А иногда у нас случались и прямые разговоры с "величественной дамой в черном" – так, кажется, где‑то у Окуджавы. Страшно? Да не страшнее всего того, что в реальности мы уже переживали. Ирина, например, была с ней близко знакома и поэтому начала свой разговор так.
– Извини, буду говорить "на ты". Хоть это и не совсем прилично, иначе не могу: ты была совсем рядом. И знаешь, что я тебе скажу: спасибо. Спасибо, что не забрала. Спасибо, что научила уму‑разуму. В сущности, благодаря тебе я теперь больше понимаю, что такое жизнь, время. Это ты меня научила. Я думаю, что своих близких я бы от тебя защищала зубами и когтями. Но у меня лично с тобой свои отношения, и тут я просто говорю спасибо. (Обмен ролями.)
– Наконец‑то слышу разумные речи. Учишь вас, учишь – один страх, никакого усвоения материала. Могу дать один совет... (Обмен ролями.)
– Я спросить не решалась – знаю, как к тебе пристают с вопросами. Но совет, конечно, приму и выполню. (Обмен ролями.)
– Ты напрасно избегаешь кладбищ – вон у мамы сколько не была. Теперь тебе там бояться нечего, тебе будет светло и спокойно. Съезди, не ленись. Ты вполне здоровая женщина, не убудет тебя прибраться и посадить кустик‑другой. Мама любила сирень, ты помнишь? (Обмен ролями.)
– Да. (Тут явно что‑то происходит, потому что Ира начинает тихо‑тихо плакать, не утирая слез; мы ждем – слезам, как и смеху, нужно время.) Мама любила сирень. А я с ней не простилась, не успела в больницу. Ты считаешь, мне уже можно сходить на кладбище? (Обмен ролями.)
– Конечно, можно. Ты не виновата, что не успела. Ты теперь сама знаешь, что со мной все иногда бывает так внезапно! Но ты можешь не спешить, дождаться весны, сухой погоды и поехать... Там действительно поет соловей, ты сядешь на лавочку и будешь вспоминать ее без вины и боли, легко. Тебе это нужно, поверь. (Обмен ролями.)
– Я обязательно это сделаю. Спасибо и за этот разговор. (Обмен ролями.)
– Приятно было познакомиться. Не знаю, когда увидимся, но я о тебе не забываю. (Обмен ролями.)
– И я о тебе – тоже...
Вот такой фантастический разговор с собственной Смертью – один из многих, между прочим – произошел у нас как‑то раз. Вика, которую Ирина выбрала на эту роль, была преисполнена величия и вовсе не казалась страшной и отталкивающей – как ей Ирина роль задала, так она и действовала. Конечно, после таких работ мы особенно тщательно выводим исполнителей из ролей – а то, неровен час, Вика и впрямь бы могла уверовать в свое всемогущество, а такое до добра не доводит. И разумеется, Ирина разговаривала не со смертью как явлением объективного мира – с этой‑то не больно побеседуешь, даже поговорка есть: "На смерть, как на солнце, в упор не взглянешь". Она говорила со своим образом всемогущей и неумолимой силы, отвечающей за начала и окончания. Если угодно, с идеей конечности бытия – и не забудем, что с этой идеей она уже была близко знакома и приняла ее полностью, потому и разговор со Смертью получился такой мирный, даже лирический. Да, кстати, не напоминает ли он вам другой разговор другой героини – с Высокой Болезнью? Мне так очень напоминает, а ведь героини совсем разные, совсем. Роза, если помните, все никак не могла отпустить "острый период" влюбленности – Ирина решает другие задачи, да и лет ей побольше... Она в каком‑то смысле уже утратила душевную "невинность" – ее слово, хоть и из другого контекста. У одной английской писательницы есть чудные строчки как раз об этом: "Утратить невинность – не только наша судьба, но и наша обязанность, а когда уже это случилось, напрасны старания устроить пикник в Эдеме". Наша героиня трезва и стараний попусту не тратит.
А вот с покойной мамой остались незавершенные отношения, остался какой‑то оттенок вины, – и нечто в самой Ирине, что мудрее и могущественнее, а возможно, и старше ее житейского опыта, заговорило от лица Смерти. Для группы эта работа была очень важна: все наши раны и ожоги, все фантомные боли враз оказались словно в картине другого масштаба; вдруг стало пронзительно ясно, что и за потери можно быть благодарной. И, конечно, вернулась тема неоплаканных утрат – тех, на полное переживание которых не хватило то ли сил, то ли времени, то ли смелости. И были в тот день еще работы – о разном, не только о потерях: "о жизни, о жизни и только о ней... "
В юности мне рассказали некую притчу – откуда она, я так, к стыду своему, никогда и не узнала, а о чем – думаю по‑разному примерно каждые десять лет. Вот она: "Что есть жизнь?" – спросил старого философа ученик. Учитель отвернул рукав и молча показал ему гноящуюся язву. А в это время в Севилье благоухала сирень и пели соловьи". Так и хочется добавить: возможно, на кладбище. Впрочем, это было бы уже перебором.
А недавно попала ко мне газета "Дейли Экспресс" – нормальная английская газета, а в ней женская страница – разворот. Половина – про то, как осмелевшие кинозвезды стали отказываться от пластической хирургии, потому что вечные подтяжки, перетяжки и прочие силиконовые добавки в конце концов не оставляют ничего от тебя самой, а актриса тоже человек. Более того, звучит уже почти кощунственная мысль, что целлюлит как навязчивую идею придумали в коммерческих целях – не бороться с ним (или с морщинами, или с десятью фунтами лишнего веса) надо, а жить. Другая полоса – как раз про то, что жить можно даже в самых немыслимых обстоятельствах. Речь идет о тележурналистке Пэтти Колдуэлл, пятидесяти лет от роду, умирающей от рака мозга. Сначала был рак груди – одна операция, другая, и так три года. А теперь понятно, что жить осталось недолго:
"Когда мне поставили этот диагноз, я и подумать не могла, что вскоре буду себя так хорошо чувствовать. Я имею в виду душу, а не тело. [...] Мои приоритеты изменились, и я могу ясно видеть все ошибки, которые совершила в жизни. Я вполне осознаю, как часто бывала несчастной сама и делала несчастными окружающих – не специально, а просто забывая, насколько прекрасна жизнь. Вчера утром я сидела на солнышке и думала о том, что теперь для меня главное. Ясно и понятно: мочевой пузырь (и хотела бы про него забыть, но не могу), друзья и прекрасные мгновения жизни. Если я разберусь с этим, то смогу справиться с чем угодно"[51].
И вот что я вам скажу... Как профессионал, я понимаю, что это потрясающее благодушие, этот оптимизм на краю могилы может быть связан не только с силой духа, но и с областью поражения мозга. Возможно, психиатр сказал бы что‑то вроде "критика к своему состоянию снижена". И, возможно, был бы прав. Кроме того, британское хладнокровие и юмор – это вещицы из чужого "бабушкиного сундука", которые не подлежат не только вывозу, но даже и буквальному переводу. Все так, может быть. Но эта женщина вызывает восхищение – каково бы ни было происхождение ее счастливой улыбки. Мне нравится, что она замужем за человеком намного моложе себя. И что у них десятилетняя дочь. И что этой Пэтти "плевать на волосы", которые, конечно, вылезли после химиотерапии: "С волосами или без, зато я опять хожу". Есть такая суровая и потому не очень известная русская пословица: "Жить не умел – помирать не выучишь". Вы понимаете, о чем я.
И все наши раны, потери, разлуки, все эти "младшие сестры смерти" действительно важны: умение обходиться с ними – это часть умения жить, которое включает в себя очень многое, в том числе и "искусство терять". Все мы много раз видели, как женщины собирали себя буквально по кускам после тяжелых жизненных катастроф. Но даже внешне совсем не драматичная жизнь может быть драматична внутри: быть женщиной очень часто трудно и больно; смертельные болезни, землетрясения и даже банальный развод не так уж обязательны: "Выживать – значит рождаться снова и снова". Те, кто не остановился, не "застрял" в гневе и обиде (эти чувства нормальны, даже обязательны на какой‑то стадии), кто залечил свои раны, принял случившееся, но не дал этому случившемуся управлять своей жизнью, – рождаются снова и живут. Более того, в них появляются какие‑то новые качества – бесстрашие, проницательность, обостренное чувство ценности жизни и ее радостей. Они ценят дружбу и любовь, но не боятся и одиночества; их огонь, зажженный когда‑то от пылающих глазниц всевидящего черепа, может служить и мирным целям: вот закипает чайник, кто‑то может заглянуть на огонек.
Василиса череп зарыла, дом заперла и отправилась в город, где поселилась у безродной старушки и стала делать то, что умела делать хорошо: прясть и ткать. Баба‑яга, надо полагать, продолжила уединенную лесную жизнь женского божества в отставке – и в свойственной ей грубой, пугающей манере помогла еще не одному герою сказок (разумеется, если они были вежливы и умели расположить к себе старуху). А одна мудрая женщина, не похожая ни на красну девицу, ни на Бабу‑ягу, сказала как‑то о "проекте", который определял без малого двадцать лет ее жизни: "Мой брак успешно завершился". И если уж терять – то так. Может, еще научимся...
Вот еще две маленькие истории о расставаниях. Есть у меня коллега – очень мягкая и обаятельная женщина. Когда она собиралась замуж, – а было это довольно давно, – она знала, что ее любимый мужчина уже год как развелся с первой женой. И ее беспокоило, что он ушел, как говорится, хлопнув дверью – как будто перечеркнул вместе прожитые годы. И никогда не упоминал о них. И она мягко настояла, чтобы перед их свадьбой он все‑таки пошел к бывшей жене, попрощался по‑человечески, вернул обручальное кольцо и пожелал счастья. Что и было сделано – и все трое вздохнули с облегчением: изжившие себя отношения были завершены, перестали быть неловкой, запретной темой. Спустя много лет уже не важно, что там у него в первом браке не сложилось, а важно, что последняя встреча освободила обоих. Как ни парадоксально, единственные неизменные отношения – это отношения прерванные и на том остановившиеся, "убитые". Иногда они держат людей мертвой хваткой. Хорошо, если кто‑то понимает, как важно проститься по‑человечески, "вернуть кольцо".
Вторая история тоже о любви и потере, хотя совсем о других. Когда умер мой старый пес, сыну было лет пять. Полдня я маялась, не зная, "как сказать ребенку", – но зная, что сказать нужно, что эта первая в его жизни смерть в доме должна быть принята, что ему тоже нужно "проститься по‑человечески". Его реакция оказалась поразительной: утерев первые слезы, он звонко, на всю темную осеннюю улицу – мы шли из детского сада – сказал: "А знаешь, мама, что я думаю? Когда собачка умирает, ее душа в раю много‑много лет ждет хозяйку". Как дитя умудрилось и пожелать мне долгой жизни, и пообещать встречу с любимым существом, да еще в раю? И к тому же – в одной фразе! – создать образ мира, где есть место верности, печали и надежде? Не знаю. Похоже, детям и в самом деле известно о расставаниях гораздо больше, чем нам нравится думать. Я благодарна судьбе за тот промозглый октябрьский вечер.
"Тем более что жизнь короткая такая".
УТРО ВЕЧЕРА
Сам придет этот миг или год:
смысл нечаянный, нега, вершинность...
Только старости недостает.
Остальное уже совершилось.
Белла Ахмадуллина
Здесь придется сделать паузу, перевести дыхание и признать: я осторожно вступаю на нетвердую почву рассуждений о том, что пока не соотносится ни с каким личным опытом. Старой я еще не была. И голоса участниц групп не помогут – как ни странно, многие из нас близко видели свою смерть, но лишь с огромным усилием могут почувствовать старость, прикоснуться к тайне позднего женского возраста. Мы узнаем ее в свой черед – конечно, если повезет и жизнь будет достаточно долгой. Между прочим, это может оказаться действительно долгой историей – лет на пятнадцать‑двадцать.
Конечно, первая реакция женщины "цветущего возраста" – даже думать об этом не хочется. Вторая – страшновато, но важно. Третья – оказывается, я и так думаю об этом довольно много, на удивление много. Может быть, проговорив – или проиграв – какие‑то из этих мыслей и чувств, удастся понять что‑то и о моей сегодняшней жизни. Что мы и делаем, меняясь ролями с бабушками и прабабушками, задавая почтительные вопросы Бабе‑яге, а иногда и прямо: вызывая образы "себя в старости". Конечно, наша "первая примерка" робка и неточна, подробностей ощущений мы еще не знаем, – но в любой женской группе чей‑то поход "туда" вызывает бурю чувств. Разных, в том числе и очень позитивных.
Вспоминается одна старая работа – уж лет семь тому будет... Героиня, Алина, в тот период переживала сильное чувство вины – по‑глупому сгоряча изменила мужу, а он так ей доверял, а дети теперь выглядят живым упреком, а дома стало так тревожно... И чего мы только ни делали: выкапывали корни чувства вины где‑то в детстве, рассматривали практический аспект вопроса (признаваться или не признаваться, то есть), анализировали причины самой "роковой страсти"... Все без толку: заплаканная Алина все равно вязла и тонула в своей вине, как в болоте. И тут одна ее фраза – "Может быть, когда‑нибудь я посмотрю на это иначе" – подсказала простое действие. Совсем простое.
– Аля, ты жить собираешься долго?
– Вроде да. (Смотрит несколько обалдело, поскольку продолжительность ее жизни нашим предметом никак не являлась.)
– Ну, выбери место для себя старенькой. Алина Станиславовна, Вам сколько лет? Девяносто‑то есть? (Смеется! Черт побери, за час с лишним первый раз смеется!)
– Да нет, я еще молодая, восемьдесят шесть всего.
– Что Вы скажете вот этим молодым женщинам о жизни – у Вас такой опыт...
– Девочки, все проходит. Берегите себя, любите своих близких, путешествуйте, читайте. Не зацикливайтесь на болезнях – их от этого меньше не будет. И не бойтесь стареть – в моем возрасте можно найти в жизни массу удовольствий, которые и вы оцените со временем.
– Алина Станиславовна, строго по секрету: а в молодые годы Вы были строгой и неприступной или легкомысленной?
– Ох, милая, честно говоря, гуляла.
– Ну и как?
– Ох, и хорошо...
Засмеялась опять – и вся группа просто зашлась от хохота – сняла с головы платочек, на ходу подобранный в качестве знака "возрастной роли", вернулась в свой двадцатисемилетний возраст. Глаза почему‑то просохли, а дело пошло: из бесконечно далекой перспективы удалось принять то, что без этой прогулки в старость разглядеть в себе никак не получалось.
Да, так о чем это я? А, о старости. О страшной, отталкивающей и все такое прочее:
"На самом деле страх перед скелетом совсем не страх смерти. Человек, к стыду своему и славе, не так страшится смерти, как унижения. А скелет напоминает ему, что внутри он бесстыдно смешон и довольно уродлив. Не знаю, что тут плохого. [...] Нескончаемому лету успеха надо напомнить, что звезды смотрят на нас свысока".[52]
Конечно, можно стать подтянутой и модной старухой или плюнуть на все и вообще перестать смотреть в зеркало – но похоже, что дело не в этом. Только взгляд со стороны, без внутреннего обмена ролями придает такое значение неизбежному "обрушению фасада". Если в свое время удалось пообщаться с Бабой‑ягой, это как раз не так и важно. Безусловно, окончательная и бесповоротная – это вам не кризис среднего возраста! – утрата физической привлекательности существенна. Радоваться тут вроде бы нечему: это в сорок "старость не радость" звучит кокетливо, а в семьдесят – уже просто констатацией факта. Но, несмотря на "гречку" на руках и седые волоски на подбородке, старые женщины не перестают быть женщинами.
Не такая банальная мысль, как может показаться. Я не о привычке прихорашиваться или пожизненной склонности к французским духам, не о чувствительности к мужскому вниманию – не об остатках грима женской роли. Эта игра с настоящими ставками сыграна много раньше: теперь она уже не определяет поступков, решений и судьбы, поэтому может честно занять место именно игры. Более того: именно тогда, когда невозможно больше функционировать как женщина, никто и ничто не отнимет возможность ею быть. Не наблюдателю судить. Для него ты уже не женщина – возможно, это и есть наш шанс хотя бы теперь узнать, что это такое?
Тут всех на старость повело строчить донос:
не той красы у ней власы, коленки, нос,
а также зубы, – и пора ей в гроб со сцены.
Да что вы знаете о прелестях ее,
о тайных силах, презирающих нытье
и вашу книгу жалоб?.. Драгоценны
ее мгновенья, а тем более – года!...
Юнна Мориц
И, кажется, нас снова ожидают интереснейшие открытия. Только для этого придется пустить в оборот все капиталы, нажитые за предыдущую жизнь – иначе не отбиться от страхов и стереотипов. Позвольте поделиться некоторыми наблюдениями, сделанными в группах и "в поле". Первое и главное, чего боятся женщины, – это физическая беспомощность и зависимость от других людей. "Быть в тягость" для пожилых – такое же пугало, как страх отвержения у детей и подростков. Естественно, защиты и способы перехитрить это пугало будут примерно такими же, какие исправно работали всю жизнь. Властная старуха, у которой ходят по струнке даже те, кто в принципе не обязан это делать, – прямая наследница девочки, которая когда‑то решила, что только тотальный контроль гарантирует хоть какую‑то безопасность. Семидесятилетняя мастерица эмоционального шантажа – "Ты разговариваешь со мной так, что у меня поднялось давление" – тоже натягивает тонкие нити долга и вины не впервые. И подчеркнуто независимая героическая бабушка, никогда и ни на что не жалующаяся, в старости разыгрывает все ту же пьесу своей жизни под названием "Обойдусь". После смерти выяснится, что родные у нее были и давным‑давно предлагали помощь, только не на ее условиях, – а она не в состоянии была платить столь высокую "цену".
Условия нашей жизни на памяти последних поколений были таковы, что дети долго зависели от родителей – жили вместе, получали подзатыльники и подачки, мечтали о разъезде и все равно никуда не девались. Родители же, преимущественно женщины, довольно рано начинали зависеть от детей, преимущественно от дочерей. Норма, молва, стереотип бытового сознания – как хотите назовите – требует во второй половине жизни ухода за престарелой матерью: свои дети подросли – готовься, милая. Деться, как правило, было некуда. Нанять – некого. Решались эти проблемы по‑разному: с любовью и без, жертвенно и убийственно, за счет собственных распадающихся браков и за государственный счет: "Сдала мать в богадельню, чего от нее еще ждать". Тяжело решались, надрывно. Так что страх перед своей возможной будущей беспомощностью имеет опору в невеселом опыте множества других женщин. Интересно, что первые уколы острого, леденящего душу ужаса перед физической несостоятельностью многие женщины впервые ощущают во время беременности – "на сносях", когда уже тяжело ходить и нагибаться. Вроде бы ничего общего, так чего пугается эта молодая здоровая баба? А все ее же, зависимости в других "предлагаемых обстоятельствах": "Я впервые подумала о старости как о своем будущем. Лестницы, тяжелые двери, падающие чашки – а сама поднять не можешь, убрать не можешь. Или будешь это делать целый час. Мне сейчас помогают, у меня есть муж и мама. Моей неуклюжести умиляются: уточка, говорят, шарик. А тогда?".
"Чармиан пробралась в библиотеку и понемногу разожгла угасший камин. Наклоняться ей было трудно, и она посидела в кресле. Пора бы уже и чай пить, самое время. [...] Чармиан вдруг почувствовала восторг и трепетание. Неужели она сама приготовит чай? Да, попробует. Чайник был тяжеловат. Наполовину наполненный, он стал еще тяжелее. И затрясся у нее в руке, болезненно оттягивая тощую, крупно испятнанную старческую кисть. Все‑таки она подняла его и поставила на конфорку. [...] Она ощущала в себе силу и бесстрашие"[53].
Это бесконечно долго, но самостоятельно готовит себе настоящий английский крепкий чай все та же старая дама из романа Мюриэл Спарк. Я сократила описание раз в семь, хотя оно прекрасно своей детальностью: каждое простое действие совершается, как восхождение на Фудзияму; все то, что раньше делалось "на автомате" и не стоило ничего, становится бесценным. Старой леди важно побыть одной и самой сделать себе чай. Она побеждает не только свои трясущиеся руки и коварный чайник – и главным образом не их.
Сила и бесстрашие – вот что понадобится нам всем, даже если представить себе идиллическую картину умытой, подтянутой старости в окружении любящей семьи. Так получится не у каждой. И дело не в "неблагодарных детях" – даже самые нежные и заботливые из них сегодня предпочитают жить отдельно. Они заняты. Они должны быть очень, очень заняты: на глазах изменилась формула житейского успеха, им придется "вертеться". Может быть, они помогут с бытовыми вопросами, с лекарствами и врачами, но выслушивать наши рассуждения об устройстве мира и воспоминания молодости вряд ли будут. Нам по‑прежнему будет очень нужно общение, друзья. Позаботиться о том, чтобы они были, придется заранее. Спутники жизни – дай им Бог здоровья и долгой жизни – не всегда смогут и захотят поддерживать потребность в "разговорах запросто": это мы уже проходили в другие периоды, вряд ли что‑то изменится и в старости.
Старинные подруги поздних лет жизни – это особое, ни с чем не сравнимое сообщество. В чем‑то смешные ("Как ты можешь с ней общаться, она же в полном маразме!"), а в чем‑то – вызывающие преклонение. Бесстрашие выйти из дома в гололед, только чтобы поздравить "эту старую перечницу" с днем рождения и подарить какой‑нибудь пустяк, – поразительно. Стойкость в борьбе с подступающей дряхлостью, шуточки и издевки по поводу собственных болячек – величественны. И похоже, что именно женская дружба – да‑да, та самая, о которой сказано столько нелестного, – останется с нами до самого конца. Если сложится, если заслужим.
По крайней мере, когда я смотрю на семидесятипятилетних подруг моей мамы, хочется на это надеяться. Их жизнь – жизнь интеллигентных старых дам со скромными доходами – трудна, их домашние обстоятельства могут быть довольно печальны и даже трагичны. А вот поди ж ты, с ними бывает веселее, чем в более молодых компаниях. (Мне кажется, что вообще интересно и полезно выбирать симпатичных, привлекательных для тебя людей из следующей возрастной категории: они уже пережили то, что ты только собираешься пережить, и ничего. Какой мне хочется быть в сорок, пятьдесят или еще позже? Будет, разумеется, по‑другому – важен настрой).
Громко и страстно – многие глуховаты, что поделаешь – они обсуждают какие‑нибудь премьеры или вчерашние новости; их, впрочем, легко совлечь с публицистического пути, спросив что‑нибудь о профессиональном прошлом или вот об этой прелестной брошечке. Рассказы об общих знакомых и коллегах бывают очень занятными и смешными, уважение к тем, кто делает свою работу первоклассно, – неподдельным, а пироги с луком и яйцом – настоящими пирогами с луком и яйцом. Они собирают свои "посиделки" вдохновенно и ревниво: кто что печет, кто чем удивит. Печень и поджелудочная, между тем, капризничают – да и ладно, не так важно съесть, как "потрепаться". Как они рассказывают неприличные анекдоты! Как толково и подробно передают кулинарные рецепты! Для меня совершенно очевидно, что секрет их достойной старости – в интересах, выходящих за пределы семьи, отношений и даже бывшей карьеры. В способности интересоваться чем‑то, что не имеет к тебе прямого отношения. Их послушать, так Лондон состоит из одних музеев, а вчерашняя премьера режиссера Эн безобразнее всякого теракта.
Это никак не противоречит практическому складу ума – вообще‑то они своего не упустят и вовсе не наивные "институтки". Их записные книжки полны полезных телефонов ветеринаров, туроператоров, автомехаников и еще Бог знает кого. Спорт и "прикол" состоит в том, чтобы получить качественный сервис по скромным ценам и рекомендовать понравившегося специалиста "своим". Все довольны и есть о чем поговорить, если с премьерами на неделе бедновато. Каждая из них по‑прежнему что‑то делает впервые. Моя мама, например, села за компьютер в семьдесят два года, а когда я искренне восхищаюсь ее успехами, скромно говорит: "Просто мне нравится делать то, что я еще не умею". К слову сказать, она надела свои первые джинсы в шестьдесят, сварила первое варенье под моим телефонным руководством в шестьдесят восемь, а первый пирог испекла в семьдесят. Так сложилось, что все эти навыки раньше были не очень необходимы, а джинсы на работу она носить не могла ну никак. Еще ей нравится поздно вставать и поздно ложиться – можно, например, поболтать по телефону в час ночи. О годах, проведенных на службе, мама говорит: "Просто я всю жизнь жила не по своему расписанию, а теперь живу по своему". Мне нравится сама идея: никогда – понимаете, никогда – не поздно начать жить по "своему расписанию".
Есть у американской поэтессы Дженни Джозеф стихотворение – даже довольно известное, я видела его первые строчки на стенке в метро во время какой‑то заумной культурной акции. Называется "Предупреждение". Некая дама рассуждает о том, какие непотребства и свободы она сможет себе позволить в старости, когда уже не нужно ничем казаться.
Пенсию буду тратить на бренди,
летние перчатки и серебряные босоножки,
а говорить, что на хлеб не хватает.
Устану – сяду прямо на тротуар, а что?
Буду по мелочи приворовывать в магазинах,
срывать стоп‑краны и своей клюкой –
ах, пардон, тростью –
пр‑роводить по всем решеткам.
О, я отыграюсь за всю трезвость своей молодости!
Она заканчивает обещанием наконец‑то научиться смачно сплевывать. И мы понимаем, конечно, о чем это: о свободе больше не думать о том, кто что подумает. О веселом, озорном воплощении все той же Бабы‑яги: страшноватая, но обаятельная. Впрочем, это никоим образом не универсальный путь – их вообще не бывает.
К тому, что "смеркается медленно, но темнота наступает быстро", приготовиться, наверное, вообще невозможно. Как сказала бабушка Раиса Григорьевна как‑то рано утром (ей было за восемьдесят): "Вот как смешно человек устроен: ну, казалось бы, жизнь прошла – а все просыпаешься и чего‑то ждешь". Мне нравится это незатейливое замечание – так, между делом, расчесывая поредевшие седые волосы, она рассказала некий важный секрет. Урсула Ле Гуин сформулировала похожее наблюдение так: "Единственное, что делает жизнь возможной, – это вечная, невыносимая неуверенность: незнание того, что случится дальше". Поживем – увидим.
