Лекции.Орг
 

Категории:


Объективные признаки состава административного правонарушения: являются общественные отношения, урегулированные нормами права и охраняемые...


Экологические группы птиц Астраханской области: Птицы приспособлены к различным условиям обитания, на чем и основана их экологическая классификация...


ОБНОВЛЕНИЕ ЗЕМЛИ: Прошло более трех лет с тех пор, как Совет Министров СССР и Центральный Комитет ВКП...

Хаген Шульце КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ГЕРМАНИИ



1. Рождение немецкой нации (1806–1848)

 

Военный успех французских солдат-граждан, воевавших и побеждавших во имя своей «единой и неделимой нации», был неслучаен. Если вспомнить слова магистра Лаукхарда из Галле, который оказался во французском плену, служил в революционной армии и, следовательно, знал, о чем говорил, то французы «обладали тем, что было присуще и благородным защитника Древней Греции, — горячей любовью к отечеству — любовью, которой немец не знает потому, что он как немец не имеет отечества». Поэтому могло показаться, что французские войска непобедимы. В 1805 г. Наполеон разбил при Аустерлице главные силы Австрии, и в соответствии с заключенным вслед за тем миром в Прессбурге[28] у нее остался лишь статус державы весьма средней руки. Четырнадцатого октября 1806 г. в битвах под Йеной и Ауэрштедтом подобная участь постигла и прусскую армию. Пруссия понесла настолько сокрушительное поражение, что крупных битв больше не происходило. Наполеон, которого восторженно приветствовало население, вступил в Берлин. В следующем году прусский король Фридрих Вильгельм III подписал в Тильзите тяжелый мир, продиктованный победителем, и Пруссия, конечно, полностью исчезла бы с карты, если бы как Наполеон, так и русский царь Александр I не были заинтересованы в существовании стратегического буфера между своими силовыми блоками.

 

До тех пор Германию нельзя было представить без «обертки» — империи. С 1806 г. «обертка» исчезла, и теперь менее, чем когда-либо, можно было сказать, что же такое Германия. Правда, прусский, баварский, саксен-готский или шварцбург-зондерсхаузенский подданный мог чувствовать себя «немцем», но «германство» немедленно оказалось в конкуренции с широко распространенным бюргерским космополитизмом, а также с лояльностью по отношению к соответствующему суверену. Если заходила речь о «нации», «отечестве» или «патриотизме», то под этим могли подразумеваться как Германия с неопределенно очерченными границами, так и государственное образование, где жил тот или иной гражданин, или сразу и то и другое вместе.

 

Шок, испытанный в результате поражений, чувство унижения, тяжелое финансовое бремя, которое приходилось нести побежденным государствам, опустошительные марши французских армий, кормившихся за счет стран и выжимавших из них все соки, резкий скачок цен, вызванный введением французской таможенной системы — все это привело к двум разнонаправленным результатам — проведению в германских государствах реформ по французскому образцу и открытию немецкой нации.

 

Там, где были созданы марионеточные правительства Франции, — в королевстве Вестфалия и великом герцогстве Берг — система управления и права была непосредственно навязана Францией. Союзники Франции, т. е. государства, входившие в Рейнский союз, в конце концов охвативший все германские государства, кроме Пруссии и Австрии, в разной степени переняли французские институты и правовые нормы, часто приспосабливая их к собственным традициям. Были изданы конституции, государственное управление модернизировано по французскому образцу, перенят «Кодекс Наполеона», т. е. новый французский гражданский кодекс, свободный от правовых феодальных норм и формализовавший буржуазное государство послереволюционной эры в соответствии с новыми правовыми нормами. После предоставления гражданских прав, отмены привилегий дворянства, освобождения крестьян эта часть Германии стала более передовой и свободной, хотя и потеряла независимость.

 

Государства, не входившие в Рейнский союз, но постоянно испытывавшие угрозу со стороны Наполеона, — Австрия и Пруссия — также в значительной степени реформировали свои структуры по французскому образцу. Для правителей и крупных чиновников этих стран речь шла прежде всего о том, чтобы компенсировать последствия поражений под Аустерлицем и Йеной, восстановить и расширить полноту власти в своих государствах. Франция служила тем примером, который давал реформаторам понять, что такого поражения, как в 1805 и 1806 гг., никогда не должно повториться. Именно в Пруссии, которая оказалась более целеустремленной и восприимчивой к изменениям, нежели тяжеловесная Дунайская монархия, создание современного государства осмысливалось с неслыханным напряжением духовных и умственных сил. Носителями реформ были государственные служащие, т. е. чиновники, военные и юристы, — те, кто считал себя законным представителем государства в целом. Под руководством министров барона Карла фон Штейна (1757–1831) и Карла Августа фон Гарденберга (1750–1822) с поистине революционным энтузиазмом с помощью декретов стало создаваться новое государство. Речь шла о замене старого наемного войска армией, формируемой из свободных граждан. Продвижение по службе должно было зависеть не от происхождения, а лишь от успехов и заслуг. Предусматривалось сокращение и модернизация правительственного и административного аппарата, отмена поместной зависимости остэльбских крестьян от помещиков, городская и общинная реформы, эмансипация евреев и модернизация юстиции, свободное движение капитала и развитие промыслов. Как венец всех этих дел было обещано создание прусского национального представительства, в котором избранные представители народа должны будут на равных противостоять короне.

 

В то же время в народе росло сопротивление оккупации. Реформы шли медленно, и все большему количеству граждан дипломатическое раболепие их правителей перед Францией с ее превосходящими силами казалось проявлением слабости и бесчестья. В результате наполеоновской оккупации такие понятия, как «отечество» и «нация», стали лозунгами. Зимой 1807/08 г. в Берлине, оккупированном французами, философ Иоганн Готлиб Фихте (1762–1814) выступил с «Речами к немецкой нации». Немецкий народ, заявил он, народ исконный, неиспорченный, который борется против военного и культурного подчинения Франции за свою свободу и идентичность и тем самым служит историческому прогрессу. Поэт и публицист Эрнст Мориц Арндт (1769–1860) проповедовал: «Единодушие в сердце — вот ваша церковь, ненависть к французам — ваша религия, свобода и отечество — святые, которым вы молитесь!»

 

Национальное движение находило проявление и в чисто организационном плане, преимущественно в виде конспиративных групп вроде Тугендбунда[29], «Немецкого союза», созданного «отцом гимнастики» Фридрихом Людвигом Яном или множества более или менее неформальных дискуссионных кружков. Общим для всех этих образований было стремление побудить к борьбе за национальную свободу колебавшееся государственное руководство, часто казавшееся склонным к измене, а там, где это не удавалось, возникали небольшие патриотические группы активистов, начинавшие повстанческую войну. Примерами таких действий стали восстания и походы гессенского полковника Вильгельма фон Дёрнберга, прусского майора Фердинанда фон Шилля, «черного герцога» Брауншвейгского в 1809 г. Народное же вооруженное сопротивление Наполеону развернулось только в католических регионах Европы и осуществлялось во имя религии и традиционной власти — таковы были повстанцы Вандеи, итальянские санфедисты, испанские герильясы. На немецких территориях народным стало восстание тирольских крестьян во главе с трактирщиком Андреасом Гофером (1767–1810), неоднократно побеждавших баварские войска, союзные французам, но не получивших достаточной поддержки от Австрии и вынужденных в 1809 г. сложить оружие. Гофер был расстрелян в Мантуе (Италия) по приговору военно-полевого суда. Подлинное значение этого движения заключалось в его пропагандистском эффекте: прямая акция оказывала мощное воздействие на пробуждавшийся патриотизм.

 

Удивительное изменение настроений в Германии объясняется также получением известия о пожаре Москвы и бегстве Наполеона из России, сопряженном с тяжелыми потерями. Если крах империи в 1806 г. не вызвал большого интереса, а немцы были очарованы императором французов, то теперь, после уничтожения «Великой армии» в России, воззвание Фридриха Вильгельма III «К моему народу» от 17 марта 1813 г. породило массовое воодушевление, кое в чем сходное с восстаниями, вызванными Французской революцией. Эти настроения подогревались потоком мощной националистической и антифранцузской пропаганды, в том числе поэтической, не участвовать в которой рискнул бы едва ли какой-либо немецкий поэт. Редким исключением стал космополит Гёте, у которого националистические восторги земляков вызывали отвращение и который носил орден, пожалованный ему Наполеоном, даже тогда, когда это стало непопулярно. Борьба за свободу против Наполеона воспринималась как подлинно народная война. Теодор Кернер (1791–1813), поэт, пошедший добровольцем на войну, писал:

То не война велением монарха,

поход крестовый, бой святой идет.

 

Образованные представители буржуазии и ремесленники устремились в добровольческие корпуса, а женщины жертвовали свои золотые украшения на покупку железа и щипали корпию для перевязки раненых. Людей охватил восторг, который примерно на полтора десятилетия сделал немецкую нацию чем-то чувственно воспринимаемым.

 

Тем не менее исход войны, успешной вначале, вовсе не был предрешен. Сил России, Англии, Пруссии и Швеции не хватало, чтобы последние войска, собранные Наполеоном, оказались в затруднительном положении. Сначала, после долгих колебаний, потребовалось присоединение к коалиции Австрии, и, наконец, в лагерь союзников перешли войска Рейнского союза, за которыми поспешно последовали их государи. Весной 1814 г. союзные армии стояли у ворот Парижа. Наполеон отрекся. Мировая война, длившаяся более двадцати лет, закончилась.

 

В то время как добровольцы возвращались к гражданской жизни и мечтали об осуществлении своих надежд и обещаний — введения конституции и объединения Германии, — в Вене собрались государственные деятели и дипломаты союзных государств. Они ничего так не боялись, как нового национального устройства в Европе, которое казалось им революционным и опасным. Ключевыми понятиями европейской дипломатии были «реставрация» и «возвращение к дореволюционной системе государств и их политическому устройству». Снова, как во время мирных переговоров после Тридцатилетней войны, все государства Европы, без различия между победителями и побежденными, оказались равноправными за столом переговоров. Великие европейские державы в основном восстановили свои владения по состоянию на 1792 г. Только Пруссия получила наряду с частью Саксонии территории, протянувшиеся вдоль Рейна, а Австрия ушла из Бельгии и с Верхнего Рейна. Тем самым была прекращена прямая конфронтация между Францией и Австрией, начавшаяся с борьбы Франциска I и Карла V из-за Италии и бургундского наследства. Отныне место Габсбургов в качестве германского соседа и потенциального главного противника Франции на Рейне заняла Пруссия. Прусское государство простиралось от Ахена до Тильзита и соединяло Западную и Восточную Германию. Напротив, Австрия отвернулась от Запада, сохраняя свое присутствие только на восточной периферии Германии, и смотрела впредь только на юго-восток и юг Европы. Областями интересов Дунайской монархии стали теперь Италия и Балканы.

 

Центральная Европа продолжала оставаться раздробленной, скрепленная разве что слабыми узами Германского союза[30], в известной степени секуляризованного наследника бывшей «Священной Римской империи». Она превратилась в рыхлое объединение 39 суверенных государств и городов, с постоянным конгрессом посланников, бундестагом (союзным сеймом) в качестве единственного общего конституционного органа под председательством австрийского императора, но с таким распределением голосов, которое делало невозможным использование Пруссией или Австрией своего преобладающего положения против остальных государств. Обе эти великие державы входили в Германский союз только благодаря своим бывшим имперским территориям, в то время как короли Дании, Англии и Нидерландов также были членами Союза в качестве суверенов Шлезвига, Ганновера и Люксембурга. Таким образом, устройство Германии было вписано в европейский порядок. Имело место решительное отрицание принципа суверенитета национальностей, последняя попытка обустроить Германию не как компактную державу в центре Европы, а в качестве территории согласования европейских интересов. Последний раз в истории Европы государственные деятели могли проводить разумную политику равновесия сил и обеспечения мира, не испытывая помех из-за идеологии или ненависти народов друг к другу.

 

Устройство Германии и Европы, относительно которого европейские державы договорились на Венском конгрессе в 1815 г., пока оставляло внутриполитические отношения в государствах неопределенными. Было возможно как консервативное, так и либеральное конституционное устройство. Но общественное мнение в Западной и Центральной Европе взбудоражили освободительные войны. Теперь раздавались громогласные требования выполнения обещаний, данных правительствами в годину бедствий, — предоставление свободы и конституции. Студенческие объединения большинства немецких университетов собрались в 1817 г. в Вартбурге под черно-красно-золотыми знаменами — это были цвета формы добровольческого корпуса Лютцова, в котором многие студенты боролись против Наполеона (черный мундир с красными отворотами и золотыми пуговицами). Собравшиеся требовали создания единой свободной Германии и бросали в огонь книги писателей, которых считали реакционными в силу их антинациональной позиции. Два года спустя студент Карл Занд убил писателя Августа Коцебу, высмеивавшего идеалы национального движения. Событие вызвало сенсацию — это было первое политическое убийство в Германии, с тех пор как в 1308 г. короля из династии Габсбургов Альбрехта I убил его племянник Иоганнес Паррицида. Теневая сторона нового национального духа проявилась слишком рано, и австрийский канцлер князь Клеменс Меттерних (1773–1859), архитектор новой системы государств, увидел, что сбываются его худшие опасения. В августе 1819 г. министры германских государств договорились в Карлсбаде о беспощадном подавлении всех революционных и свободолюбивых стремлений. С этого времени в конституционном развитии наступил застой. Австрия и Пруссия вернулись к абсолютизму, силы национального и освободительного движения ушли с авансцены. Плотина на пути революционного потока казалась прочной, хотя Меттерних и знал, что пути назад не было. «Моя самая заветная мечта, — писал он в дневнике, — чтобы старая Европа оказалась у начала своего конца».

 

Теперь Германия вступила в фазу, которую позже назвали бидермайером[31]. Два десятилетия в Европе не было войны — мирный период оказался самым длительным с незапамятных времен. Это следует осмыслить, когда жалуются на несвободу, которая воцарилась в эпоху реакции. Политические дискуссии отошли на задний план, чему не в последнюю очередь способствовали цензура и преследование со стороны властей. Вместо этого развивался менталитет, ориентированный на мелочность, узкое видение окружающего, экономию средств и уют; менталитет, при котором, казалось, торжествовала идиллия. Немецкий Михель[32] превратился в немецкий символ. Прямодушным, сонным и, однако, достойным любви предстает он перед нами в самых разных облачениях на романтических, сказочных или чудаковатых картинах, написанных Морицем фон Швиндом или Людвигом Рихтером. Ни одна эпоха не была более музыкальной. Премьера «Вольного стрелка» Карла Марии фон Вебера состоялась в Берлине и вызвала живой интерес публики как премьера немецкой национальной оперы. Не менее популярны были такие оперные композиторы, как Конрадин Крейцер или Альберт Лорцинг, а также Людвиг ван Бетховен, Франц Шуберт и Феликс Мендельсон-Бартольди, стяжавшие успех прежде всего благодаря своей камерной музыке. Типичным для этого времени стало обращение к домашнему музицированию, к фортепьяно, струнному квартету и песне. В поэзии господствовало эпигонство и малые формы, например эссе, ярким представителем которого был Людвиг Берне, или лирические стихи графа Августа фон Платена, Эдуарда Мёрике, Фридриха Рюккерта и прежде всего Генриха Гейне. Обманчивая простота его мелодичного стиха восхищала целое поколение. В архитектуре еще существовал классицизм Карла Фридриха Шинкеля и Лео фон Кленце с его ясными формами и пропорциями, хотя ему уже угрожали новые веяния времени, в соответствии с которыми красивым представлялось все сколько-нибудь старое. Мариенбург в Западной Пруссии был соответственно отреставрирован и достроен в память о прошлом и в качестве символа прусских реформ, как и Кёльнский собор. Под знаком этого храма, представлявшего собой немецкую национальную церковь, должны были объединиться не только немецкие племена, но и конфессии. Считалось, что готика — истинный германо-немецкий архитектурный стиль, и лишь позже оказалось, что прообразом Кёльнского собора был собор в Амьене.

* * *

Однако идиллия была обманчивой. Об этом свидетельствовали события 1830 г., вызванные Июльской революцией в Париже, волны которой прокатились по всей Европе. Во многих германских государствах дело дошло до баррикадных боев, за которыми последовали уступки князей либеральному духу времени — провозглашение конституций и созыв ландтагов. Двумя годами позже, на «Всегерманском празднике» около замка Гамбах во Пфальце, национальное движение, состоявшее из студентов, либеральной буржуазии и демократически настроенных ремесленников, продемонстрировало свою жизненность. Оно обрело дополнительную силу благодаря движениям социального протеста крестьян на юго-западе Германии. Причиной крестьянских волнений стал быстрый рост населения при отставании производства продовольствия. В деревне, прежде всего в остэльбском регионе, начался настоящий кризис перенаселения, так как очень быстро выросла численность неимущих слоев, обреченных на батрачество. Те, кто не находил пропитания и работы на селе, отправлялись в города, умножая тем самым численность имевшегося там нищего населения. Ремесленникам приходилось особенно сильно страдать от обнищания, ибо в результате проведения реформ в Пруссии и государствах Рейнского союза был устранен механизм регулирования деятельности ремесленных цехов. В результате здесь за кратчайшие сроки возник переизбыток рабочей силы, и все большее число подмастерьев и учеников теряли работу. Никто не знал, как можно было справиться с этим массовым обнищанием, которое называлось «пауперизацией».

 

До этого времени контуры будущего немецкого национального государства едва можно было распознать только в виде схем. Хотя теперь все чаще слышались слова «немецкий народ» и «немецкое отечество», употреблялись они, как правило, для отмежевания от враждебного француза, и к тому же в расплывчато-поэтической форме. Это было культурное и языковое понятие, которое даже отчасти не означало преодоления партикуляризма отдельных государств и его растворения в едином германском национальном государстве. На вопрос о том, где его отечество, поэт Вильгельм Раабе отвечал, что оно «там, где по старой привычке на карте написано мифическое название “Германия”, где с незапамятных времен самый простодушный народ Земли демонстрирует верность и честность и с момента своего возникновения из первобытного праха ни разу не дал своим правителям справедливого основания для жалобы на себя». Что касается последнего утверждения, то ситуация должна была вскоре измениться. Немецкое отечество, относящееся к периоду освободительных войн 1813 и 1815 гг., еще не обрело определенного облика. Оно оставалось чем-то поэтическим, историческим и утопическим, идеалом, в своем земном воплощении большей частью носившим имя Пруссии.

 

Вероятно, отдельные германские государства могли бы еще и в 40-е годы XIX в. обеспечить в долгосрочной перспективе лояльность своих граждан, и Германия осталась бы не более чем географическим понятием. Но реформы, имевшие место в пределах отдельных государств, кончались ничем, экономическая модернизация, проводившаяся путем аграрных, налоговых и других реформ, повлекла за собой существенные общественные расходы. Так возникала опасная напряженность, зоны разлома в обществе, и к тому же обращение прусских реформаторов к «арсеналу революции» не осталось безнаказанным. Нельзя было вводить всеобщую воинскую повинность, улучшать национальную систему воспитания, не следовало слишком усердно играть общественным мнением в период освободительных войн и затем надеяться, что народ подчинится воспитательным мерам просвещенной чиновничьей элиты. К нарастающему социальному напряжению предреволюционного периода (до марта 1848 г.) добавлялась горечь, связанная с нарушением обещаний введения конституции и поведением власти, которая, устрашившись радикальных перемен в оппозиционном общественном мнении и опасаясь французской революции на немецкой земле, завинчивала цензурные гайки. Она пыталась с помощью полицейских мер противостоять требованиям соединить экономическую свободу с участием в решении политических вопросов. Так государство и общество все больше отдалялись друг от друга.

 

Не только социальная напряженность, но и политические волнения снова нарастали в Германии. В целом обращает на себя внимание то, что мощные эмоциональные, политические и национальные потрясения 1813, 1817 и 1830 гг. и позже всегда сопровождались внешнеполитическими и экономическими кризисами. Хотя после событий 1830 г. правящие силы снова натянули поводья, но один лишь факт, что теперь в большинстве германских государств существовали ландтаги, либеральные депутаты которых могли, не опасаясь наказания, говорить и публиковаться, привели к весьма значительному усилению либеральной оппозиции. Все больше набирала силу идея национального единства — прежде всего с момента Рейнского кризиса 1840 г. Тогда впервые с 1815 г. Франция вновь проявила экспансионистские намерения в отношении границы по Рейну. В Германии это привело к стихийному массовому движению, направленному и против вялой реакции со стороны Германского союза. Годы после 1840-го стали временем возрождения немецкого национализма и его организаций. Гимнастическое движение распространялось по всей Германии, а с ним и идеологическая смесь из идей об укреплении тела и силы воинствующего национального духа. Другими важными звеньями национального движения стали певческие союзы, слившиеся в общенациональное объединение, которое проводило первые общегерманские праздники песни, поднимавшие национальный энтузиазм. Здесь не только заботились о национальном песенном достоянии, но и одновременно исполняли «крамольные» песни. Первые общегерманские конгрессы деятелей науки подчеркивали единство науки и национальной идеи. Это десятилетие стало также временем повсеместного создания национальных памятников; некоторые из них уже существовали и приобрели особое значение, другие еще строились: Кёльнский собор, памятник Арминию под Детмольдом, Вальхалла — пантеон славы под Регенсбургом, Зал освобождения под Кельхаймом. Стало очевидно, что национальная идея и оппозиционный либерализм были двумя сторонами одной медали.

* * *

 

ПЕСНЯ НЕМЦЕВ

 

Гофман фон Фаллерслебен (1798–1874) написал свою «Песню немцев» в августе 1841 г., находясь в изгнании на английском острове Гельголанд, принадлежавшем тогда Англии. Впервые она была исполнена гамбургскими гимнастами в честь демократически настроенного профессора Велькера на мелодию «Императорского квартета» Гайдна. Первая строфа («Германия, Германия превыше всего») не носила шовинистического характера; она ставила единство Германии выше множества государств, составляющих Германский союз. В XIX в. стала более популярной «Стража на Рейне». После основания империи в 1871 г. ее сменил кайзеровский гимн «Славься в венце побед», и только в 1922 г. президент Фридрих Эберт, сознательно опираясь на традиции революции 1848 г., объявил «Песню немцев» национальным гимном. С 1952 г. первая строфа исполняется как национальный гимн Федеративной Республики Германия.

 

В атмосфере политических и социальных волнений для возникновения острой революционной ситуации, подобной той, что сложилась в 1789 г., не хватало только экономического кризиса, связанного с будоражащим политическим событием. Такой экономический кризис возник в 1846–1847 гг. и проявил себя в двух качествах — как последний европейский кризис старого типа, «голодный» кризис, вызванный неурожаем, и кризис ремесленного производства, а затем, в 1847–1848 гг., как первый «современный» кризис роста, вызванный спадом конъюнктуры в производстве потребительских товаров. В то время когда Германию охватили стихийные голодные волнения, которые удавалось подавлять только военной силой, заявил о себе конституционный либерализм. Десятого октября 1847 г. на Бергштрассе в Геппенгейме собрались ведущие представители этого направления с требованием создания союзного германского государства с сильным правительством, ответственным перед парламентом. Месяцем раньше в Оффенбурге заседали представители демократического радикализма, наследники движения 30-х гг. XIX в., планировавшие создание республиканского и единого национального государства. К тому же становилась заметной активность объединений, проникнутых идеями социальной революции, социализма и группировавшихся вокруг Фридриха Геккера, Вильгельма Вейтлинга и Мозеса Гесса, а также радикальных немецких союзов подмастерьев, находившихся в швейцарской, парижской и лондонской эмиграции. Этот многоголосый хор недовольства и протеста, которому правительства государств Германского союза ничего не могли противопоставить на публичном уровне, настраивал общественность на грядущие революционные события.

* * *

 

СИЛЕЗСКИЕ ТКАЧИ

 

Общая численность населения Германского союза возросла с 1815 до 1848 гг. с 22 до 35 млн. чел., т. е. на две трети на протяжении одного поколения, а производство продуктов питания не поспевало за этим ростом. Массовая нищета обострялась в результате перехода от старого ремесленного производства к новому индустриальному. Эта проблема возникла во многих странах Европы. Первыми на нее отреагировали чартисты в английском Мидленде, разрушавшие машины на текстильных фабриках. Жертвами такого развития событий были, в частности, силезские ткачи, продукция которых больше не выдерживала конкуренции с дешевыми фабричными текстильными изделиями. На фабриках в Силезии увеличивали рабочий день, использовали детский труд, платили нищенскую заработную плату. В 1844 г. в деревнях округов Лангенбилау и Петерсвальде вспыхнули вызванные отчаянием бунты, в ходе которых были разрушены механические ткацкие станки, а дома фабрикантов разграблены. Прусские войска подавили восстание, но с тех пор социальный вопрос стоял на повестке дня и обострял общественное и политическое напряжение, которое разрядилось в 1848 г.

 

V. Железом и кровью (1848–1871)

Как и в 1830 г., 24 февраля 1848-го события начали развиваться с сообщения из Парижа. Там снова свергли короля, снова были воздвигнуты баррикады и появились мученики революции. Волнения распространились на большую часть Европы, повсюду переплетались национальные, социальные и либеральные тенденции, в целом направленные против того антинационального, враждебного свободе устройства континента, которое было создано в соответствии с решениями Венского конгресса 1815 г. Уличные беспорядки начались почти во всех германских столицах. Как умеренно-либеральная, так и радикально-демократическая оппозиция в парламентах требовала свободы печати и собраний, разрешения деятельности партий и вооружения народа, т. е. организации гражданского ополчения в противовес постоянному войску, существовавшему в рамках старого порядка, и как итог — созыва германского национального парламента. За «мартовскими требованиями» последовали «мартовские правительства», кабинеты либеральной знати, взявшиеся за осуществление мартовских требований. Царило настроение национального подъема, новое баварское правительство приступило к своим обязанностям под названием «министерства утренней зари», и над всей Германией реяли черно-красно-золотые знамена национального движения.

 

Теперь все зависело от развития событий в двух ведущих державах Германского союза. За несколько дней в Вене умеренные либеральные элементы оказались сметены потоком радикальной демократии. Меттерних укрылся в Англии, двор спасся бегством в Инсбрук, в то время как во всех частях многонационального государства разгорались национальные восстания. В течение нескольких недель Австрия, гарант консервативной «системы Меттерниха», стала недееспособной. В Пруссии поначалу казалось, что Фридриху Вильгельму IV удастся овладеть ситуацией и встать во главе объединительного движения. Но король колебался слишком долго, его уступки оказались слишком запоздалыми, и 18 марта в Берлине вспыхнуло открытое восстание, с которым удалось справиться только благодаря выводу войск и согласию на созыв прусского Национального собрания с целью выработать конституцию для Пруссии.

 

Восемнадцатого мая 1848 г. в соборе Св. Павла во Франкфурте собрались 585 представителей немецкого народа, избранные в германское Национальное собрание. Им надлежало принять конституцию для всей Германии, основанную на принципах свободы, и избрать национальное правительство. То был своего рода смотр великих имен свободолюбивой и мыслящей Германии. Поэты Людвиг Уланд или Фридрих Теодор Фишер были избраны точно так же, как и вожди эпохи освободительных войн Эрнст Мориц Арндт и Фридрих Людвиг Ян; депутатами были такие историки, как Фридрих Кристоф Дальман, Иоганн Густав Дройзен и Георг Готфрид Гервинус, а также священнослужители, как, к примеру, епископ Майнцский и теоретик в сфере социальных вопросов барон Вильгельм Эммануэль фон Кеттелер, а кроме них и лидеры политического либерализма всех оттенков. В середине XIX в. образованная буржуазия была подлинным носителем идеи национального единства.

Национальное собрание в соборе Св. Павла во Франкфурте-на-Майне.

Литография Пауля Бюрде, после 1848 г.

 

585 депутатов Германского национального собрания, избранные на основе всеобщего и равного избирательного права (для мужчин) на территории Германского союза, а также в Западной и Восточной Пруссии и Шлезвиге, заседали во франкфуртском соборе Св. Павла с 18 мая 1848 г. по 30 мая 1849 г. Барон Генрих фон Гагерн (на председательской трибуне) окружен наиболее знаменитыми и популярными депутатами.

 

Однако какой же должна стать Германия? В этом вопросе никогда не было единодушия, и депутаты, собравшиеся в соборе Св. Павла, также погрязли в безнадежных спорах. Выявились два возможных решения проблемы: первое — великогерманское, означавшее объединение всех германских земель, включая Австрию, под властью императора из династии Габсбургов. Сторонники малогерманского решения возражали и предполагали объединить германские земли без Австрии. Во главе такого государства мог бы стоять Гогенцоллерн. О границах и будущем гегемоне разгорелся многомесячный спор, в то время как революционно настроенные демократы в Юго-западной Германии действовали бескомпромиссно и их выступления закончились кровавым подавлением союзными войсками. В конце концов была все же принята конституция в соответствии с достойными уважения американским, французским и бельгийским образцами и появилось временное центральное правительство. Но эта конституция не имела силы, а правительство — власти. В революции побеждает тот, кто решает в свою пользу вопрос о власти, а франкфуртский парламент был совершенно безвластен.

 

Это проявилось уже в шлезвиг-гольштейнском кризисе. Двадцать четвертого марта 1848 г. шлезвиг-гольштейнские сословия провозгласили независимость от Дании, образовали временное правительство и обратились к Национальному собранию с просьбой о помощи. Судьба герцогств на Эльбе очень обеспокоила немецкую общественность, и в глазах национального движения германский парламент во Франкфурте мог обрести легитимность только в том случае, если бы герцогства стали частью нации. Национальное собрание не располагало, однако, собственной властью и оказалось вынужденным временно использовать прусские войска. Они продвинулись далеко в Ютландию, но после протеста европейских держав их пришлось отвести. Английские военные корабли демонстрировали свои силы в Балтийском море, русские войска сосредоточились у восточнопрусской границы, французские посланники выступили в роли посредников перед немецкими правительствами. Распространение немецкого национализма на земли датской короны подтвердило опасения европейских дворов, что единое германское государство в сердце Европы станет угрозой равновесию европейских государств. Теперь стало ясно, что изменений в Центральной Европе и германского единства нельзя было достичь вопреки существовавшей тогда системе европейских держав.

* * *

 

КОНСТИТУЦИЯ ГЕРМАНСКОЙ ИМПЕРИИ 1849 г.

 

Германская имперская конституция 1849 г. была основным законом, достойным уважения, проникнутым духом суверенитета народа и прав человека, документом, который не был воплощен в действительность, но остался одним из важнейших в германской конституционной истории. Это была конституция, и сегодня производящая впечатление современной, ясная в своей концепции и точная в деталях. Особенно тщательно были разработаны правовые положения, кодифицировавшие просветительское естественно-правовое представление о человеке и ставившие перед государственной властью непреодолимые границы по отношению к свободам граждан. На принципах этой конституции в значительной степени основывается Основной закон Федеративной Республики Германии.

 

Национальное собрание, однако, потерпело поражение не только из-за общеевропейской ситуации, но и из-за опасности радикализации революции. Буржуазно-либеральные силы, мечтавшие о едином конституционном национальном государстве, где были бы обеспечены благоприятные условия для предпринимательства, а теперь видевшие приближение второй социальной революции, якобинского террора и гильотины, пошли на соглашение с контрреволюционными силами в Берлине и Вене, поспешно пытаясь упрочить достигнутое. Правовой гарантии конституции в Пруссии оказалось, таким образом, достаточно для того, чтобы в ноябре 1848 г. фактически прекратить там революцию, пусть даже с помощью военной силы. Запоздалая попытка Национального собрания, преодолев все препятствия, разрешить вопрос о власти, т. е. отказаться от желательного для большинства депутатов великогерманского решения и предложить корону малогерманской империи, также провалилась. Фридрих Вильгельм IV охотно принял бы власть в Пруссии, но только из рук князей, а не от парламента. О предложении, сделанном делегацией Национального собрания, он писал великому герцогу Гессенскому: это «свинская корона», «обруч из дерьма и глины», источающий «смрадный запах революции». Кроме того, Фридрих не без оснований боялся протеста остальных европейских держав и интервенции Австрии. Новая Семилетняя война не отвечала интересам миролюбивого, опасавшегося конфликтов монарха. При поверхностном взгляде может показаться, что революция 1848–1849 гг. потерпела поражение. На деле же конфликт между силами застоя и силами прогрессивного движения завершился компромиссом. Повсюду в Германии монархи были теперь связаны существовавшими не на словах конституциями и делили законодательную власть с парламентами. Вместе с тем мечта участников мартовского движения 1848 г. о создании великогерманского национального государства на основе суверенитета народа и прав человека осталась нереализованной, разбившись как о сопротивление европейских держав, так и о разнородность революционных сил. Во всяком случае, изменилось одно: после революции появилась ясность относительно альтернатив будущего решения германского вопроса. Приверженцы идеи германского национального государства собрались под двумя знаменами — тут великогерманцы, там малогерманцы.

 

Значительное влияние, которым с самого начала пользовалась малогерманская партия, объяснялось тем, что ее требования в сфере экономической политики были уже осуществлены. Еще в 1834 г. под прусским руководством, прежде всего благодаря прусскому министру финансов Фридриху фон Моцу (1775–1830), был создан Германский таможенный союз, к которому накануне революции 1848 г. присоединились 28 из 39 государств Германского союза. Он вызывал недоверие Меттерниха, который считал, что этот Таможенный союз усилит «преобладание Пруссии» и будет способствовать распространению «в высшей степени опасной теории о единстве Германии». В действительности Германский союз, в котором доминировала Австрия, представлял собой лишь инструмент сохранения статус-кво, инструмент недопущения чего бы то ни было нового, в то время как Таможенный союз, руководимый Пруссией, был сообществом, устремленным в будущее, постоянно приумножавшим экономическую силу и оказывавшим магнетическое воздействие на близлежащие государства.

 

Но фактическое единство этого довольно большого экономического пространства не было установлено до тех пор, пока транспортные связи осуществлялись медленно и оставались громоздкими. Прежде всего следует поблагодарить ученого-экономиста Фридриха Листа (1789–1846) и некоторых рейнских промышленников за то, что после длительной борьбы против консервативных представлений, проникнутых недоверием к техническому прогрессу, 7 декабря 1835 г. открылась первая немецкая железная дорога. Протяженность железнодорожной линии от Нюрнберга до Фюрта составляла «целых» 6 км, в то время как в Бельгии было уже 20, во Франции — 141, а в Великобритании — 544 км железных дорог. Железнодорожная сеть в Германии росла, однако, очень быстро — накануне революции 1848 г. она насчитывала в границах Таможенного союза уже без малого 5 000 км, что было вдвое длиннее французских железнодорожных линий и вчетверо — австрийских. Именно железная дорога позволила создать рынок в рамках Таможенного союза, и только теперь сложился единый экономический регион, в котором могли соответственно формироваться предложение, спрос и цены, так как лишь теперь условия конкурентной борьбы оказались равными. К тому же железнодорожное строительство вызвало небывалый расцвет промышленности, связанной с железной дорогой, — понадобились локомотивы, машины, вагоны, рельсы. Росли машиностроительные заводы и предприятия-поставщики.

 

Тем самым около 1848 г. была заложена основа индустриального развития. Так как после революции до поры до времени не приходилось больше опасаться политических потрясений, имело смысл планировать долгосрочные капиталовложения. К тому же для предпринимателей начались золотые годы, поскольку после сенсационных открытий месторождений золота в Калифорнии и Австралии количество капитала резко возросло, кредиты подешевели, в то время как цены поднялись и увеличился спрос. Повсюду возникали новые банки, акционерные общества, что стимулировалось прежде всего потребностями в капитале для железнодорожного строительства, и с 1850 по 1857 г. обращение банкнот, количество банковских депозитов и выплаченный капитал на территории Таможенного союза утроились.

 

У экономического бума была и еще одна причина — дешевизна рабочей силы. Новые фабрики поглощали людей. Массы обнищавшего, пауперизированного народа были рады получить хоть какую-нибудь постоянную работу и обеспеченный заработок. При сколь угодно справедливой критике в адрес тяжелых условий жизни и труда этого первого поколения фабричных пролетариев следует иметь в виду, что по сравнению с массовой нищетой доиндустриальной эпохи средний рабочий новых времен находился в лучшем положении. Уменьшились безработица, недостаточная занятость. Снижение заработков в результате применения надомного труда, влияние на зарплату, вызванное английской и бельгийской конкуренцией, взвинчивание цен на продовольствие в связи с плохими урожаями в 1852 и 1855 гг. в этот раз не привели в Германии к голодным волнениям. Пауперизм — социальная угроза будущему Европы в первой половине столетия — поблек и поколение спустя был известен только по названию.

 

С индустриализацией Германии возникло новое общество. Старый мир преобразила не политическая революция, а революция в экономических и трудовых отношениях вследствие революционных преобразований коммуникационных средств — от железной дороги до телеграфа. Все это было связано друг с другом и взаимно обусловлено. Резкий рост численности населения и ухудшавшиеся условия жизни в сельской местности заставляли людей мигрировать. Известия о надежных рабочих местах в новых индустриальных районах Силезии, Саксонии, пригородах Берлина, на Рейне и в Руре вызвали самое большое массовое переселение в немецкой истории. Поток ищущих работу выплеснулся из аграрных остэльбских районов вначале в Берлин. Позже переселенческая волна распространилась на Центральную Германию, чтобы затем, примерно с 1860 г., постоянно возрастая, достичь рейнско-вестфальского промышленного района. Формировавшийся фабричный пролетариат — вчерашние батраки, не обученные ремеслу, — противостоял городским ремесленникам, которые не могли больше существовать за счет цеховых профессий, так как спрос на дешевые массовые товары фабричного производства все время превосходил спрос на дорогие ремесленные штучные изделия. Только с введением в 80-е гг. XIX в. электромотора — «электростанции маленького человека» — ремесленное предприятие смогло стать конкурентоспособным в индустриальную эпоху. Пророчество Карла Маркса о вымирании ремесленного производства не оправдалось.

* * *

 

Немецкая эмиграция с 1820 по 1913 г., тыс. человек

 

1820–1829 … 50

 

1830–1839 … 210

 

1840–1849 … 480

 

1850–1859 … 1161

 

1861–1870 … 782

 

1871–1880 … 626

 

1881–1890 … 1343

 

1891–1900 … 529

 

1901–1910 … 280

 

1911–1913 … 69

 

Начавшийся бум мобилизации капитала охватил также и широкие слои среднего бюргерства. Высвобождение капитала и труда в результате прусских реформ влекло бывших сельских ремесленников в города, а городских предпринимателей в растущие индустриальные метрополии с увеличивавшимися шансами оборота. Рост государственного управленческого аппарата стал обычной практикой перемещения административного персонала на территории, зачастую более отдаленные от места прежнего проживания. Одним словом, сословное аграрное общество старой Европы распалось, и его место заняло городское современное индустриальное общество, разделенное на пролетариат и буржуазный средний слой.

Прощание эмигрантов.

Антона Фольжар, 1860 г.

 

Между 1830 и 1913 гг, Германию покинули более 6 млн. человек, из них более половины — с 1861 по 1913 г. Экономические тяготы были главной, но не единственной причиной эмиграции за океан, прежде всего в «страну обетованную» — Северную Америку. Возрастающие цифры эмиграции в США после революции 1848–1849 гг. во многом были связаны с надеждами на более свободную, демократическую жизнь на другом континенте.

 

Забвение корней стало преобладающим: семейные узы распадались, религиозные связи ослабевали, происходил отказ от обычных форм лояльности. Индустриальная среда ничего не предлагала взамен; превалировало чувство зависимости от неких анонимных сил, ощущение собственной ненужности и социальной атомизации. Теперь как никогда остро воспринималась утрата жизненных норм, потеря уверенности в общественных ориентирах и кризис идентичности. Там, где религия и прочные общественные нормы переставали служить опорой, их место занимало свойственное новому времени многообразие мифов и толкований действительности, конкурирующих между собой, самым жестоким образом враждующих друг с другом и категорически друг друга взаимоисключающих. Например, либерализм претендовал на осуществление свободы, счастья и как экономического, так и политического самоопределения индивида. Либерализм представлял собой светский принцип, противостоявший господствовавшим до революции абсолютистским и аристократическим властным структурам и связанный с идеей единства нации, в которой должна была воплотиться общая воля.

 

Наряду с ним сформировалась вторая великая оппозиционная идеология столетия — социализм как миф класса, стремящегося к солидарности масс и выступающего против своекорыстия властвующих, благосостояние которых только и оказывалось возможным благодаря труду на фабриках. Старый мир, с другой стороны, мобилизовал защитные силы, которые сформировали идеологию, также воздействовавшую на массы. Консерватизм создал оборонительный фронт традиционных правящих слоев против восстания «черни» и в не меньшей степени против подъема либерального капитализма. Наконец, политический католицизм представлял собой реакцию глубоко связанного с традициями, менее затронутого утратой общественных норм, меньшинства населения в Силезии, Рейнланде и Южной Германии. Это был стремящийся к господству агрессивный либерализм, преимущественно прусско-протестантский.

 

Так возникло множество конкурировавших друг с другом представлений о порядке и легитимации, кристаллизовавших партии. Ядром этого процесса стали парламентские фракции и политические журналы. Это стало ясно в конце 50-х годов XIX столетия, когда в результате падения экономической конъюнктуры и появления новых движений на европейском пространстве внутренние политические процессы вновь дали о себе знать. Возникли первые долговременные организации самостоятельного германского рабочего движения. В 1863 г. Фердинанд Лассаль (1825–1864) разработал проект программы Всеобщего германского рабочего союза — и в то же время возник основанный Августом Бебелем (1840–1913) и Вильгельмом Либкнехтом (1826–1900) Союз немецких рабочих обществ в качестве эмбриона Социал-демократической рабочей партии, созданной в 1869 г. Обе организации были предшественницами современной германской социал-демократии.

 

Оживился и парламентский либерализм. В Пруссии преемником короля Фридриха Вильгельма IV, под конец жизни впавшего в помешательство, стал его брат Вильгельм I, ко всеобщему изумлению ослабивший гнет цензуры и назначивший либеральный кабинет. Но очень скоро у него возник конфликт с либеральным большинством палаты депутатов, когда Вильгельм вознамерился против воли депутатов увеличить численность личного состава армии, продлить срок военной службы и ликвидировать ландвер — бюргерское ополчение — этот противовес линейной армии. Возмущение либеральных кругов нарастало, противоречие между либеральными парламентариями Пруссии и господствующим союзом короны, землевладельческого дворянства и армии затрагивало принципиальные вопросы.

 

Политический ландшафт пришел в движение и еще по одной причине. Наполеон III, племянник великого корсиканца, в подражание дяде выступивший в роли императора французов, стремился вновь осуществить старую идею французского рывка в Италию. Для этого в 1859 г. он заключил союз с королевством Пьемонт-Сардиния против австрийского преобладания в Северной Италии.

 

Впервые после поражения революции 1848 г. немецкую общественность охватил национальный подъем. Старый мотив германо-французской наследственной вражды, пробуждавший национальные чувства уже в 1813 г., переживал радостное воскрешение. Требование о быстром создании суверенного германского национального государства, сильного во внешнеполитическом и военном отношении, выдвигалось в тысячах листовок, памфлетов и газетных статей. Волна национального подъема достигла кульминации во время празднования столетия со дня рождения Шиллера 10 ноября 1859 г. на всем немецкоязычном пространстве. В то же время стало очевидно, что фронты, сформировавшиеся в немецком национальном движении во время революции 1848 г., продолжали существовать, а теперь произошло их организационное укрепление. Предлагалось малогерманское или великогерманское решение. Явным свидетельством преимущества, которым обладала Пруссия по сравнению с Австрией, стала организационная, финансовая, а главное, пропагандистская победа малогерманского Немецкого национального союза, основанного в 1859 г. в Кобурге, над великогерманскими силами, отражавшими преимущественно партикуляристские настроения католических кругов. Германский союз реформы, организация, созданная великогерманскими силами только в 1862 г., появилась слишком поздно, была раздробленной и не выдвинула мобилизующих лозунгов.

 

Однако малогерманское национальное движение наталкивалось на определенное сопротивление. У его сильнейшей опоры — либеральной фракции в прусской палате депутатов — был тяжелый конфликт с прусским правительством, т. е. как раз с той самой властью, которая должна была осуществить малогерманский вариант объединения Германии. Двадцать четвертого сентября 1862 г. Вильгельм I назначил министром-президентом Пруссии прусского посланника в Париже князя Отто фон Шёнхаузена Бисмарка (1815–1898) как крайнего консерватора и воплощение персонифицированной контрреволюции. Это произошло после того, как Бисмарк в ходе длительной беседы в замковом парке Бабельсберга[33] пообещал королю стабилизировать монаршую власть и покончить с либеральным парламентским господством. В глазах немецкой общественности Бисмарк был воплощением не только антилиберальных, но и антинациональных стремлений, так как либерализм и национализм представляли собой две стороны одной медали. Бисмарка, однако, неверно поняли не только противники, но и сторонники. Пост министра-президента был для него не целью, а лишь средством для достижения более высокой цели. Он ставил перед собой задачу усиления мощи Пруссии и ее консолидации в революционной Европе. Для этого предполагался путь, по которому, как считал Бисмарк, можно было идти только с помощью установления прусской гегемонии в Германии за счет Австрии, но по возможности в согласии с другими европейскими державами. Вопреки их сопротивлению, как показал крах надежд на создание национального государства в 1848–1849 гг., изменений на карте Центральной Европы добиться было невозможно.

 

Когда в ноябре 1863 г. герцогство Шлезвиг было формально аннексировано Данией, с которой его связывала до сих пор только личная уния, Германию снова охватило патриотическое воодушевление. И среди общественности, и с парламентских трибун звучало требование начать немецкую национальную войну против Дании. Как ив 1848 г., Шлезвиг-Гольштейн стал немецкой ирредентой[34], символом распространения немецкого национализма за границы, установленные венским мирным порядком 1815 г., чего так боялись европейские державы. Все фракции немецкого национализма глубоко заблуждались, игнорируя в своих дискуссиях роль соотношения сил в Европе. Мирный порядок, установленный Венским конгрессом 1815 г., воспринимался национально настроенными силами всех европейских государств, а не только Германии как реакционное препятствие, борьба против которого с использованием любых средств казалась вполне оправданной.

 

Ирония германской истории заключается в том, что именно либеральному национальному движению, исполненному ненависти к политике Бисмарка, суждено было способствовать его успеху. Ничто не могло бы сильнее воспрепятствовать осуществлению планов Бисмарка, чем союз с национальным движением, намерения которого, нацеленные на взрыв системы, были очевидны. Бисмарку требовалась противоборствующая сторона, чтобы за кулисами этого конфликта скрыть свои планы и свои возможности и в нужный момент действовать неожиданно. Не обращая внимания на национальное воодушевление, он, к удовольствию Англии, Франции и России, признал властные суверенные права датского королевского дома на Шлезвиг-Гольштейн, но тем не менее планировал вооруженное вступление в герцогства на Эльбе, так как в результате включения Шлезвига в состав датского государства ущемленными оказались старые привилегии жителей Шлезвиг-Гольштейна. Таким образом, различие между требованиями национального движения и двух больших германских государств, вдруг, ко всеобщему изумлению, выступивших рука об руку, было лишь формально-правовым, но немецким патриотам признание датских королевских прав и венского мирного порядка казалось невыносимым. В то время как в январе 1864 г. прусские и австрийские войска вступили в Ютландию и добились значительных военных успехов, ярость либеральной общественности не знала границ — и, как выяснилось, не без оснований. При заключении мира 30 октября 1864 г. оказалось, что освобожденные герцогства на Эльбе вовсе не вошли в Германский союз на правах нового государства, а были в качестве кондоминиума разделены между Австрией и Пруссией.

 

Многие либералы понимали, что политика Бисмарка, сколь бы беспринципной она ни казалась, была явно успешной в отличие от национального движения. Теперь лишенный иллюзий реализм позиции Бисмарка, сформулированной в 1862 г. в палате депутатов и возмутившей либеральную общественность, оказался оправданным. «Не речами, не постановлениями большинства решаются великие вопросы эпохи — это было ошибкой 1848 и 1849 гг., — а железом и кровью», — заявил он тогда.

 

Бисмарк сделал первый шаг. Национальное движение, либеральная общественность показали себя громогласными, но бессильными. Дания была вытеснена из Германского союза, а Пруссия существенно увеличила свои владения. Теперь следовало осуществить великую цель, ради которой Бисмарк работал со времен революции, — окончательно установить гегемонию Пруссии в Германии и рассчитаться с Австрией. Это означало сделать выводы из той политики, начало которой положил в 1740 г. Фридрих II своим броском в Силезию. С 1848–1849 гг. между обоими ведущими германскими государствами существовало неустойчивое равновесие. Их соперничество становилось все более ощутимым. А между ними находились малые государства «третьей Германии», пытавшиеся обеспечить свою независимость от двух великих держав и сохранить существовавшую федеральную структуру Союза с помощью проведения политики лавирования между севером и югом.

Объединение Германии в 1866–1871 гг.

 

После австро-прусско-датской войны кое-что изменилось. Впервые карта Центральной Европы преобразилась без вмешательства европейской периферии, и дело было не только в гениальной стратегии Бисмарка, но и в том, что в результате Крымской войны (1853–1856) слаженность действий европейских государств оказалась нарушенной. Россия и Англия, остро враждуя друг с другом, на время оказались неспособными к сотрудничеству на континенте. Тем самым всего на несколько лет открылось окно истории. Центральноевропейская держава под решительным, целеустремленным руководством обладала теперь гораздо большим пространством для маневра, чем длительное время как до, так и после этого.

 

Уже в начале 1866 г. и в Вене, и в Берлине стало ясно, что предстояла решающая кампания, направленная на достижение господства над Германией. Искали только предлога, чтобы представить противника агрессором. Предлог нашелся, когда Италия, только что объединенная в соответствии с концепцией Бисмарка, открыто встала на сторону Пруссии. Это заставило венское правительство мобилизовать 21 марта 1866 г. австрийские войска. Так лавина пришла в движение, но оно было резко остановлено 3 июля 1866 г. на поле битвы под Кёниггрецем. Эта неожиданная победа прусских войск над союзными войсками Австрии и Саксонии была достигнута благодаря техническому превосходству прусского вооружения и хорошо обученной армии, а в первую очередь — благодаря военному руководству начальника Генерального штаба Хельмута Карла фон Мольтке (1800–1891). С помощью телеграфа и железной дороги он впервые в военной истории одновременно передвигал большие массы войск с разных направлений к одной и той же цели. Это была самая большая битва в европейской истории XIX в.

 

Война, закончившаяся под Кёниггрецем, с тех пор рассматривается как победа Пруссии и как шаг к установлению единства Германии. В случае победы Австрии проявились бы подлинные взаимосвязи. Перед началом войны на деле именно Пруссия объявила аннулированным союзный договор, лежавший в основе Германского союза, и тем самым нарушила европейский мирный порядок, в то время как Австрия действовала в качестве председателя Союза. Таким образом, это была война не между Пруссией и Австрией, а между Пруссией и Германией. Находившиеся на стороне Австрии союзные войска носили черно-красно-золотые повязки, воюя против прусских войск, сражавшихся под черно-белыми знаменами.

 

После заключения Пражского мира Австрия была вытеснена из Германии, и Германский союз остался в прошлом. Образовалось союзное государство, состоявшее из 22 малых и средних государств, лежащих к северу от Майна и находившихся под полным политическим, военным и экономическим господством Пруссии. Это был Северогерманский союз, связанный с остальными государствами, расположенными к югу от Майна, военной конвенцией и тесными узами все еще существовавшего Таможенного союза, — странная государственно-правовая конструкция, которой не суждено было сохраниться надолго из-за резкого отличия в положении сил на юге и севере Германии.

 

Именно французское правительство благодаря своим агрессивным внешнеполитическим маневрам помогло осуществить как раз то германское единство, которому оно, собственно говоря, хотело помешать любой ценой. Бисмарк понимал, что задача объединения могла быть доведена до конца только с помощью давления извне, и это желаемое давление обеспечивал Наполеон III, Французская политика оказалась безрезультатной уже в 1866 г., претензии на компенсацию, высказанные Францией после создания Северогерманского союза, были решительно отвергнуты Бисмарком, что породило во Франции чувство уязвленной гордости, искавшее лишь момента для выхода. Весной 1870 г. испанский парламент предложил освободившийся королевский трон представителю дома Гогенцоллерн-Зигмаринген из католической боковой линии Гогенцоллернов. Во Франции это вызвало давнюю боязнь оказаться во враждебном окружении, и Наполеон заявил резкий протест. Бисмарк не среагировал бы на эту ситуацию, не знай он об изоляции Франции. Англия и Россия продемонстрировали незаинтересованность в происходящем. Бисмарк не хотел развязывать войну, но и не избегал ее. Вильгельм I был даже готов пойти навстречу желаниям Франции и не оставлять испанский трон за немецким кандидатом. Взбудораженной французской общественности этого было мало. Французский посол Бенедетти отправился в Бад-Эмс и передал находившемуся там прусскому королю требование о гарантии отклонения подобных кандидатур из дома Гогенцоллернов в будущем. Вильгельм I воспринял требование именно так, как оно и было задумано, — в качестве дипломатической пощечины — и отверг его. Бисмарк получил в Берлине депешу из Бад-Эмса, объективно описывавшую происходившее, отредактировал ее таким образом, что содержание оказалось значительно более резким, после чего передал измененный текст «эмской депеши» в печать в тот же день, 13 июля 1870 г. Он знал, что слабое французское правительство не сможет смириться с дипломатическим поражением по внутриполитическим причинам, и правильно оценил действия Наполеона III, который искал спасения во внешних действиях и 19 июля 1870 г. поспешно и без дипломатического обеспечения тыла объявил войну.

* * *

 

ПОДПИСАНИЕ КАПИТУЛЯЦИИ

 

(из письма Бисмарка жене, 3 сентября 1870 г.)

 

«Вчера утром (2.9.1870) меня разбудил генерал Райле, чтобы сказать, что Наполеон хочет говорить со мной. Я, не умывшись и не позавтракав, поехал в направлении Седана и встретил императора на проселочной дороге в открытом экипаже в сопровождении трех адъютантов. Я спешился, приветствовал его столь же вежливо, как когда-то в Тюильри, и осведомился о здоровье. Он пожелал видеть [прусского] короля… Во Френуа мы обнаружили маленький замок с парком, и там была подписана капитуляция, согласно которой от 40 до 60 тысяч французов, точнее я еще не знаю, оказались нашими пленниками. Вчерашний и позавчерашний дни стоили Франции 100 тысяч человек и императора. Сегодня утром последний со своими придворными, лошадьми и экипажами отбыл в Вильгельмсхёэ под Касселем…»

 

В отличие от войны кабинетов, какой была война 1866 г., Франко-прусская война 1870–1871 гг. благодаря вступившим в силу союзным договорам Пруссии с южногерманскими государствами превратилась во франко-германскую, стала войной современной техники и массовых армий, народной войной, заставлявшей предвидеть ужас ничем не сдерживаемой тотальной войны XX в. На первом этапе этой войны техническое и стратегическое превосходство прусского Генерального штаба во главе с фон Мольтке играло решающую роль. Немецкая сторона лучше владела искусством мобилизации, развертывания и передвижения больших масс войск на значительные расстояния. Исход войны был решен не в легендарно тяжелых битвах при Марс-ла-Туре и Гравелоте, а в больших, спланированных с клинической точностью битвах на окружение под Мецем и Седаном. То были шедевры теоретического искусства Генерального штаба, которые почти не оставляли возможности для проявления инициативы отдельного военачальника. Битвы обозревались только с большой дистанции и обходились при этом гораздо меньшей кровью, чем предшествующие, которые тем не менее принудили французские армии к капитуляции.

 

Ход второго периода войны, когда народные войска вновь возникшей французской республики пытались во время levee en masse[35] по образцу 1793 г. подавить врага, привел германские войска к отдельным неудачам, но не мог поставить под сомнение их победу. Двадцать восьмого января 1871 г. было заключено перемирие, 26 февраля последовал прелиминарный мир. В это время немецкие войска стояли у ворот окруженной французской столицы и с самого близкого расстояния могли наблюдать восстание пролетариата и гибель Парижской коммуны. При этом консервативные немецкие политики и военные, размышлявшие о немецкой социал-демократии, думали о том, что такого никогда не должно произойти в Германии.

 

Франкфуртский мирный договор 10 мая 1871 г., стоивший побежденной Франции в основном провинций Эльзас и Лотарингия, а также контрибуции в 5 млрд. франков, показал еще раз, что войны кабинетов, ведшиеся с ограниченными и рациональными целями, ушли в прошлое. Бисмарк не мог справиться с общественным мнением, которое, за малыми исключениями (в частности, председателей СДПГ Вильгельма Либкнехта и Августа Бебеля), требовало «возвращения старой немецкой народной почвы», т. е. Эльзаса и Лотарингии, и с прусским Генеральным штабом, который в качестве цели войны объявил захват Вогезского гребня и крепости Мец, прибегая к чисто военным обоснованиям. При этом ему было совершенно ясно, что его собственная чисто военная цель, т. е. долговременное устранение опасности войны на немецкой западной границе, оказалась под угрозой уже с заключением мира.

 

Параллельно с военными событиями шло политическое объединение воевавших германских государств. Национальное воодушевление населения и общественное мнение оказывали такое давление на кабинеты южногерманских государств, что для них представлялся приемлемым только один путь — путь объединения с Северогерманским союзом в какой бы то ни было форме. Германское единство было осуществлено отнюдь не только «сверху», князьями и правительствами, но также и «снизу», силами буржуазного и либерального национального движения. Поэтому результатом стала не Великая Пруссия, а Германская империя. Отнюдь не князья первыми провозгласили прусского короля Вильгельма I германским императором 18 января 1871 г. в Зеркальном зале Версаля. Это сделала депутация северогерманского рейхстага, которая уже 18 декабря 1870 г. просила прусского короля принять императорскую корону. Депутацию возглавлял Эдуард фон Симеон, который еще в 1849 г. стоял во главе такой же депутации Национального собрания во Франкфурте-на-Майне, столь позорно отвергнутой Фридрихом Вильгельмом IV. Новая германская империя обладала, следовательно, с самого начала двойной легитимацией. С одной стороны, она получила согласие глав отдельных германских государств, а с другой — обоснование благодаря парламентским и плебисцитарным процедурам. Такова была двойственность нового германского национального государства, и симптоматичным оказался контраст между серыми гражданскими костюмами парламентской делегации, что придало акту нечто приземленно-повседневное, и блестящими мундирами князей и генералов, сверкание которых озарило основание империи.

 





Дата добавления: 2016-12-31; просмотров: 228 | Нарушение авторских прав


Рекомендуемый контект:


Похожая информация:

Поиск на сайте:


© 2015-2019 lektsii.org - Контакты - Последнее добавление

Ген: 0.033 с.