Подойдя к нему, Мориарти вынул висевшую на цепочке ключницу, выбрал нужный ключ, вставил в латунный замок, повернул и поднял тяжелую окованную крышку.
В первом, верхнем, отделении лежал автоматический пистолет «борхардт», подаренный немцем Шлайфштайном на встрече континентального союза, состоявшейся двумя годами ранее. Под оружием покоились две книги в солидном кожаном переплете и деревянный ящичек с почтово-письменными принадлежностями: писчей бумагой (в том числе и со штампами различных отелей и заведений – кто знает, что и когда может пригодиться?), конвертами, карандашами и ручками, в том числе двумя золотыми авторучками «вирт».
Мориарти взял одну из книг и ручку и, опустив крышку, прошел к небольшому креслу, надежно привинченному к полу каюты.
Устроившись поудобнее, он открыл книгу и перелистал несколько страниц, исписанных аккуратным убористым почерком. Кое-где текст перемежался картами и диаграммами. Книга была заполнена примерно на три четверти, но любопытствующий посторонний, доведись ему заглянуть в сей манускрипт, ничего бы в записях не понял. Сплошной текст прерывался лишь там, где требовалось написание заглавной буквы. В некоторых местах такие цепочки растягивались на три и даже четыре строчки, как будто писавший выполнял некое упражнение в каллиграфии. Здесь не было читаемых слов – ни на английском, ни на каком-либо ином языке. Применяемый Мориарти шифр представлял собой пример хитроумной полиалфавитной системы, основанной на трудах Блеза де Виженера[10] и дополненной изобретательным Профессором несколькими искусными вариациями.
В данный момент содержание Мориарти не интересовало. Рассеянно пролистав записи, он добрался до последней части, состоявшей из десяти-двенадцати страниц и еще не законченной. Масть эта разделялась на секции из трех-четырех страниц с заголовком из одного слова.
Написанные прописными буквами слова представляли собой, если их расшифровать, имена. Имен было шесть: ГРИЗОМБР. ШЛАЙФШТАЙН. САНЦИОНАРЕ. ЗЕГОРБЕ. КРОУ. ХОЛМС.
Следующие два часа Мориарти провел в работе с записями, которые внимательно перечитывал, над которыми размышлял и в которые вносил небольшие поправки и дополнения в виде маленьких рисунков и диаграмм. Основное внимание он уделил разделу, посвященному Гризомбру. Человек наблюдательный и благословенный талантом прочтения шифров, вероятно, заметил бы неоднократное повторение нескольких слов: Лувр, Джоконда, Пьер Лабросс. Присутствовали здесь также некие математические расчеты и примечания, представляющие собой, по всей видимости, временную шкалу:
Шесть недель на копию.
Замена на восьмой неделе.
Выждать месяц до обращения к Г.
Г. должен закончить в течение шести недель от приема заказа.
К сему Профессор добавил последнее примечание. Будучи расшифрованным, оно читалось так: Явить правду Г. в течение одной недели. Привести к послушанию Ш. и С.
Закрыв книгу, Мориарти улыбнулся. За улыбкой последовал смешок, а затем и громкий смех. План против Гризомбра обретал очертания.
Проходившую через ливерпульские доки эстакадную железную дорогу местные жители называли не иначе как портовым зонтиком, поскольку именно под ней искали убежища в непогоду идущие с работы или на работу здешние грузчики и прочие служащие. В этой своей дополнительной роли выступила она и утром 29 сентября 1896 года, когда затянувшуюся сушь прервал легкий, теплый дождик.
Нагрянувшее внезапно ненастье ничуть не охладило пыла столпившихся на прогулочных палубах пассажиров «Аурании», у которых вид огромного ливерпульского порта – уступавшего по величине только лондонскому – вызвал понятный восторг.
Стороннему, находящемуся на берегу наблюдателю 4000-тонный пароход представлялся весьма любопытным, почти живым созданием с блестящей от брызг красной трубой, изрыгающим клубы дыма и устало, но с облегчением вздыхающим после долгого и утомительного путешествия.
«Аурания» пришвартовалась сразу после полудня. Дождик к тому времени прекратился, и на затянутом серой пеленой небе пролегли рваные голубые полосы, словно кто-то протянул по нему когтистую лапу.
Бертрам Джейкобс прибыл к причалу в тот самый момент, когда пароход начал швартоваться, и с нескрываемым интересом наблюдал за начавшейся разгрузкой багажа.
Брат Бертрама, Уильям, наблюдал ту же картину, но с другого места, расположившись ярдах в трехстах пятидесяти от причала. В порт братья добирались раздельно, строго исполняя полученные от Профессора инструкции.
Оба молодых человека вполне преуспели в жизни и при необходимости могли позаботиться о себе сами. Аккуратно, с легким намеком на щегольство, одетые, они легко сошли бы за сыновей какого-нибудь уважаемого представителя среднего класса или даже, при определенных обстоятельствах, за богатеньких жуиров. Ничто в ясных голубых глазах и тонких чертах лица не выдавало происхождения братьев, родители и более дальние предки которых принадлежали к низшему криминальному классу (их отец, фальшивомонетчик несравненного таланта, закончил свои дни за решеткой, а два дяди были обычными уличными хулиганами со склонностью к неоправданной жестокости). Братья с детства держались вместе, поднявшись по ступенькам криминальной иерархии от искусных карманников до высококлассных мошенников. Мориарти держал Джейкобсов на особом счету, лично следил за их обучением и заботился о том, чтобы они освоили не только основы своего ремесла, но и предметы довольно необычные, такие как культура речи и этикет, поскольку видел в обоих людей смышленых и представляющих немалую ценность.
Оба брата точно знали, кому обязаны своим нынешним положением и кто их хозяин. Если бы не Мориарти, они не получили бы возможностей для хорошего старта и скорее всего до сих пор отбывали бы срок в Стиле, «Образцовой»[11] или на «Скотобойне», где, как наивно полагали полицейские власти, близнецы и находились в данный момент.
По трапу потянулись первые пассажиры, и толпа встречающих заволновалась. Друзья и родственники шумно и радостно приветствовали друг друга – одни со слезами на глазах, другие крепким мужским рукопожатием. Какой-то святоша, упав на колени, громогласно благодарил Всевышнего за благополучное возвращение. Посреди всей этой счастливой суеты проницательный взгляд Бертрама заметил нескольких девиц определенного рода занятий, высматривавших среди сошедших на твердую землю – как пассажиров, так и членов команды – клиентов, готовых щедро заплатить за предложенные услуги. Выглядели эти «божьи коровки» весьма аппетитно, а душок вульгарности лишь добавлял им привлекательности, и Бертрам пожалел, что лишен возможности уделить им часть своего внимания.
Уильям, отыскивавший в толпе Спира и Бриджит, раньше заприметил другую знакомую фигуру – Ли Чоу старательно помогал с багажом грузному, одетому в черное путешественнику. В какой-то момент глаза их встретились, но Ли Чоу не подал и виду, что узнал старого приятеля. Пассажиры торопились, и на набережной уже образовалась внушительная горка из узлов, свертков, чемоданов, кофров, сундуков и ящиков. Мелькавшие тут и там матросы и носильщики перебрасывались не самыми приятными для нежного слуха словечками и нисколько не обращали внимания на протесты утонченных дам и их спутников. Кэбы и тележки, подводы, фаэтоны и тарантасы подъезжали к пристани, принимали пассажиров и багаж и спешно отъезжали, освобождая место для других. И все это сопровождалось шумом и толкотней, добродушными возгласами, сердитыми приказаниями, шутками, жестами и другими проявлениями бурной активности.
Мориарти спустился по трапу около половины второго – типичный чужестранец, человек свободной профессии, впервые ступивший на английскую землю и слегка ошарашенный происходящим вокруг. С ним было два носильщика, которым он постоянно раздавал какие-то указания, призывая к осторожности и не забывая добавлять гнусавости, характерной для обитателей центральных американских штатов.
Пробившись к трапу, Бертрам Джейкобс протянул руку и, негромко поздоровавшись, предложил Профессору проследовать к тарантасу, дожидавшемуся их в сторонке весь последний час. Он с удовлетворением заметил, что Мориарти успел улыбнуться вознице, в роли которого на сей раз выступал Харкнесс, служивший хозяину еще в старые добрые времена.
Носильщики сложили багаж, а Мориарти убедительно изобразил растяпу, не знающего, сколько нужно заплатить за услугу. Сценка закончилась тем, что Бертрам, подыграв хозяину, расплатился с носильщиками из собственного кармана.
Лишь когда все уселись и Харкнесс тронул лошадей, Мориарти откинулся на спинку сиденья и заговорил нормальным голосом:
– Ну вот я и вернулся. – Он помолчал, словно оценивая мысленно собственное высказывание. – Где мы разместились?
– В «Сент-Джордже». Эмбер сказал, что вы не хотите особенной роскоши и лишнего шума. Как все прошло? Без приключений?
Мориарти кивнул и едва заметно улыбнулся.
– С погодой не повезло. Бриджет уже боялась, что сыграет в ящик, не добравшись до берега. «Сент-Джордж» – хорошее заведение, а немного комфорта не повредит. Думаю, одного дня будет достаточно, чтобы твердо встать на ноги. Одного дня и стаканчика чистого бренди.
– Да еще, наверное, просторной постели.
– Не такой уж, похоже, и просторной, – усмехнулся Профессор. – Я всегда плохо сплю в первую ночь после морского путешествия. Как Эмбер?
– Отвезет Ли Чоу в Лондон. Как и было условлено.
– Твой брат?
– Доставит в отель Спира с женушкой. Комната у них на той же площадке, что и ваша. Мы с Биллом будем напротив, так что сегодня все держимся кучкой. О вас тут никто не слышал. Ни тут, ни там. И полицейских поблизости не было. Все тихо и спокойно.
– Харкнесс?
– Устроился где-то возле конюшен. Вечером отправится в Лондон. Мы поедем завтра утром поездом.
Уютно покачиваясь в такт движения кэба, Мориарти выглянул в окошко, как человек, живо впитывающий пейзажи новой для него страны.
– Ливерпуль почти не изменился, – пробормотал он так тихо, что его услышал только Джейкобс. – По-моему, даже девки те же, что я видел здесь, когда был еще мальчишкой.
Район порта с его теснящими одна другую пивными и колониями проституток, обслуживавших моряков со всего света, оставался позади.
– Здешняя недвижимость – хорошее вложение, – заметил Джейкобс.
– Говорят, акр земли в районе ливерпульских доков приносит доход в десять раз больший, чем сто акров лугов в Уилтшире.
– Наверное, так и есть. Здесь и пашни немало.
– И кое-чего еще, – задумчиво пробормотал Мориарти.
Они свернули на широкую, важную Лайм-стрит и вскоре остановились перед отелем «Сент-Джордж». Прибытие гостей изрядно всполошило носильщиков и прочий персонал. Мориарти записался под вымышленным именем, назвав в качестве домашнего адреса какой-то академический институт в Америке.
Для своего хозяина братья зарезервировали лучшие в отеле апартаменты, включавшие в себя гостиную, просторную спальню и отдельную ванную. Из окон открывался вид на оживленную улицу внизу.
Носильщики доставили багаж и откланялись, а Мориарти первым делом любовно провел ладонью по кожаному кофру, как будто тот сам по себе являлся ценнейшим предметом искусства.
– У меня для вас небольшой сюрприз, Профессор, – усмехнулся Бертрам, как только за носильщиками закрылась дверь. – Прошу извинить.
Мориарти кивнул и потянулся за бутылкой «хеннесси», прибывшей вместе с багажом. Он чувствовал себя разбитым и усталым, что было, как ему представлялось, следствием напряжения и долгого морского путешествия.
Впрочем, настроение быстро улучшилось, когда Бертрам открыл дверь, и в комнату вошла Сэлли Ходжес.
– Как хорошо, что ты вернулся. – Сэл шагнула к Профессору и нежно расцеловала его в обе щеки.
В большой криминальной семье Мориарти Сэлли Ходжес занимала особенное место – в ее распоряжении находились как уличные проститутки, так и бордели, в том числе знаменитый «Дом Сэл Ходжес» в Вест-Энде; она поставляла молодых женщин для его личных утех, а порой, не столь уж и редко, сама исполняла обязанности первой любовницы.
Сэл и теперь, в тридцать с лишним, оставалась весьма привлекательной женщиной с медно-рыжими волосами и пропорциональной фигурой, которую не стеснялась демонстрировать в наилучшем виде. Сейчас на ней было синее бархатное платье, умеренно скромное, но дающее представление о скрывающихся под ним достоинствах.
Мориарти отступил, словно для того, чтобы оценить ее получше, и по его губам скользнула игривая улыбка.
– Так ты хранила мне верность.
– Это было нелегко, Джеймс. – Сэлли Ходжес была одной из тех немногих, кому позволялось безнаказанно называть его по имени. – Лучшие деньки в прошлом, и ты это знаешь. Теперь у меня в Лондоне только одно заведение, а уличных девушек после твоего отъезда уже никто не контролирует.
– Но?..
– Но я всегда с удовольствием согрею для тебя ужин – ты только выбери вечер.
Она сделала шаг к Профессору, который в свою очередь чуточку подался назад. Проявлять к женщинам избыток чувств в присутствии посторонних он считал блажью и предпочитал в таких ситуациях держать дистанцию. В этот момент из коридора донесся шум, известивший о прибытии Уильяма Джейкобса и Спиров.
Далее последовали рукопожатия и объятия, поцелуи и перешептывания между женщинами. В появившиеся на столе стаканы щедро полилось бренди.
Когда оживление немного спало и Бриджет, осунувшаяся и слегка зеленоватая, наконец села, Берт Спир предложил тост.
– За благополучное прибытие.
Все согласно закивали. Мориарти обвел взглядом небольшую компанию.
– За благополучное прибытие, – повторил он. – И за победу над теми, кто против нас.
– Аминь, – пробормотал Спир.
– Чтоб им пусто было, – сказал Уильям Джейкобс, поднимая стакан.
– Чтоб им гнить в сырой земле, – добавил Бертрам Джейкобс.
Женщины согласно закивали и решительно, как будто от этого зависела их жизнь, выпили. Бертрам тут же потянулся за бутылкой, и стаканы пустовали недолго.
Через некоторое время Сэл Ходжес, поймав взгляд Мориарти, предложила Бриджет уединиться, дабы не мешать мужчинам заниматься делами.
Едва женщины удалились, как Мориарти посмотрел поочередно на братьев.
– Итак, что вы сделали? Рассказывайте.
Роль докладчика взял на себя Бертрам.
– Дом подготовлен – это самая лучшая новость. Уютное гнездышко,[12] так это теперь называют. Расположение хорошее, возле поместья Лэдброка, в Ноттинг-Хилле. Места много, хватит на всех. Есть небольшой сад и оранжерея. Вас мы представили как американского профессора, не слишком склонного к общению с соседями. Вы приехали заниматься, но какое-то время будете проводить на континенте.
– Хорошо. – Голова у Мориарти задвигалась вперед-назад. – С меблировкой закончили?
– Все, что вам нужно.
– Моя картина?
– Грез там, где сказал Эмбер. Висит в вашем новом кабинете, так что вы увидите его уже завтра.
Мориарти кивнул.
– А что наши люди?
Братья сразу посерьезнели и даже помрачнели.
– Про то, как дела у Сэл, вы уже слышали, – заговорил Бертрам. – Девочки разбрелись кто куда, некоторые работают по двое или трое. В остальном примерно то же самое. Наши прежние вышибалы держатся сами по себе, лучшие взломщики занимаются мелочевкой, барыги работают напрямую. Порядка нигде больше нет.
– Значит, полный контроль никто на себя не взял? – Голос Мориарти упал почти до шепота.
– Есть несколько групп, но все мелкие, не то, что в ваши дни. Никто не знает, куда идти.
– Хочешь сказать, все пущено на самотек? По постановке[13] никто не работает?
Профессору ответил Уильям.
– Иногда кое-кто пытается. Барыги что-то придумывают. Но редко…
– И кто еще?
– Поговаривали, будто французы сработали по постановке, когда обчистили с полгода назад «Месопотамию».[14]
– И еще немец… – начал Бертрам.
– Немец? Шлайфштайн? – Голос резко взлетел.
– Да. Ходил слушок, будто он ищет, чем бы побаловаться.
– Стервятники. Падальщики. А что там с нашими сычами?
Сычами Мориарти называл всю свою огромную армию нищих и дремал,[15] которых он использовал для сбора информации.
– Большинство прихватывают, кто что может.
– Сколько нужно времени, чтобы привлечь их на нашу сторону?
Бертрам пожал плечами.
– Если платить регулярно, думаю, за месяц вернем половину.
– Только половину?
– Все не так, как было, Профессор. Одни померли, другие исчезли. Кто-то надел робу…
– Понимаю, Кроу и кроты в мундирах роют, как всегда.
– Не только они. Стукачи тоже расстарались. Многих уже арестовали. Некоторые из лучших взломщиков предпочли даже отойти от дел.
– А экзекуторы?
– Этим деваться некуда. Они ж только и умеют, что курочить.
– Еще они умеют неплохо страх нагонять, сильны по части выпивки, да и шлюхи от них всегда в восторге, – заметил Мориарти без тени иронии.
– Одно без другого не бывает, – вступил в разговор Спир. – А где тот здоровяк, Терремант? Что с ним?
– Терремант работает сейчас в турецких банях, – ответил Бертрам, и лицо его просветлело. Именно Терремант, мужчина огромных размеров и соответствующей силы, сыграл едва ли не главную роль в побеге братьев из тюрьмы. – Остальные зарабатывают как могут, хватаются за все – только бы платили. Кое-кто не гнушается даже пьяных обирать. Я знаю одного сутенера в Дилли, так он привлекал двух парней, чтобы урезонили трех его девочек. Хотели работать самостоятельно. Я имею в виду девочек. Парни их переубедили.
С минуту Мориарти сидел молча, потом заговорил – задумчиво, тихо, словно обращаясь к себе самому.
– Если мы хотим жить хорошо, если хотим преуспевать, среди наших людей должен быть порядок. В то время в обществе должен быть беспорядок и хаос. – Он покачал головой – реалистичный пейзаж кисти братьев Джейкобс совсем не радовал.
Мориарти поднялся и подошел к окну. Солнце снова скрылось за тучами, плотными, темными и продолжающими наползать с запада. Снова моросило, и в тяжелом, душном воздухе ощущалось приближение грозы.
Постояв и, похоже, приняв какое-то решение, Мориарти повернулся и посмотрел на Спира.
– Когда вернемся в Лондон, твоя первая задача – найти Терреманта и еще человек пять-шесть, самых надежных. Посмотрим, на что они способны за регулярную плату. Эмбер займется сычами. Лондон был моим городом и снова им станет. Я не позволю, чтобы чужаки вроде Гризомбра или Шлайфштайна отнимали мой бизнес или залезали моим людям в карман. И не допущу, чтобы здесь всем командовал Кроу. – Он взглянул на Бертрама. – А что Холмс?
– Занимается своими делами.
Мориарти слегка подался вперед, став похожим на опасную, изготовившуюся к броску рептилию.
– Разберемся с одиночками – остальные подчинятся сами. Я вернулся с одной целью, и скоро это все поймут.
Сэлли Ходжес помогла Бриджет подняться из ванны и накинула ей на плечи большое полотенце. Сексуальные предпочтения у нее были самые обыкновенные, но, будучи женщиной опытной в своем бизнесе, она умела ценить чужую красоту. Пока Бриджет вытиралась и одевалась, Сэл внимательно наблюдала за ней.
Хорошее личико. Волосы и зубы тоже. Туловище, пожалуй, коротковато, но бедра крепкие и ножки стройные. Что и говорить, Берт Спир отхватил подружку не для забавы. Эта останется с ним надолго и радовать будет еще немало лет. Бриджет обладала особенной, природной похотливостью, той, что безотказно действует на мужчин. Той, что проявилась так явно сейчас, когда она надела короткие шелковые трусики, чулки и нижнюю юбку.
Сэл не питала иллюзий в отношении Бриджет. Эта – не пустоголовая цыпочка, годная только для постельных утех да для компании в холодный вечерок. Эта – штучка пожестче старых башмаков. Эта, если потребуется, может и горло перегрызть за своего мужчину. Сэл поняла ее сразу, как только увидела, – тогда Бриджет спасла Спира от конкурентов Мориарти.
Сколько воды утекло… Теперь Бриджет выглядела более зрелой, более уверенной. И спокойно болтала с Сэл о модных безделушках, бывших общей слабостью обеих женщин. Надев роскошное, с медным отливом платье, Бриджет не преминула сообщить, что купила его в Нью-Йорке.
– Так тебе понравилось в Америке?
– В общем, да, хотя последние недели пришлось нелегко. Но с таким, как Берт, другого и ждешь.
Сэлли рассмеялась.
– Вижу, морское путешествие пришлось тебе не по вкусу.
– Дело не только в нем. – Бриджет повернулась к Сэлли спиной. – Не поможешь со шнуровкой? Только сильно не затягивай. Нет, я все могу выдержать. Любые тяготы. Плохо то, что я Берту ничего пока не сказала.
Сэл еще раньше показалось, что груди у Бриджет вроде как полнее, чем раньше.
– Сколько? – спросила она, ничем не выдав удивления.
– По моим прикидкам, около двух месяцев. Скоро уже заметно станет. Как думаешь, Профессор рассердится?
– С какой стати? Люди для того и женятся, чтобы детей заводить.
– Ну, знаешь, всякое может случиться. Да, конечно, пока мы с Профессором, все будет хорошо, но Берт, он ведь такой – как начнет, так и не остановится, пока целый выводок не наплодит. А я не хочу, чтобы они закончили так же, как мои братья и сестры – в голоде да нищете, перебивались с хлеба на воду, ютились по углам, таскали лохмотья, ходили босые и померли детьми, потому что для их папаш домом был Брайдуэлл.[16] Нет, Сэл, я хочу, чтобы мои дети росли как надо. Берт – хороший человек, но долго ли все будет так продолжаться?
– Я знаю Профессора много лет, и он всегда по справедливости обращался с теми, кто верен и честен.
– Я и не сомневаюсь. Но ведь тебе бегать не приходилось, а мы сначала убежали из Лаймхауза, потом из того дома в Беркшире. Думала, остановимся во Франции, но нет. Сбежали из Нью-Йорка в Сан-Франциско. Мне там нравилось, но мы и оттуда уехали. Теперь вот возвращаемся в Лондон. Если повезет, ребенок родится там. – Она погладила себя по животу. – Но чем все закончится?
– Если я знаю Профессора, закончится тем, что он посчитается с иностранцами. А еще с Кроу и Холмсом.
Глава 3 УЮТНОЕ ГНЁЗДЫШКО
Лондон:
среда, 30 сентября – четверг, 29 октября 1896
Бедность еще держалась в Северном Кенсингтоне. Грязные, вонючие, перенаселенные очаги нищеты прятались за роскошными, растущими, как грибы после дождя, новостройками, наступавшими ровными колоннами в течение всей второй половины столетия. Появившиеся за последние четыре десятилетия громадины совершенно изменили облик и характер Хай-роуд, ведущей от Ноттинг-Хилла к Шефердс-Буш.
Самое сильное впечатление производил, пожалуй, Лэдброук-Истейт – самоуверенный и самодовольный квартал с церковью Святого Иоанна в центре, сдвоенными виллами с широкими палисадниками, богатыми фасадами и большими садами. Естественное влияние такого градостроительного стиля логично распространилось далее на восток, где вокруг Холланд-Парка и Ноттинг-Хилла возникла целая сеть так называемых «уютных гнездышек». Посреди этого бурьяна респектабельности сохранился тихий островок – Альберт-сквер,[17] – куда теплым вечером 30 сентября 1896 года два тарантаса доставили Мориарти и его компанию.
Из Ливерпуля они приехали поездом. Сидя в кэбе, Мориарти с любопытством всматривался в знакомые улицы Лондона, вид которых вызывал приятные – и не очень – ассоциации и воспоминания. День выдался жаркий, и проникавшие в экипаж знакомые резкие запахи возбуждали ностальгический аппетит. Те же запруженные пешеходами и каретами улицы – разве что теперь к привычным, на конской тяге, средствам передвижения добавились пока еще редкие самоходные. На главных улицах бедняки открыто соседствовали с богачами, а забитые товарами витрины дразнили неудачников. Здесь бился и почти физически ощущался пульс огромной империи; он не утихал – вовсе нет! – Мориарти убеждал себя, что слышит его.
Усталый, но приободрившийся духом, Мориарти впервые увидел свое новое жилище (дом номер 5 по Альберт-сквер) – одну из десяти сдвоенных вилл, расположенных вокруг огороженного зеленого участка. Однообразие мощеного тротуара скрашивали высаженные через равные промежутки молодые ясени. Уютное гнездышко. Крохотный мирок, замкнутый и самодовольный, упивающийся своим безмятежным достоинством, неторопливо кружащийся на неразгибающихся спинах горничных и невозмутимом угодничестве поваров, дворецких и гувернанток, был так же далек от реального мира Мориарти, как Виндзорский замок далек от пропахших потом фабрик, воровских кухонь и пивных.
Во многих отношениях здания на Альберт-сквер претендовали на оригинальность и исключительность. Уступая в размерах своим собратьям в Лэдброук-Истейт, они все же отличались от большинства лондонских домов более широкими палисадами, хотя их парадные входы с портиками и пятиэтажные фасады и выглядели некоторым перебором по части нескромности.
– Прямо-таки дворец герцога Севен-Дайлзского,[18] а? – Мориарти даже прищелкнул языком.
Менее чем в миле отсюда начинались кварталы, где на дюжину лачуг приходилась одна колонка и ни одного деревца, но проживавшие на Альберт-сквер милые леди и джентльмены не желали, чтобы им напоминали о существовании другого мира.
Сторонний наблюдатель, оказавшийся в тот вечер у дома номер 5, заметил бы среди приехавших двух женщин: одну высокую, с медно-золотистыми волосами, аккуратно убранными под летнюю шляпку, другую пониже, но одетую столь же модно. Обе вышли из кэба спокойно и с достоинством и сразу же, не задерживаясь, поднялись по ступенькам. Оставшиеся на тротуаре двое мужчин с видом знатоков осмотрели фасад, обменялись замечаниями, улыбнулись и покивали. Один, весь в черном, держал в руке шляпу. Густые волосы зачесаны назад. Профессор из Америки («Говорят, человек большого ума, но нелюдимый. Путешествует по Европе, а теперь вот и в Лондоне какие-то исследования будет проводить. Может, медицинские?») Второй повыше, погрубее, на загорелом лице шрам. Про таких говорят – «сырой алмаз».[19] Компаньон? Ассистент?
Два плотных парня помогали возницам выгрузить багаж и перенести его к ступенькам, где гостей ждал человечек в жилетке. Помимо прочих вещей, в багаже были большой дорожный сундук «саратога», лакированный деревянный чемодан и кожаный кофр, с которым грузчики обращались с особой бережливостью, как будто в нем покоились коронные драгоценности. В некотором смысле так оно и было.
Холл встретил новых жильцов прохладой. Последние лучи уходящего дня отражались от мозаичных дверных панелей и падали на стену дрожащими красноватыми и голубыми пятнами. Улыбающийся Ли Чоу приветствовал Профессора поклоном и неизменной улыбкой. Женщины, зная свое место, уже исчезли в полумраке дома.
– Вас кабинет сдесь. – Китаец указал на дверь справа от лестницы. У стены напротив стоял столик с вазой – яркие летние цветы вперемешку с пожелтевшими листьями осени. Не в первый уже раз Профессор подумал, что Ли Чоу горазд на сюрпризы. Китаец мог легко и без малейших угрызений совести убить человека и спать сном младенца после жестоких, невыносимых пыток, но при этом умел готовить получше иной женщины и прекрасно разбирался в таких вещах, как составление букетов.
Не говоря ни слова, он прошел в свой новый кабинет, откуда предстояло руководить осуществлением задуманного плана по низвержению четырех европейских злодеев и двух охранителей закона и порядка.
Комната имела продолговатую форму, высокий потолок и два больших окна, из которых открывался вид на улицу. Над камином, расположенным у противоположной двери стены, красовалась резная полка с семью или восемью зеркалами. По обе стороны от нее стояли книжные шкафы, заполненные солидными, серьезными фолиантами в кожаных переплетах – молчаливые свидетели эрудиции их владельца. На полу – аксминстерский ковер, темно-коричневый с бежевым. Прочая мебель состояла из четырех мягких кресел с подлокотниками, обтянутых коричневой кожей и массивного письменного стола красного дерева с подобранным в пару к нему креслом. На стене позади стола висела одна-единственная картина – портрет юной жеманницы – работа Жан-Батиста Греза. Самое дорогое сокровище Мориарти.
Профессор замер посредине комнаты, глядя на свое достояние, которое не видел с тех пор, как Эмбер упрятал его в надежное место перед поспешным бегством из Лаймхауза в 1894-м.
Сэлли Ходжес принесла коробку с почтовыми принадлежностями, и они вместе, в сопровождении Спира, прошли по дому – заглянули в столовую и расположенную в подвале кухню (Бриджет уже составила список и отправила Уильяма Джейкобса за покупками – именно ей предстояло взять на себя все заботы по хозяйству в этом новом гнездышке Профессора), осмотрели гостиную и все восемь спален, проверили две ванные комнаты, гардеробную и прочие помещения. Спустившись, они посетили оранжерею и утреннюю гостиную, после чего вернулись в кабинет.
– Все хорошо, – сказал Мориарти Спиру. – Устроимся как клопы в диване… – Он не договорил и повернулся к окну – с площади долетел звонкий детский смех. – Если только соседи не будут слишком докучать.
Распорядившись прислать к нему Бриджет, Мориарти добавил, что все должны собраться в восемь часов.
– Для разнообразия поужинаем сегодня попозже.
Следующие полчаса Профессор провел с Бриджет – выслушал ее впечатление от кухни и спросил, какая помощь понадобится. Еще час он вместе с Сэлли Ходжес разбирал багаж, раскладывал одежду и расставлял по местам прочие вещи. К этому времени в главную спальню доставили кожаный кофр, который пока не трогали.
