вход воспрещен”. Главный раввин Южной Африки писал после осмотра подвала: “Здесь делается все, чтобы поощрять и развивать этот новый культ Сионской горы, создать суррогат Стены Плача и дать новый эмоциональный выход народным религиозным чувствам. Во всем этом есть что-то не-еврейское, относящееся скорее к суеверию, чем религиозному верованию... Я содрогаюсь при мысли о том, какое впечатление произведут эти совершенно недостоверные легенды (о чудесных исцелениях) на простых, благочестивых и суеверных евреев Йемена. Уж не собираются ли создать здесь еврейский Лурд? Надеюсь, что нет, но все это внушает опасения”.

Доктор Вейцман сумел успокоить синьора Шанцера и уехал с уверенностью в итальянской поддержке. Впоследствии это превратилось в рутину, и все “голосования” в Лиге Наций (а затем и в ООН) по важным вопросам подготовлялись заранее тем же методом предварительной обработки, закулисных встреч и уже знакомого нам “непреодолимого давления”. Продолжая свое турне, Вейцман прибыл в Берлине, где он встретился с известным министром Веймарской республики, евреем д-ром Вальтером Ратенау, настроенным непримиримо враждебно по адресу сионизма. Он “критиковал все попытки превратить германских евреев в инородное тело на песках Бранденбурга: это было все, что он мог увидеть в сионизме” (Вейцман). Впрочем, вскоре после этого Ратенау был убит, т.ч. дело эмансипированных евреев Запада лишилось еще одного влиятельного защитника.

Своими поездками и визитами, Вейцман сумел заранее обеспечить себе для голосования на заседании Совета все голоса, кроме двух: Испании и Бразилии. Он явился в Лондоне к представлявшему Испанию знатному сановнику и заявил ему, что “теперь Испания имеет возможность частично выплатить евреям свой старый долг. Зло, в котором Ваши предки повинны по отношению к нам, может быть теперь частично искуплено”.2

Вейцман весьма дипломатично дважды употребил слово “частично”. Его собеседник обязан был, разумеется, служить современной Испании, а не искупать грехи прошлого, но впал в тот же соблазн, что в свое время Бальфур, поверив в некий неопределимый “долг” Испании по отношению к евреям (причем его гость без всяких к тому полномочий изображал себя представителем всего еврейства), а также в то, что пренебрегая интересами и надеждами арабов в Палестине, он сможет (частично) этот “долг” покрыть. В свете нормальной человеческой логики, этот разговор походил на беседы тронувшихся персонажей из “Алисы в Стране Чудес”. Как бы то ни было, испанский представитель обещал Вейцману испанский голос за его проект, а заодно, для полноты уплаты “долга”, еще и голос Бразилии, т.ч. ряды поддакивавших сионистам были успешно заполнены. Даже Вейцману (в его воспоминаниях) не было вполне ясно, был ли он обязан таким успехом своего визита собственному красноречию, или же скорее соответственному давлению на испанского представителя из Мадрида.

В Англии была в этот решающий момент сделана еще одна, последняя, попытка помешать британскому участию в сионистском предприятии. Лорды Сайденхэм, Ислингтон и Раглан выступили в верхней Палате против “мандата”, проведя значительным большинством голосов резолюцию за аннулирование декларации Бальфура. Однако, Палата лордов давно уже была лишена прежней власти и имела право только заявлять протест; Бальфур, вскоре также ставший лордом, тут же успокоил Вейцмана: “Какое значение может иметь резолюция нескольких глуповатых лордов?”

После описанной закулисной подготовки смогла быть разыграна сцена заседания в Лондоне, 24 июля 1922 года. Совета Лиги Наций, и “все прошло совершенно гладко, когда Бальфур поставил на повестку дня вопрос о ратификации палестинского мандата”. Без единого голоса против, Англии было выдано разрешение оставаться в Палестине и обеспечить вооруженную охрану прибывающим туда сионистам. Выданные одновременно “мандаты” Англии на Ирак и Трансиорданию, и Франции на Сирию вскоре прекратили свое действие после того, как эти территории стали независимыми государствами. Некоторые другие страны получили “мандаты” на территорию колоний и океанских островов, которые со временем фактически стали их собственностью. Эти прочие “мандаты” с самого начала были фикцией, имевшей целью обеспечить приличную компанию для иных, менее почтенных “мандатов”. Во всем этом спектакле один только палестинский “мандат” продолжал действовать, пока достаточное число сионистов не было в изобилии снабжено оружием, после чего мандат был отменен, а страна передана вторгнувшимся в нее захватчикам, имевшим возможность держать ее силой оружия. Впоследствии ООН, по понятным причинам, не воскресила понятия “мандата”, заменив его для тех же целей словом “опека”, служащим ширмой для передачи территорий из одних рук в другие при сохранении подобия законности в рамках “международного права”.

Так в 1922 году Англии было навязано предприятие, никогда не ставшее предметом общественной дискуссии и взвалившее на нее в продолжении последовавших трех десятилетий растущие государственные расходы. Вскоре и Америка оказалась вовлеченной в ту же историю, хотя и ее общественность также не замечала этого в течение 30 лет, как не имела о том понятия и раньше.

После смерти президента Вильсона демократическая партия больше не была у власти. В Белом Ломе сидел новый президент, Гардинг, и страной правили республиканцы, пришедшие к власти в результате глубокого разочарования общественности результатами войны и всеобщего желания отделаться от каких бы то ни было обязательств и “вмешательств” за океаном. Страна не желала иметь ничего общего ни с Лигой Наций, ни с ее загадочной активностью во всем мире. Республиканцы впутали однако свою республику в ту же историю, которыми она была в свое время обязана демократам. Судя по всему, партийные заправилы, эти архитекторы народных бедствий, сочли нужным соревноваться с демократами за благоволение тех самых влиятельных закулисных групп и управляемых ими “колеблющихся избирателей”, которые описал “полковник” Хауз в своих дневниках и романе. В июне 1922 года накануне того, как в Лондоне Совет Лиги Наций наградил Великобританию палестинским “мандатом”, объединенное заседание обеих палат американского Конгресса приняло резолюцию, почти дословно повторявшую декларацию Бальфура 1917 года. После этого сионистская петля снова оказалась туго затянутой на шее американской государственной политики, и хотя избиратели этого еще долго не замечали, стало фактически безразличным, какая из обеих партий выходила победительницей на выборах.

 

Примечания:

1 Эти подробности о смерти одного из наиболее выдающихся общественных деятелей своего времени, которого они единодушно характеризуют как “самого успешного газетного издателя в истории британской печати” и “основателя современного журнализма”, англо-американские справочники и энциклопедии обходят молчанием или сообщают по этому вопросу весьма невразумительные данные. “Новая Британская Энциклопедия” заканчивает статью о Нортклиффе (изд. 1983 г., T.VII, стр.401): “В последние годы его жизни он стал жертвой мании величия, повредившей его способностям суждения и приведшей в конечном итоге к коллапсу незадолго до смерти (ultimately led to the breakdown that preseded his death). В “Британской .Энциклопедии” (изд. 1962 г., т.16. стр.527–528) стоит: “Он был уничтожен природой собственного успеха (?)... став жертвой мании величия, нарушившей уравновешенность его суждений... Умер в Лондоне от язвенного эндокардита”.

Как известно, “мания величия” не принадлежит к числу органических заболеваний, могущих вызвать скорую смерть; иначе, напр. Сталину пришлось бы избавить Россию и человечество от своего существования самое позднее в конце 30-х годов. Установить подобное заболевание на основании одного единственного освидетельствования совершенно невозможно, если дело не идет о долговременном пациенте сумасшедшего дома. Язвенный эндокардит — тяжелое сердечное заболевание, не поддававшееся лечению до появления антибиотиков — ни в какой связи с “манией величия” стоять не может. Кроме того, без вскрытия трупа, которого произведено не было (если верить Д. Риду, по весьма понятным причинам), установить это заболевание, как причину смерти, еще и в наши дни невозможно. “Американская Энциклопедия” (изд., 1968 г., т.20. стр. 454) заканчивает столбец, посвященный Нортклиффу, следующими словами: “Несмотря на ухудшение здоровья (growing ill health) после войны, лорд Нортклифф продолжал активно интересоваться мировой политикой почти до самой смерти (up to a short time before his death)”, обходя подробности молчанием.

2 Вейцман имел в виду изгнание евреев из Испании в 1492 г. Причиной тщания было, прежде всего, что в период 800-летнего господства мавров (арабов) в Испании управление страной было ими передано евреям, в свое время способствовавшим вторжению путем шпионажа и прямой измены. Арабское господство над христианским населением было, таким образом, в глазах последнего, фактически еврейским (см. главу 17); после окончательной победы над маврами в 1492 году неудивительно, что изгнанию подверглись не только иноверческие завоеватели, но и их верные пособники.

Второй причиной было то, что даже в той части Испании, из которой мавров удалось вытеснить ранее или куда они не дошли, евреи столь жестоко эксплуатировали население (пользуясь своим привилегированным положением, главным образом как сборщики податей, и одновременно задабривая королевский двор и дворянство займами и подарками), что король Фердинанд и королева Изабелла Католические стояли перед угрозой народного восстания и жестокого еврейского погрома во всей стране. Третьей причиной изгнания была подрывная деятельность т.н. марранов, т.е. евреев, для вида принявших христианство (что не только разрешается, но поощряется Талмудом, если это идет на пользу еврейству) и заполнивших руководящие должности в стране, включая церковную иерархию. Еврейские историки в наше время (Сесиль Рот, см. библиографию) открыто признают, что “крещения” были лишь показными и что марраны в своем громадном большинстве продолжали исповедывать иудаизм с его поношением христианства. Главной задачей инквизиции была борьба с этими злоупотреблениями, которые в Испании и Португалии приобрели размеры и характер национального бедствия. Все это было давно известно и в 1922 г., но особо убедительно показано в на редкость обстоятельном и объективном, трехтомном труде современного испанского историка Julio Саго Baroja, “Los Judios en la Espana Modema у Contemporanea”, 2-ое изд. Мадрид, 1978 г., до сего времени не переведенного ни на один из иностранных языков по причинам, становящимся ясными при чтении книги Дугласа Рида.





Дата добавления: 2017-03-18; просмотров: 81 | Нарушение авторских прав


Рекомендуемый контект:


Поиск на сайте:


© 2015-2019 lektsii.org - Контакты - Последнее добавление

Ген: 0.008 с.