- Поэтому я должен был его остановить?
- Да.
- Было мгновение, когда я решил, что не смогу... Я уже утратил всякую надежду.
- И потому победил. Признайся, тебе ведь было все равно. Тебе было наплевать на него и на все его расклады, ты думал не о нем, а о себе. И с точки зрения Мастера Чу ты подложил ему крутую свинью.
- А с твоей?
- Неужели ты полагаешь, что смог бы это осилить, если бы я тебе не подыграл? Откуда, думаешь, ты взял фразу, которая подорвала его решимость и заставила бросить взгляд назад? Ведь он впервые в жизни позволил себе оглянуться в решающий момент... А это очень много значит...
- Но как можно победить, утратив всякую надежду?
- Так ведь это всегда так... Сначала ты теряешь всякую надежду, а потом все складывается как нельзя лучше.
Однако принято считать, что надежда умирает последней...
- Идеология дичи, неспособной вырваться из плена собственных шаблонов. Для нее за пределами надежды существует лишь неизбежная смерть... В действительности же, только лишившись последней надежды, ты делаешься по-настоящему свободным. Тебя ничто больше не держит, тебе становится все равно, и ты получаешь, наконец, возможность сосредоточиться на мыслях о том, что следует делать, а не о том, что теперь будет... Дичь не умеет действовать, дичь способна только питаться, размножаться и жалеть себя по каждому поводу.
- Но что делать, чтобы победить, утратив надежду?
- Воспользоваться свободой и поступить иначе...
- Поступить иначе по отношению к чему?
- Не имеет значения. К чему угодно... К себе, например, это - радикальнее всего... Главное - чтобы иначе... Надежда есть следствие привычки - смертельной инерции сохранения состояния. Пока ты на что-то надеешься, ты действуешь в жестких рамках привычного шаблонного состояния сознания и энергетической структуры. А это - неизбежность твоей собственной смерти... Лучше убить надежду... Освобождение от нее делает человека текучим и разрушает его стереотипы. Поэтому, когда умирает надежда, знай - все еще только начинается. Именно в этот момент появляется возможность реализовать свой самый главный шанс. Разве он не говорил тебе, что действительно стоящие вещи мы совершаем только тогда, когда нам становится все равно?..
- Говорил... А что теперь будет с ним самим?
- Может быть, он догадается еще раз задуматься о любви и вспомнить для себя все то, что говорил тебе. Мы не дали ему безвозвратно сорваться в пропасть никчемной возвышенности, и, возможно, в какой-то миг ему станет по-настоящему все равно. И он сможет, наконец, избавиться от последнего кумира - от серьезного отношения к величию того Пути, по которому он, как ему кажется, идет... Ведь на самом деле никакого Пути нет и не может быть. Говоря о Пути, о продвижении вперед или назад, вверх или вниз, должно отдавать себе отчет в фигуральности подобных выражений. Ибо существуют лишь невежество и знание, и мост через пропасть, их разделяющую, есть искусство осознания - то, что рассеивает тьму и образует Путь... Осознать то, что мы изначально знаем и всеми силами стараемся забыть - вот и весь фокус...
- Я и раньше слышал об ультимативной ловушке серьезного отношения к Пути. От Фигнера...
- Во сне...
- Точно - во сне...
- Но разве мог Фигнер быть Фигнером в твоем сне? Помнишь? В наших снах нет никого, кроме нас самих...
- В наших снах? Ты сказал: "Наших..." Но разве Ты когда-нибудь спишь? И видишь сны?
- Я бодрствую и сплю одновременно. Всегда. Все проявленное бытие - Мой нескончаемый сон.
- И Фигнер в том моем сне - это был Ты?
- Это был ты сам... И потому, конечно же - Я... И Рыба Дхарма, и червяк - тоже Я. Все - Я.
- Хорошо, допустим, Мастер Чу избавится от кумира... Что тогда?
- Он утратит надежду...
- Надежду на что? Разве он еще на что-то надеется?
- Я мог бы ответить на этот вопрос, но, поверь, это не имеет ровным счетом никакого значения.
- Однако именно тогда для него начнется самое интересное?..
- Да. Но разве тебе есть до этого дело? Взгляни в себя - ты увидишь там божественное "все равно"... И это касается отнюдь не только Мастера Чу и того, что с ним творится... В любом случае ваши с ним дороги разошлись теперь навсегда.
- А ты?
- Что - Я?
- Ты не будешь больше его вести?
- Я не могу его не вести, ведь он - это тоже Я. Так же, как и ты... Просто в большей степени его будут вести другие. Которые тоже - Я... И потом, он всегда может воспользоваться Моей Силой, ведь его воля и Моя Воля - одно и то же...
- А моя?
- И твоя... Чья угодно... Нужно только узнать и принять...
- Тот старик на обочине лунной дороги был абсолютно безупречен. В нем не было ничего лишнего. И в то же время он был настолько целостен и плотно заполнен пустотой... Только Ты можешь быть настолько безупречным... Тот старик - это был Ты... Я понял это сразу же, едва увидев его. Но я боялся в этом себе признаться. Ведь это был Ты?..
- Да.
- Но почему в таком жутком виде?
- Маскировка... Впрочем, у меня ведь масса обличий. Смотри.
- Его лицо вдруг начало меняться. В течение нескольких мгновений передо мной пронеслась феерическая галерея лиц и личин, их были тысячи и тысячи тысяч - драконы и святые, жуткие рыла и ужасающие хари, благостные физиономии и мудрые лики, суровые обличья великих воинов и добродушные жирные ряшки древних даосов... Белые, черные, светлые, красные, желтые, синие, темные, золотые, деревянные, железные, бронзовые... Чего только и кого только там не было!
- Таким Я приходил в мир людей, таким они видели Меня, таким запомнили в разные времена в разных народах... Но все это - маски, не более. И золотой воин, которого видишь сейчас перед собой ты - тоже маска. Я знал, что она тебе понравится. В конце концов этот Мой лик - только твое собственное отражение в бесконечном зеркале безупречной Силы...
- Но у Тебя есть собственное лицо?
- Вместо ответа Он исчез, растворившись в пространстве. А может быть, это и был Его ответ...
- Я проснулся. Ярко светило солнце. У летчиков уже вовсю гудела паяльная лампа, на которой они готовили себе еду.
- Все вышло именно так, как говорил Мастер Чу. Непонятно зачем отправившись в тот день прогуляться по берегу, я обнаружил труп погибшего аквалангиста - он лежал на мелководье среди камней километрах в трех южнее бухты. Я шел по самому верхнему ярусу обрывов и сначала почувствовал тяжелый трупный запах, а затем, присмотревшись, увидел и само тело.
Я спустился к нему и некоторое время молча стоял, разглядывая то, что еще несколько дней назад было телом молодого, полного сил и надежд человека. Я ни о чем не думал, но как-то очень остро ощутил, насколько непрочна и эфемерна нить, связывающая нас с тем, что мы зовем жизнью, не слишком ясно отдавая себе отчет в том, что же это в действительности такое. Пока я шел обратно в бухту, у меня в уме все время крутились одни и те же строчки из песни:
Dust in the wind, all we are is dust in the wind...
"Пыль на ветру, мы все - лишь только пыль на ветру..." И разглагольствования Мастера Чу о бессмертии казались мне чем-то таким же далеким, призрачным и лишенным смысла, как воспоминания о прошлых жизнях - менее реальные, чем даже видения, приходящие в самых глубоких из снов.
Возвратившись в бухту, я сказал о своей находке летчикам. Не говоря ни слова, Петр сел в машину и укатил в город. Через несколько часов он вернулся в сопровождении милицейского УАЗика, в котором прибыли следователь районной прокуратуры и эксперт-криминалист. Я отвел их к тому месту, где в волнах прибоя покачивался раздувшийся труп. Они молча осмотрели то, что оставалось от тела, забрали с собой валявшийся на мелководье рядом с трупом пустой акваланг и уехали.
На следующий день в бухте появилась моторка, из нее вышел следователь и попросил меня пройти по берегу и постоять наверху над тем местом, где лежал труп, поскольку с моря его видно не было.
Стоя на кромке обрыва, я видел, как парни из лодки обвязали серый расползающийся труп длинной веревкой, пропустив ее у него подмышками, сдернули его с мелководья и на буксире поволокли на юг - в сторону ближайшего пляжа. После того, как лодка скрылась за выступом береговой линии, я неторопливо двинулся в сторону своей бухты, все более явственно ощущая, что больше мне в этих местах делать нечего.
Часть четвертая
ДОРОГА ДОМОЙ
Возвратившись домой слушаю в тишине: листья шуршат за окном и мои шаги по пыльному полу...
СИНДРОМ КУНДАЛИНИ
Мне больше нечего было делать на побережье, поэтому я не пошел, как обычно, вдоль длинной причудливо изогнутой береговой линии, изъеденной многочисленными бухтами, а направился прямо в степь, чтобы пересечь полуостров по самому прямому пути. Я решил, что, двигаясь на восток, непременно выйду прямо к центру звезды - в то место, где сходятся цепи холмов, а оттуда по юго-западному ее лучу очень быстро доберусь до последних скал.
Я отправился в путь сразу же после полудня и на закате пришел на вымощенную плитами площадку, в центре которой возвышался каменный трон. Взобравшись на место для сидения, я сложил ноги в полный лотос, прислонился спиной к теплому камню и принялся молча созерцать заходящее солнце. Но ничего не происходило. Стул напрочь отказывался запускать мою крышу в полет по большому кольцу.
Примерно через полчаса бесплодного ожидания я сполз с трона, забросил на плечи рюкзак и по юго-западному лучу образованной цепями холмов звезды двинулся к последним скалам, полагая, что проведу там день-другой. Последние скалы нравились мне не меньше, чем моя - теперь уже не моя - бухта. Там был грот, куда рыбаки прятали в шторм свои баркасы, были хаотические нагромождения камней, уступами спускавшиеся к воде, были пещеры и круглые озера, соединенные с морем подводными туннелями. Каждый год я останавливался у последних скал как минимум на неделю, чтобы вдоволь понырять в прохладных сумерках подводных лабиринтов. Длительные задержки дыхания заряжали энергией, а холодная вода не давала голове взорваться от внутреннего напряжения феерическими каскадами непостижимых видений, причудливо сплетающихся в мыслительный белый шум многоканальных раздумий и непобедимых в своей неконтролируемости сексуальных фантазий - неизменных спутников повышения концентрации энергии в теле и ее услужливых пожирателей.
Обыкновенно я добирался до последних скал на рассвете - после ночного перехода по безмолвной темной степи, озаряемой лишь ритмичными вспышками далекого маяка на самом западном мысу полуострова. Но в этот раз я пришел раньше. Было еще совсем темно, когда я понял, что и здесь мне тоже делать больше нечего. Не останавливаясь, я продолжил свой путь и к рассвету оказался в полукруглой долине за последними скалами, в нескольких километрах от которой начиналась вторая дорога.
Эта долина была странным местом. Степь в ней полого спускалась к морю и плавно переходила в длинные плоские каменные языки, уходившие далеко в море хаотически разбросанными почти идеально ровными плитами. Попадая туда, я неизменно ощущал, как все, что лежит за пределами долины, включая даже остальные части полуострова, перестает существовать. Пространство этой долины было своего рода квинтэссенцией пространства полуострова - изоляция от внешнего мира в нем достигала совершенно абсурдной степени. На южном краю долины - там, где степь понемногу поднималась, вновь переходя в гряду пологих холмов, стоял полуразвалившийся давным-давно заброшенный небольшой маячок. Он как бы замыкал собой береговую линию полуострова, за ним начиналось совсем другое пространство, принадлежавшее дороге, которая находилась километрах в семи за маяком.
Дорога приходила откуда-то из глубины степи, поворачивала к морю и вдоль него тянулась к поселку, где недалеко от порта находилась автобусная остановка. Впрочем, "порт" - громко сказано. Кучка замызганных лачуг, развалины мечети возле базара - пять-шесть бабок да один мужик с арбузами - столовая нефтяников на выезде в степь и широкий залив с огромным белым - длиной километров в пятнадцать - полумесяцем песчаного пляжа и двумя ржавыми ракетными катерами у полузатонувшего плавучего пирса. Один раз в сутки там можно было сесть в автобус, который отправлялся рано утром и после многих часов монотонного жужжания по пустынному степному шоссе останавливался в областном центре у замершего на ночь рынка рядом с крохотным тупиковым вокзалом.
Целый день я неподвижно пролежал на камне, изредка лениво сползая с нагретой солнцем плоской поверхности в почти горячую воду неглубокой - по колено - крохотной бухточки, сплошь заросшей длинными космами мягкой изумрудно-зеленой подводной травы. К вечеру мое солнечное сплетение буквально разрывалось от переполнявшей его энергии. Заснуть в ту ночь мне, разумеется, не удалось. Да я особо и не старался. Я бродил по долине, вслушиваясь в неподвижность тишины. Стояло полное безветрие, и звезды, обильно отраженные зеркальной поверхностью моря, совсем не дрожали. Мне было видно, как на далеком мысу вспыхивает и гаснет огонь маяка. Отражение его вспышек вертикальным клинком на несколько мгновений рассекало темноту, которая затем вновь смыкалась, ненадолго делаясь антрацитово-черной - совсем как Великая Пустота.
Я поднялся к заброшенному маячку. Вокруг него правильным шаром роились искры. Сначала я думал, что они мне мерещатся, но потом подошел поближе и, разглядев их получше, понял, что это - те самые искры, которые я видел, когда был за гранью этого мира. Будь рядом Мастер Чу, я непременно спросил бы у него, как получается, что искры, принадлежащие совсем другому миру, вдруг проникли сюда. Но его не было, и мне пришлось самому сообразить, что все миры всегда находятся сейчас и здесь, а то, какие аспекты каких из них существуют в реальности, целиком и полностью определяется зависящими от нашего энергетического состояния характеристиками восприятия и теми задачами, которые мы перед ним ставим. Или не ставим... Я подумал, что Мастер Чу, должно быть, был бы доволен моей сообразительностью, впрочем, какое мне теперь до него дело?..
Я вернулся на каменную плиту, где провел день, расстелил спальник и лег, чтобы посмотреть на звезды. Я втайне надеялся на то, что опять придет Сила, но ничего не произошло. Наступил рассвет, я встал, отошел немного в степь, чтобы справить нужду, вернулся на берег, морской водой прополоскал рот и промыл носоглотку, выполнил упражнения, которые Мастер Чу советовал мне делать сразу же после пробуждения, и отправился в дальнюю часть долины - на белый меловой холм, с которого открывался вид на долину, побережье и далекий маяк на самом краю земли. Было по-прежнему тихо. Зеркальная гладь моря терялась вдали, совсем незаметно превращаясь в белесую стену слегка тронутого охрой восхода голубого неба.
Я возвратился на берег, разделся и в неподвижном море проплыл несколько сот метров, дыша так, как учил меня Мастер Чу, и пропуская сквозь тело тугие потоки прохладно-зеленоватой с темной просинью Силы воды. Затем долго накручивал асаны на плоской каменной плите, со всех сторон окруженной водой. Было хорошо и очень спокойно, я чувствовал, как что-то начинает заканчиваться раз и навсегда, и от этого безмолвие в моем уме преобразовалось в абсолютный покой.
Когда я выполнял последние упражнения, солнце поднялось уже достаточно высоко. Начиналась жара. Я оделся, забросил на плечи рюкзак и отправился к дороге...
Я сидел на обочине спиной к пустынному от горизонта до горизонта шоссе и молча созерцал искрившееся мириадами солнечных бликов море. Только плеск прибоя и звон кузнечиков, заполнявший пространство степи за дорогой, нарушали неподвижную тишину плотного предполуденного безветрия...
Скрип тормозов за спиной и звук открывшейся дверцы... Шаги по мягкому асфальту, шорох гравия на обочине рядом.
- Так и будешь сидеть?
Я взглянул на него. Старик в потертых джинсах и тенниске с расстегнутым воротом. Дочерна загорелое изрезанное морщинами лицо, из-под широкополой шляпы выбиваются пучки жестких седых волос. В кармане тенниски - пачка "Кэмела", на ногах - пыльные полусапоги на высоких каблуках. Странная фигура... Где-нибудь в Аризоне он был бы на своем месте. А здесь... Интересно, что он делает в этих забытых Богом местах?
- Живу я здесь, - ответил он фразой из анекдота, хотя я ни о чем его не спрашивал. - Ну так что?
- А что?
- Ну, поехали, что ли?
- Куда?
- Это я у тебя должен спросить - куда?..
Я встал, отряхнул штаны и, забросив на плечо рюкзак, неопределенно махнул рукой на юг.
- В поселок, что ли?
Я молча кивнул.
- Торбу свою на заднее сиденье брось, у меня багажник полный, - сказал он, усаживаясь за руль.
Дорога поблескивала вплавленным в асфальт гравием, ровной стрелой взбегала на холм, а потом полого струилась к морю и мягко текла через широкую долину, змеясь вдоль песчаного пляжа.
Пустые миражи заливали степь несуществующими озерами, горизонт морщился и дрожал, жаркий воздух сжимался перед ветровым стеклом в плотную упругую стену и тугими реактивными струями хлестал по лицу, врываясь в открытые окна.
Я вспомнил - этот же самый старик вез меня с северной стороны полуострова к краю пустынного побережья три года назад - в то лето, когда я впервые встретился с Мастером Чу. И теперь, дойдя до последних скал на южной стороне полуострова, я с ним же покидаю эти места по дороге, как две капли воды похожей на ту, которая когда-то сюда меня привела. Причем, судя по всему, покидаю я их навсегда...
Я сказал ему об этом.
- Возможно, - согласился он. - Только я не помню. Вас тут каждый год вона сколько слоняется... Всех разве упомнишь... И каждый говорит, что навсегда. А после возвращается опять и путает всю картину...
Он немного помолчал, а потом как бы шутя поинтересовался:
- И что, все три года так и топал на юг? И теперь только вот добрался?..
- Три года? - в тон ему ответил я. - Всю жизнь!.. Но до конца так и не дошел... Ведь мы с тобой по-прежнему движемся на юг. Значит, еще есть куда... Похоже, другого направления здесь просто-напросто не существует... И любой путь в этих местах непременно ведет на юг...
Он ничего не сказал, только сбросил скорость до ста двадцати, добыл из пачки сигарету и прикурил от спички, сложив лодочкой руки и придерживая локтями руль.
Возле полузаброшенного консервного цеха на краю вытянувшегося вдоль пустынной дороги пыльного поселка он остановился.
- До остановки дойдешь сам... Автобус будет завтра в шесть утра... Если будет... Можешь у бабки на сеновале переночевать. За штуку пускают.
- Да я, наверно, на пляже перекантуюсь.
- Дело твое... Только ночью северный ветер придет...
- Непохоже, небо-то вон какое ясное. По всем приметам погода испортиться не должна...
- А здесь верить приметам - последнее дело... За день ветер может обойти полный круг... И не один раз... Полуостров... Ну, ладно, мне пора возвращаться на север. Ты же не один здесь такой бродишь...
Я протянул ему пятитысячную бумажку:
- Нормально?
- Э-э, нет братец, - протянул он, - три года прошло, как-никак... При нынешней-то инфляции... Десять штук, меньше не выходит.
Я порылся в карманах, отыскал там пятидолларовую купюру.
- У меня сдачи нет, - сказал он.
- И не надо, - мирно согласился я.
- Ну, спасибо, - сказал он. - Только на будущем-то это не отразится...
- И хрен с ним, что мне - будущее? Кто знает, что произойдет завтра - после того, как закончится сейчас и здесь?.. И потом, вряд ли я сюда вернусь...
- Это ты сегодня так говоришь... Здесь сейчас никогда не заканчивается... И завтра ничего не происходит... И на моей памяти еще ни разу не случилось так, чтобы кто-то не вернулся...
Он захлопнул дверцу. Машина развернулась и укатила прочь - в пустые миражи августовской степи.
Сквозь раскаленное безлюдье поселка я размеренно шагал к пустынному пляжу, в самой середине которого сиротливо маячил местами окруженный покосившимся сетчатым забором навес - шиферная крыша на восьми ржавых столбах. Было очень тихо, и пространство стихов само собой соткалось в горячую ткань сквозьсонных видений, захлестнув меня потоком того, что может быть выражено только в нем, или же так и должно остаться невыразимой в своей непостижимости тайной простоты.
Мутно-белые стены ослепших от зноя лачуг вдоль расколотой солнцем дороги.
Струящаяся в горячем воздухе череда каменистых заборов.
Пронзительный глаз цикория в буром кювете...
День прошел в знойном покое лишенной ветра жары. Наступил вечер.
Я сидел на песке, спиной прислонившись к одной из опор пляжного навеса, и от нечего делать следил за тем, как неотвратимо рушится свет, и солнце падает в плотную пелену восходящих из-за горизонта тяжелых туч. Старик был прав. Ночью придет северный ветер. Но дождя не будет. Дождь, вероятнее всего, начнется завтра, когда я буду уже в пути. Ведь мне не хочется, чтобы он пошел ночью...
Я расстелил спальник и забрался в него, предварительно насыпав в том месте, куда собирался положить голову, кучку не успевшего еще остыть песка.
Ночью я проснулся от рева прибоя. Высунув голову из спальника, я увидел, что вокруг очень темно. Я сел и посмотрел на море. Северный ветер гнал по заливу огромные волны. Прокатываясь мимо почти по касательной к берегу, они цеплялись краями за кромку пляжа и с ревом обрушивались, сворачиваясь в гигантские буруны яркой изумрудно-зеленой пены. Вся поверхность моря тоже была покрыта бурунами, и они точно так же ярко светились в непроглядной тьме. Небо было плотно затянуто тучами, вспышки маяка на мысу то и дело выхватывали на нем низкие светло-черные клубы. Я выбрался из спального мешка и немного прошел вдоль пляжа, чтобы в сторонке справить нужду. Прогремел далекий гром. Я чувствовал, что в этой ночи есть нечто необычное, с чем прежде я здесь никогда не сталкивался. Снег!.. Редкие и очень крупные хлопья летели параллельно земле, несомые непреклонными потоками северного ветра. Может, показалось? Я вернулся к спальному мешку и зажег фонарик. Снежинки заплясали в его луче... Снег в августе, в южной степи, там, где его и зимой-то не особенно увидишь...
Когда перед рассветом автобус, в котором, кроме меня, было еще четыре пассажира, загудел дизелем, отправляясь в свой полусуточный бег по степному шоссе, по его крыше защелкали первые капли мокрого стального дождя.
После полудня - во время одной из пятнадцатиминутных остановок - я позвонил домой, стремительными перебежками преодолев расстояние от автобуса до отдельно стоящего сортира и оттуда - до здания автостанции, но все равно основательно промокнув под тяжелыми струями затяжного южного ливня. Трубку подняла дочка. Она тут же сообщила мне, что завтра утром будет суббота, и они поедут к дедушке и бабушке на дачу. Я сказал, что возвращаюсь домой, и услышал, как она радостно кричит во весь голос:
- Ма-а-ам, папа возвращается!..
Время разговора истекло, а второго жетона у меня не было, поэтому я повесил трубку и, согнувшись под тяжестью слитых в почти непроницаемую пелену капель, побежал обратно в автобус...
Снаружи начинало темнеть, потоки дождя струились по стеклам, превращая мир за окнами автобуса в спутанную оптическим обманом пелену ирреального коловращения пустых полей, редких придорожных поселков с вылинявшими вывесками продмагов, пирожковых и замызганных кафе, одиноких деревьев и облепленных мокрой пылью километровых столбов... Я смотрел на все это и чувствовал, как в очередной раз на меня неотвратимо накатывается пространство, в котором не существует ничего, кроме обрывков слышанных или читанных где-то когда-то стихов...
Спустя некоторое время стихи действительно пришли - стихотворение, которое я впервые прочел лет пятнадцать назад. Оно было написано синей шариковой ручкой на фантасмагорическом слое социалистической салатовый нитрокраски поверх древесно-стружечной внутренней реальности парты в одной из аудиторий двенадцатого корпуса Киевского политехнического института. Видимо, стихи придумал кто-то из студентов, еженедельно пользовавшийся услугами междугородней автобусной связи. И этот человек знал, что значит безнадежно зависнуть в железно-стеклянном ящике, который с надсадным гудением навязчиво болтается где-то в несуществующем промежутке между прошлым и будущим, между там и здесь...
Пончики, мороженое, соки, промтовары, хлеб, степная грязь, тополя без листьев вдоль дороги, и времен автобусная связь, города, поселки и промзоны, и в апрельской зелени хлеба, бытия невскрытые законы так смешно запутала судьба, серый дождик, дворники на стеклах, неразрывность следствий и причин, кровь и пот, и в них душа намокла, проходя сквозь тысячи личин. Под колеса катится дорога, вряд ли все проходит без следа, что-то ищем - Бога ли, не Бога - и бредем неведомо куда. Все давно слилось в оконной раме, спутан мир потоками дождя, неисповедимыми путями в вечность неизменно уходя...
Каждый раз, когда занятия проходили в той аудитории, я садился за парту, на которой были написаны эти стихи. И изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц, из года в год наблюдал за тем, как постепенно стираются их слова и неотвратимо затягиваются хитросплетениями свежих формул, анекдотов, и дивных творений студенческого матерного фольклора... Как-то само собой получилось, что я запомнил стихотворение, хотя так и не узнал, кто его написал, равно как и того, осталось ли оно где-нибудь еще, кроме той парты и моей памяти...
Теперь за окнами автобуса был серый август, похожий, скорее, на вторую половину октября, и вязкое каменисто-бурое поле щетинилось за обочиной колючими обрезками кукурузных ног, а утратившие привычную пыльную матовость листья на придорожных тополях едва начинали желтеть. В остальном же ничто не изменилось за пятнадцать лет, прошедшие с того дня, когда кто-то где-то услышал внутри себя биение строк и отправил их в стремительный бег наискосок по глянцевой поверхности казенной древесно-стружечной плиты. Как не изменилось ничто за все те сотни, тысячи, и десятки тысяч лет, в течение которых мы упрямо и вяло толчемся на этой земле, обильно орошая ее потом и кровью, и мутными потоками слез, смешанных с холодной прозрачной самодостаточностью равнодушных дождей...
Сумерки сгущались, дизель ровно гудел, и от нечего делать я автоматически начал вслушиваться в его звук. Он был похож на жужжание множества пчел. Потом я вдруг обнаружил, что точно такой же звук существует где-то у меня внутри. Он возникал в области промежности и наплывал волнами, поднимаясь вверх по серединной оси тела и вновь падая вниз. Одновременно со звуком в теле плотной горячей струей поднималось нечто, похожее на фонтанирующий вверх по позвоночнику поток раскаленного металла. Сначала он дошел до точки над половым органом, затем добрался до уровня пупка и поднялся вверх до солнечного сплетения. Потом жужжащий поток раскаленного металла залил сердце и достиг гортани. И последними двумя мощными стремительными бросками он заполнил голову, разделившись в ней на две части, из которых одна устремилась вниз в тело, а вторая - вверх, в бесконечность. Та, которая пошла вниз, потоком жидкого огня заполнила все мышцы и органы тела, превратив их в что-то очень плотное и твердое. Я чувствовал, что в этом состоянии не смогу пошевелить даже пальцем. Вторая часть потока подхватила мое восприятие и вынесла его прочь. Сначала я увидел головы пассажиров, потом перед взглядом прошло сечение автобусной крыши, степная дорога, сумеречный горизонт... Горизонт округлился, я увидел тучи сверху, потом - тонкую светлую полоску атмосферы вокруг планеты, потом - саму планету, которая вдруг провалилась куда-то с немыслимой скоростью и превратилась в крохотную точку среди мириадов таких же точек, существовавших внутри меня. И где-то там, на открытой всем космическим ветрам голой поверхности крохотной точки в бескрайности холодной Вселенной, была еще меньшая - совсем-совсем крохотная точечка наделенной ограниченным рассудком плесени, в которой было сконцентрировано все немыслимо огромное самоосознание этой фантастической бесконечности. Это настолько впечатлило меня, что я перестал видеть Вселенную внутри себя. Остался только огонь - бесконечное пространство бушующего огня...
Я боялся, что не сумею вновь собрать себя в теле, но страхи мои оказались напрасными. Через некоторое время я обнаружил, что вернулся откуда-то с другой стороны. Словно Сила, устроившая эту дивную демонстрацию, завершила в многомерном пространстве Мира некий кольцевой путь и возвратилась на круги своя.
Однако что-то кардинально изменилось. Мое состояние определенно отличалось от того, каким оно было до начала восходящего движения Силы. Немного поэкспериментировав, я понял, чем именно. Тот аспект Силы, который был задействован в этом подъеме, теперь оказался полностью подконтрольным моей воле. Я мог по своему желанию заставить Силу мгновенно подниматься вверх до самой головы и выше, мог с легкостью остановить Ее в любой момент восходящего движения и свернуть обратно в точку в основании туловища, я мог даже заставить Ее по моему желанию пройти полный круг и возвратиться с другой стороны. Я полностью контролировал все Ее побуждения и мог абсолютно осознанно управлять всяким Ее движением. При этом никаких ощущений, подобных ощущению потоков раскаленного металла в теле, больше не возникало. Все происходило очень быстро, легко и естественно и напоминало плотные дуновения горячего степного ветра. И каждая манипуляция с этой Силой вызывала мощный прилив энергии, которая после того, как все заканчивалось, оставалась в теле, концентрируясь в области нижнего света - чуть ниже середины живота.
Всю оставшуюся часть дороги я развлекался тем, что усердно накачивал нижний свет свежей Силой. Когда поздно вечером автобус остановился, наконец, между вокзалом и замершим на ночь рынком, в теле моем уже было сконцентрировано столько энергии, что мне казалось - один неловкий шаг, слишком сильный толчок - и я воспарю, нарушив все законы физики и вызвав нездоровый ажиотаж в сомнительной и непредсказуемой среде ночных обитателей базарно-привокзальной площади.
