Философия в будуаре
Лекции.Орг

Поиск:


Устал с поисками информации? Мы тебе поможем!

Философия в будуаре

Де Сад Маркиз

 

Маркиз де Сад

Философия в будуаре

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

Первое издание "Философии в будуаре" вышло в 1795 году в двух томах малого формата. Оно было выпущено в свет анонимно, но сообщалось, что это "Посмертное произведение автора "Жюстины". Местом издания назван Lon-dres, aux dОpens de la Compagnie. Кроме того, книга имела аллегорический фронтиспис и четыре эротические гравюры, которые воспроизводятся в настоящем издании.

Роману был предпослан эпиграф: "Матери накажут своим дочерям читать эту книгу".

Во втором издании, вышедшем в 1805 году, появился подзаголовок "...или безнравственные учителя". Любопытно также, что эпиграф был изменён на:

"Матери запретят своим дочерям читать эту книгу". В то время маркиз де Сад сидел в доме для умалишённых Шарантон, и, по мнению литературоведов, вряд ли эти изменения были делом его рук.

В Философию в будуаре де Сад включил эссе "Французы, ещё одно усилие, если вы желаете стать республиканцами", которое читает вслух один из героев. Это эссе заметно приостанавливает течение событий в романе, но в нём с особенной силой высказываются радикальные убеждения де Сада. Примечательно, что во время Французской революции 1848 года это эссе широко распространялось отдельной брошюрой и пользовалось большим влиянием как патриотическое и революционное произведение.

Перевод осуществлён по английскому изданию: The Marquis de Sade. The complete Justine, Philosophy in the Bedroom and other writings, Grove Press, Inc., New York, 1966 и по французскому изданию: Marquis de Sade. La Philosophie dans le boudoir, UGE, Paris, 1976.

* * *

В 1991 году Иван Карабутенко, роман которого "Я-Он и Она" вышел в издательстве М.I.Р., предложил мне опубликовать его перевод "Философии в будуаре" Маркиза де Сада. Я с радостью согласился. Однако, когда я стал читать присланный из Москвы перевод, у меня возникли серьёзные возражения относительно его лексики, стиля и произвольных сокращений текста. В связи с этим, я вынужден был заново перевести большую часть романа с издания "Философии в будуаре" на английском языке французского языка я, увы, не знаю.

В 1992 году в издательстве М.I.Р. вышел роман, где переводчиками были указаны я и Карабутенко. Позже, в том же году в Москве вышел перевод Карабутенко, который я ранее отверг.

Подготавливая новое издание "Философии в будуаре", я заменил все куски из перевода Карабутенко, которые были использованы в перевом издании как приемлемые. Я заново перевёл их, используя английское издание романа и перевод Карабутенко как подстрочник.

* * *

Приношу глубокую благодарность Ивану Карабутенко и всем, кто помогал мне в подготовке этого издания.

Михаил Армалинский, Миннеаполис, 1993

Маркиз де Сад

Философия в будуаре

Полный русский перевод Михаила Армалинского

РАЗВРАТНИКАМ

Сластолюбцы всех возрастов и любого пола, вам одним предлагаю я этот труд:

проникнитесь принципами, в нём изложенными, ибо они поощряют ваши страсти, коими вас пытаются устрашить холодные и плоские моралисты, тогда как страсти эти - лишь орудия Природы, с помощью которых она направляет человека по нужному ей пути. Внимайте только этим восторженным порывам, ибо только они принесут вам счастье.

Похотливые женщины, пусть послужит вам образцом для подражания сладострастница Сент-Анж пренебрегайте всем, что противоречит божественным законам наслаждения, которым она подчинялась всю свою жизнь.

Юные девушки, так долго сдерживаемые причудливой нелепостью добродетели и опасными оковами мерзкой религии, подражайте пламенной Эжени:

разрушайте, отвергайте с презрением, как она, все смехотворные наставления слабоумных родителей.

И вы, любезные распутники, вы, кто с молодости не ставит пределов своим желаниям и повинуется только своим капризам, изучайте циничного Дольмансе.

Поступайте, как он, и следуйте ему до конца, если вы тоже хотите дойти до благоуханных садов, уготованных вам распутством обучаясь в академии Дольмансе, проникнитесь убеждением, что только высвобождая и изощряя свои вкусы и прихоти, жертвуя всем во имя наслаждения, несчастное существо, именуемое человеком и брошенное в этот печальный мир вопреки своей воле, сумеет посеять несколько роз на тернистой тропе жизни.

ДИАЛОГ ПЕРВЫЙ

ГОСПОЖА де СЕНТ-АНЖ, Шевалье де МИРВЕЛЬ

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Добрый день, мой друг. А где же господин Дольмансе?

ШЕВАЛЬЕ. - Он прибудет ровно в четыре. Мы не обедаем раньше семи, так что для болтовни, как видишь, уйма времени.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Знаешь, мой дорогой братец, я слегка раскаиваюсь и в своём любопытстве, и во всех непристойных планах на сегодня. Ты слишком потворствуешь мне, дружок. Мне надо бы стать благоразумнее, но моя проклятая голова лишь полнится развратными мыслями. Пора бы успокоиться и остепениться в мои двадцать шесть лет, а я всё ещё распутнейшая из женщин...

Ты не можешь себе представить, мой друг, что творится в моём воображении и что бы мне хотелось проделать. Я предполагала, что, довольствуясь женщинами, я поступаю мудро что, сосредоточиваясь на представительницах моего пола, перестану стремиться к вашему. Бесполезно! Моё воображение только подстегнуло желания, которых я хотела себя лишить. И тогда я поняла: если люди созданы для разврата, как я, то бесполезно налагать на себя ограничения, потому что бешеные желания мгновенно сметут их на своём пути. Словом, милый мой, я подобна амфибии. Я люблю всё и всех. Что бы то ни было - оно меня занимает мне бы хотелось перемешать все варианты. А признайся, шевалье, ведь это весьма экстравагантно с моей стороны - захотеть познакомиться с этим странным Дольмансе, который, по твоим словам, в жизни не брал женщин так, как предписывает общепринятый закон. Этот Дольмансе, содомит по принципиальным соображениям, не просто обожает представителей своего пола, но и никогда не снисходит до нашего, кроме случая, когда мы предоставляем в его распоряжение те прелести, которые он привык использовать, общаясь с мужчинами. Ну, скажи, шевалье, разве не причудлива моя фантазия! Я хочу быть Ганимедом этого нового Юпитера, хочу наслаждаться его вкусами, его развратом, хочу быть жертвой его извращений. Знаешь, дорогой, я позволяла тебе это до сих пор только по доброте душевной, а мои слуги соглашались развратничать со мной таким способом только за деньги. Но сегодня не желание угодить и не прихоть движут мною, а исключительно мои собственные наклонности. Я предчувствую, что между моими прежними экспериментами с этой любопытной манией и теми любезностями, которыми меня собираются одарить, существует невообразимая разница, и я хочу её познать. Умоляю, опиши мне своего друга, чтобы я могла себе составить представление о нём прежде, чем он приедет, ты ведь знаешь, что моё знакомство с ним ограничивается недавней краткой встречей в чужом доме.



ШЕВАЛЬЕ. - Дольмансе, сестрица, только что исполнилось тридцать шесть. Он высокий, с прекрасным лицом, очень живые и умные глаза правда, порой в его чертах сквозит нечто жестокое и злое ни у кого на земле нет белее зубов, чем у него. Пожалуй, у него есть некоторая женственность в фигуре и манерах, что, без сомнения, является следствием привычки строить из себя женщину. Но какое безукоризненное изящество, чарующий голос, разнообразные таланты, а помимо всего этого - философский склад ума!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Я надеюсь, он не верит в Бога?

ШЕВАЛЬЕ. - Да как ты могла подумать! Это самый знаменитый атеист, самый безнравственный человек... О! Это законченная, полнейшая испорченность, самая порочная и мерзкая личность из когда-либо живших на белом свете.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Как всё это меня возбуждает! Я чувствую, что буду от него без ума! А что у него за причуды, братец?

ШЕВАЛЬЕ. - Они тебе хорошо известны: ему дороги все виды удовольствий Содома, как активные, так и пассивные. Его интересуют только мужчины. Если же он иногда снисходит до того, чтобы использовать женщин, он соглашается на это лишь при условии, что они услужливо меняются с ним полом. Я рассказал ему о тебе, сообщил о твоих намерениях. Он согласен, но, в свою очередь, напоминает тебе правила игры. Предупреждаю, сестрица, он откажется от тебя вообще, если ты вздумаешь навязывать ему что-либо ещё. То, что я согласен совершить с вашей сестрой, - говорит он, эксцентричность и бесстыдство, которыми позволительно замарать себя лишь в редких случаях, да и то предпринимая множество предосторожностей.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Замарать себя!.. Предосторожности! Безумно люблю выражения этих милых людей! Мы, женщины, тоже перебрасываемся подобными особенными словечками, как и эти, только что сказанные они выдают глубокий ужас перед теми, кто выказывает еретические наклонности...

А скажи, дорогой, он тебя имел? С твоим очаровательным лицом, да в двадцать лет можно, я думаю, пленить такого мужчину?

ШЕВАЛЬЕ. - Не стану утаивать, какие эскапады мы с ним вытворяли: в тебе достаточно ума, чтобы не порицать их. Дело в том, что я люблю женщин и уступаю этим странным причудам лишь в том случае, если об этом попросит приятный человек. Тогда я готов на всё. Мне чуждо смехотворное чванство, толкающее наших юных выскочек отвечать на подобные предложения ударами трости. Разве человек способен совладать со своими желаниями? Не оскорблять надо тех, у кого странные вкусы, а жалеть. Такими их сотворила Природа, и нельзя их винить за склонности, подобные нашим, как нельзя винить человека за то, что он родился кривоногим. Разве человек, пожелавший насладиться вами, говорит вам что-то оскорбительное? Нет, конечно - он делает вам комплимент.

Зачем в ответ на комплимент оскорблять и увечить? Так могут поступать только дураки. Разумный человек никогда не станет рассуждать иначе, чем я. Но беда в том, что мир населён жалкими глупцами, которые считают, что это оскорбительно, если кто-то признал их годными к наслаждению. Подначиваемые женщинами, которые всегда ревнуют к посягающему на их права, они воображают себя Дон Кихотами этих общепринятых прав и грубо и жестоко обращаются с теми, кто не признаёт всеохватности женской власти.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Иди же, мой друг, поцелуй меня! Ты не был бы моим братом, если бы рассуждал иначе. Но умоляю - больше подробностей! О внешности этого человека и о ваших забавах.

ШЕВАЛЬЕ. - Один из приятелей господина Дольмансе поведал ему о великолепном члене, которым я, как тебе известно, одарён. Тот получил согласие маркиза де В... привести меня вместе с ним на ужин. Там пришлось показать мою оснастку. Поначалу казалось, что его влечёт лишь любопытство но прекраснейшая жопа, появившаяся передо мной и которой мне затем предложили насладиться, доказала вскоре, что только это влечение было причиной моего осмотра. Я обратил внимание Дольмансе на трудности предприятия, но его ничто не испугало. Я не боюсь даже тарана, - сказал он мне, - и вы даже не удостоитесь славы быть самым большим из мужчин, что проникали в предоставляемый вам анус! Маркиз был рядом он подбадривал нас, теребя, щупая, целуя то, что каждый из нас обнажил. Я принял нужную позицию... предлагаю, по крайней мере, воспользоваться какой-нибудь смазкой.

Ни в коем случае! - восклицает маркиз. - Вы лишите Дольмансе половины ощущений, которые он от вас ожидает он хочет, чтобы вы его рассекли пополам, он хочет, чтобы вы его разорвали на части. Он будет удовлетворён, - сказал я, слепо погружаясь в пучину. Ты, наверно, думаешь, сестрица, что это было неимоверно трудно?.. Ничуть. Мой огромный елдак скрылся весь, чего я никак не ожидал. Я коснулся самого дна его нутра, а этот бугр, казалось, и не почувствовал вовсе. Я обращался с Дольмансе заботливо, и необычайное наслаждение, которое он вкушал, его извивания и дёрганья, его страстные восклицания - всё это вскоре принесло счастье мне самому, и я его затопил. Едва я вытащил, как с растрёпанными волосами, красный, как вакханка, Дольмансе повернулся ко мне.

Ты видишь, в какое состояние ты ввёл меня, дорогой шевалье, - сказал он, одновременно демонстрируя крепкий хуй, необыкновенно длинный и, по меньшей мере, шести дюймов в окружности. - Соблаговоли, любовь моя, соблаговоли послужить мне теперь женщиной, побывав моим любовником, дабы я мог сказать, что вкусил в твоих божественных объятиях все наслаждения, которые для меня так много значат.

Я решил, что ни то ни другое мне сделать нетрудно, и приготовился. Маркиз, спустив панталоны, умолял меня побыть его мужем и в то же время стать женой его друга. Я поступил с ним, как с Дольмансе, который, вернул мне сторицей все удары, коими я обрабатывал нашего третьего, и излил вскоре в глубь моей жопы волшебную жидкость, которой я почти в то же мгновение оросил кишки В...

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Ты, должно быть, познал огромное наслаждение, братец, оказавшись между двоих? Говорят, это прелестно.

ШЕВАЛЬЕ. - Да, мой ангел, я был в самой лучшей позиции и всё же, каковы бы ни были эти экстравагантности, я никогда не предпочту их наслаждениям с женщинами.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Что ж, мой рыцарь, дабы вознаградить тебя за твою трогательную деликатность, я собираюсь отдать твоим страстям юную девственницу, что прекраснее, чем сама Любовь.

ШЕВАЛЬЕ. - Как? Помимо Дольмансе... ты привела сюда женщину?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Речь идёт о воспитании с этой девочкой я познакомилась прошлой осенью в монастыре, пока мой муж проводил время на водах. Там у нас ничего не получилось, мы не могли ни на что решиться слишком много глаз следило за нами но мы обещали друг другу уединиться при первой же возможности. Чтобы удовлетворить это желание, полностью овладевшее мной, я познакомилась с семьёй девочки. Её отец - распутник... я обворожила его. Так что наша красавица едет к нам, я жду её мы проведём вместе два дня... два восхитительных дня. Большую часть времени я посвящу воспитанию юной девушки. Дольмансе и я вложим в прелестную головку основы самого разнузданного разврата мы зажжём её нашим огнём, мы пропитаем её нашей философией, возбудим её нашими желаниями. Кроме того, я хочу добавить немного практики к теории и давать наглядные примеры, подтверждающие рассуждения. Так что я предназначила тебя, дорогой братец, к жатве мирт Цитеры, а Дольмансе - роз Содома. А я получу два удовольствия одновременно:

вкушу сама преступное сладострастие и преподам его уроки, прививая вкус к пороку невинной пташке, которую я заманила в наши сети. Скажите, шевалье, подстать ли этот план моему воображению?

ШЕВАЛЬЕ. - Он мог родиться только в твоей головке. Он божествен, сестрица, и я обещаю довести до совершенства исполнение роли, которую ты мне предназначила. Ах, плутовка, представляю, какое наслаждение ты будешь получать, воспитывая этого ребёнка! Каким наслаждением будет для тебя развращать её, затаптывать в юном сердце все семена добродетели и религии, посаженные её наставниками. Поистине, такой разврат для меня чрезмерен.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Будь уверен, я не поступлюсь ничем, чтобы её развратить, испортить и унизить, разрушить в ней все фальшивые моральные убеждения, которыми её могли уже одурманить хочу за два урока сделать её такой же преступной, как я... такой же безбожной... такой же распутной и растленной.

Предупреди Дольмансе, расскажи ему обо всём, как только он придёт. Пусть отрава его безнравственности и яд, что впрысну я, как можно скорее остановят рост и погубят семена добродетели, которые, если бы не мы, могли бы прорасти.

ШЕВАЛЬЕ. - Для такого дела лучше человека не найти: безбожие, богохульство, бесчеловечность, разврат стекают с губ Дольмансе, как в былые времена благочестивый елей - с губ у знаменитого архиепископа из Камбре.(1) Это самый умелый соблазнитель, самый испорченный, самый опасный человек... Ах, моя дорогая, пусть твоя ученица доверится заботам воспитателя, и, я гарантирую, он её погубит без промедленья.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Я уверена, что это не займёт много времени, принимая во внимание её нрав, который мне хорошо знаком.

ШЕВАЛЬЕ. - Но скажи, моя милая сестричка, разве ты не опасаешься родителей?

А вдруг девчонка начнёт болтать, когда вернётся домой?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Не беспокойся. Я соблазнила папашу... Он у меня в руках. Я должна тебе признаться, что отдалась ему, чтобы он закрыл на всё глаза.

Он не знает моих планов и вникать в них никогда не осмелится... Он мой.

ШЕВАЛЬЕ. - Твои методы ужасны!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Именно такие и нужны, все остальные - ненадёжны.

ШЕВАЛЬЕ. - Расскажи-ка мне, пожалуйста, что это за девушка.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Её зовут Эжени. Она дочь некоего Мистиваля, одного из богатейших дельцов столицы. Ему лет тридцать шесть, матери - самое большое, тридцать два, а девочке - пятнадцать. Насколько Мистиваль распутен, настолько набожна его жена. Что же касается Эжени, то пытаться описывать её, мой дорогой - бесполезно у меня не найдётся слов обрисовать её... Довольствуйся тем, что ни ты, ни я нигде, никогда, ничего прелестнее не видели.

ШЕВАЛЬЕ. - Но набросай, по крайней мере, эскиз, если ты не можешь нарисовать портрет, должен же я хоть приблизительно представить, с кем мне придётся общаться. Я хочу, чтобы в моём воображении возник кумир, которому я должен поклоняться.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Хорошо, мой друг. Её каштановые волосы настолько густы, что их невозможно удержать в одной руке. Длинные, они спускаются ниже ягодиц. Тело - ослепительной белизны. Нос - с небольшой горбинкой, глаза - чернее ночи и пламенные!.. О, мой друг, сопротивляться этим глазам невозможно... Ты не представляешь, на какие глупости они меня толкали...

Если бы ты видел прекрасные брови, увенчивающие их... дивные ресницы, которые их окаймляют... Очень маленький рот, великолепные зубы, и всё такое свежее!..

А как грациозно посажена её милая головка! А благородство, с котор"

Передача прервана!

высокий рост для её возраста: ей можно дать семнадцать. Фигура у неё образец изящества и красоты, её шея, её грудь восхитительны... Это действительно две самые прекрасные грудки!.. Их можно легко спрятать в руке, но зато такие мягкие... такие свежие... такие беленькие. Двадцать раз я теряла голову, целуя их!

Если бы ты видел, как возбуждали её мои ласки... Её огромные глаза выдавали её состояние! Друг мой, об остальном не стоит и говорить. Ах! судя по тому, что я успела познать, боги Олимпа с ней несравнимы... Но я слышу её шаги. Оставь нас. Выходи через сад, чтобы не встретиться с нею, и не опаздывай на свидание.

ШЕВАЛЬЕ. - Изображённый тобой портрет есть залог моей точности. О небо!

Уйти... покинуть тебя в состоянии, в котором я сам нахожусь!.. Прощай...

поцелуй... поцелуй, милая сестрица - пока хоть это удовольствие.

(Она целует его, касается напрягшегося хуя сквозь панталоны, и молодой человек поспешно выходит.)

ДИАЛОГ ВТОРОЙ

ГОСПОЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ, ЭЖЕНИ.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Добро пожаловать, моя крошка! Я поджидала тебя с нетерпением, которое вполне понятно, если тебе известны чувства, которыми полнится моё сердце.

ЭЖЕНИ. - О, милая моя, мне казалось, что я никогда до вас не доеду, так я жаждала оказаться в ваших объятиях. За час до отъезда всё готово было расстроиться: матушка решительно воспротивилась нашей встрече она утверждала, что девушке моего возраста неприлично отлучаться одной. Но папа так жестоко с нею позавчера обошёлся, что одного его взгляда оказалось достаточно, чтобы госпожа Мистиваль полностью смирилась. Кончилось тем, что она вынуждена была согласиться с волей отца, и я ринулась к вам. У меня в распоряжении два дня послезавтра один из ваших слуг должен непременно отвезти меня домой.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Ангел мой, как мало у нас времени! За такой короткий срок я едва успею выразить тебе всё, что ты во мне возбуждаешь... и, кроме того, нам надо поговорить. Ты ведь знаешь, не правда ли, что за время нашей встречи я обязана посвятить тебя в сокровенные тайны Венеры. Разве для этого достаточно двух дней?

ЭЖЕНИ. - Ах! Я ведь приехала сюда, чтобы всё познать. Я не уеду до тех пор, пока не завершу обучения...

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ, целуя её. - О! любовь моя, как много всего мы должны друг другу сделать и сказать! Кстати, не желаешь ли пообедать, моя королева?

Возможно, что урок затянется.

ЭЖЕНИ. - Единственное моё желание, милая подружка, это слушать тебя тем более, мы уже пообедали, в льё отсюда. Я смогу ждать до восьми вечера и не почувствую никакого голода.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Ну, тогда пойдём в мой будуар, там мы будем чувствовать себя свободнее. Я уже предупредила слуг: будь уверена, никому не взбредёт в голову нас беспокоить.

(Взявшись за руки, они входят в будуар.)

ДИАЛОГ ТРЕТИЙ

Сцена разворачивается в роскошном будуаре

ГОСПОЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ, ЭЖЕНИ, ДОЛЬМАНСЕ

ЭЖЕНИ, в изумлении, что видит мужчину, которого не ожидала здесь найти. - О Боже! Моя дорогая, нас выдали!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ, не менее удивлённая. - Странно, сударь, что Вы уже здесь!

Вас ведь пригласили явиться к четырём?

ДОЛЬМАНСЕ. - Я хотел поскорее вкусить счастье видеть вас, мадам. Я встретил вашего брата, он почувствовал, что моё присутствие окажется вам полезным, когда вы станете давать уроки мадемуазель. Он догадался, что именно здесь будет находится лицей, где будет вестись преподавание. Он тайком провёл меня в ваши покои, вовсе не предполагая, что вы можете рассердиться. Что же касается его самого, он знает, что его практические занятия потребуются только после теоретических рассуждений, поэтому он появится позже.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Знаете, Дольмансе, это неожиданное изменение...

ЭЖЕНИ. - ... из-за которого я не желаю оказаться обманутой, моя милая подруга.

Всё это из-за вас... По крайней мере, могли бы со мной посоветоваться... а вместо этого вы меня позорите. Это неизбежно нарушит все наши планы.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Уверяю, Эжени, мой брат несёт ответственность за это, а не я. Но здесь нет причин для тревоги. Дольмансе, которого я знаю как человека деликатного и с философским складом ума, будет весьма полезен для твоего обучения. Он лишь будет способствовать выполнению наших замыслов. Он никому не проболтается, на него можно положиться так же, как и на меня.

Поэтому советую тебе, милая моя, познакомиться поближе с этим человеком, в высшей степени одарённым способностью воспитать тебя, повести тебя по пути счастья и наслаждений, которые мы хотим отведать вместе.

ЭЖЕНИ, краснея. - О! Всё равно, меня это так огорчило...

ДОЛЬМАНСЕ. - Полно, прелестная Эжени, успокойтесь... Стыд - это старомодная добродетель. С вашим очарованием вам должно быть прекрасно известно, как без него обходиться.

ЭЖЕНИ. - Но приличия...

ДОЛЬМАНСЕ. - Ха! Варварство, на которое в наши дни не обращают внимания.

Они противоречат Природе! (Дольмансе хватает Эжени, обнимает её и целует.)

ЭЖЕНИ, пытаясь вырваться из его объятий. - Перестаньте, сударь!.. Вы обращаетесь со мной без всякого ко мне уважения!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Эжени, послушай меня, давай перестанем вести себя по-ханжески с этим очаровательным джентльменом. Я знакома с ним не лучше, чем ты, однако взгляни, как я ему отдаю себя! (Целует его взасос.) Бери с меня пример.

ЭЖЕНИ. - О! С огромной радостью - кому же мне подражать, как не тебе? (Она принимает объятья Дольмансе, который страстно целует её, проникая языком ей в рот.)

ДОЛЬМАНСЕ. - Очаровательное, восхитительное создание!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ, целуя её так же. - Ты что же думаешь, девонька, я упущу свой черёд? (При этом Дольмансе, держа в объятиях сначала одну, а потом другую, примерно четверть часа лижет каждую из них, а они лижут друг друга и его.)

ДОЛЬМАНСЕ. - Ах! От этих прелиминарий желание начинает меня пьянить!

Сударыни, здесь ужасно жарко, давайте скинем одежды, нам будет гораздо удобнее вести беседу.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Вы правы, сударь. Наденем эти газовые сорочки: они будут скрывать лишь те наши прелести, которые пока надо прятать от желания.

ЭЖЕНИ. - В самом деле, дорогая, вы склоняете меня к таким вещам!..

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ, помогая ей раздеться. - Совершенно нелепым, не так ли?

ЭЖЕНИ. - Уж во всяком случае, очень неприличным, я бы сказала... Ах! как ты меня целуешь!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Прелестная грудь!.. Это роза, только сейчас полностью расцветающая.

ДОЛЬМАНСЕ, разглядывая груди Эжени, но не прикасаясь к ним. - ... и которая обещает другие прелести... куда более предпочтительные.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Более предпочтительные?

ДОЛЬМАНСЕ. - О да! Клянусь честью! (Говоря это, Дольмансе пытается повернуть Эжени, чтобы изучить её сзади.)

ЭЖЕНИ. - Нет-нет, умоляю вас!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Нет, Дольмансе... Я пока не хочу, чтобы вы видели предмет, имеющий на вас такое влияние, что, раз увидев его, вы не сможете рассуждать хладнокровно, а мы нуждаемся в ваших уроках. Сначала преподайте их нам, а потом мирты, которых вы так домогаетесь, станут вашей наградой.

ДОЛЬМАНСЕ. - Хорошо. Но для наглядности, чтобы дать этому милому ребёнку первые уроки разврата, необходимо, мадам, ваше согласие участвовать в упражнении, которое должно последовать.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Так и быть! Ну, хорошо, смотрите, я совершенно голая.

Можете строить свои рассуждения с моей помощью сколько хотите!

ДОЛЬМАНСЕ. - Ах! какое прекрасное тело!.. Это сама Венера, украшенная Грациями!

ЭЖЕНИ. - О! моя дорогая подружка, какая прелесть! Какой восторг! Я хочу пожирать тебя глазами, хочу покрыть тебя поцелуями. (Она это проделывает.)

ДОЛЬМАНСЕ. - У неё прекрасные задатки! Но умерьте немножко свой пыл, прекрасная Эжени, пока мне нужно только ваше внимание.

ЭЖЕНИ. - Да-да, давайте продолжать, я слушаю... Но как она красива... такая пухленькая, такая свежая!.. Не правда ли, сударь, моя подруга очаровательна?

ДОЛЬМАНСЕ. - Конечно же, она прекрасна... чудо на неё глядеть. Но я убеждён, что вы ни в чём ей не уступаете... А теперь слушайте меня внимательно, прелестная маленькая ученица, иначе, если вы не будете послушной, я воспользуюсь всеми правами, щедро дарованными мне званием вашего ментора.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - О да, Дольмансе, отдаю её на ваше попечение. Если она будет плохо себя вести, дайте ей нагоняй.

ДОЛЬМАНСЕ. - Вполне возможно, что мне не удастся ограничиться одними увещеваниями.

ЭЖЕНИ. - О Боже! Вы меня пугаете... Что же вы тогда со мной сделаете, сударь?

ДОЛЬМАНСЕ, заикаясь от волнения и целуя Эжени в губы. - Накажу... покараю.

Я буду взыскивать с этой прелестной жопки за провинности головы. (Он шлёпает её поверх газовой сорочки, которая теперь надета на Эжени.)

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Да, я одобряю намерение, но не согласна с вашими действиями. Давайте-ка начнём урок. А то краткое время, которым мы располагаем, чтобы насладиться обществом Эжени, растратится на предисловия, и никакого воспитания не получится.

ДОЛЬМАНСЕ, прикасается, по мере объяснения, ко всем участкам тела г-жи Сент-Анж. - Начинаю. Не стану говорить об этих полушариях плоти: вам, Эжени, как и мне, хорошо известно, что они равнодушно называются бюст, груди, сиськи. Наслаждение делает их весьма полезными: любовник, среди забав, не спускает с них глаз. Он ласкает их, тискает. Некоторые любовники создают из них престол наслаждения: между двумя холмами Венеры любовник удобно устраивает свой член, женщина сжимает груди, сдавливает его и, после некоторых трудов, кое-какие мужчины могут добиться излияния туда восхитительного бальзама, истечение которого - истинное счастье для распутников... Кстати, мадам, не пора ли сказать нашей воспитаннице пару слов о члене, о котором мы будем говорить без умолку?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Поистине - пора.

ДОЛЬМАНСЕ. - Тогда, мадам, я лягу на канапе, а вы сядьте рядом со мной, возьмите предмет в руки и сами объясните все его особенности нашей юной ученице. (Дольмансе ложится, и госпожа Сент-Анж показывает.)

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Этот скипетр Венеры, что перед твоими глазами, Эжени, является главным орудием любовных наслаждений: его называют член. Нет ни одной части человеческого тела, куда бы его нельзя было ввести. Всегда покорный страстям того, кто им владеет, он иногда располагается здесь (касается пизды Эжени): это обычный путь, наиболее употребительный, но не самый приятный. В поисках более таинственного храма, именно здесь (она широко раздвигает ягодицы Эжени и указывает на анус) сластолюбец ищет блаженство.

Мы ещё вернёмся к этому наслаждению, самому восхитительному из всех. Рот, грудь, подмышки предоставляют ему новые алтари для воскурения его фимиама.

Какое бы место он из всех ни предпочёл, после бурных движений, длящихся несколько мгновений, можно увидеть, как член выбрасывает белую, вязкую жидкость. Её истечение ввергает мужчину в лихорадку, такую сильную, что она доставляет ему самые сладкие удовольствия, которые он может испытать в жизни.

ЭЖЕНИ. - Как бы я хотела увидеть истечение этой жидкости!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Для этого я только должна вибрировать своей рукой:

смотри, как он возбуждается по мере того, как я его тру и тяну! Движения эти называются онанизм, а развратники употребляют термин дрочка.

ЭЖЕНИ. - Пожалуйста, милая моя подруга! Позволь мне подрочить этот восхитительный член!

ДОЛЬМАНСЕ. - Осторожнее! Я ведь потом не смогу... нет, не мешайте ей, мадам, от её бесхитростности он у меня стоит, как железный.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Ничего хорошего не выйдет из вашего возбуждения, Дольмансе. Будьте благоразумны: истечение семени ослабит животное, сидящее в вас, и соответственно уменьшится жар ваших рассуждений.

ЭЖЕНИ, ощупывая яйца Дольмансе. - О! как жаль, милая, что ты сдерживаешь мои желания!.. Но эти шарики... для чего они? Как они называются?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Научный термин - гениталии... мужские гениталии...

Яички - это произведение искусства. Они являются хранилищем плодоносного семени, о котором я только что сказала. Его извержение в утробу, или матку женщины производит человеческие особи но не будем останавливаться на этих деталях, Эжени, ибо они имеют отношение больше к медицине, чем к разврату.

Красивая девушка должна думать только о ебле, а не о родах. Минуем всё, что связано с тоскливым делом размножения, и с этого момента мы будем причислять себя главным образом, нет, исключительно к тем развратникам, чья суть чужда размножению.

ЭЖЕНИ. - Но, моя милая подруга, когда этот огромный член, который я едва могу охватить рукой, когда этот член, проникнет, а это возможно, по твоему заверению, в такую крошечную дырочку, как дырочка твоего зада, это должно причинять женщине жуткую боль.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Куда бы он ни проникал, сзади или спереди, если женщина к этому не привыкла, она всегда страдает. Природе по нраву, чтобы мы достигали счастья только через боль но как только боль утихнет, и член окажется, где следует, ничто не может сравниться с наслаждением, которое испытываешь от проникновения члена в нашу жопу, оно бесспорно куда сильнее любого ощущения от его проникновения в передок. Кроме того, скольких опасностей может избежать женщина! Меньше риска для здоровья, и никакой опасности забеременеть. Пока я больше ничего не стану говорить об этом наслаждении наш учитель, Эжени, вскоре глубоко проанализирует его и, сочетая теорию с практикой, надеюсь, убедит тебя, моя дорогая, что этому наслаждению ты должна отдать предпочтение.

ДОЛЬМАНСЕ. - Я прошу вас поскорей закончить демонстрацию, мадам, я не могу больше сдерживаться я спущу, несмотря на свои старания, и этот грозный член лишится своей мощи и не сможет послужить вашему обучению.

ЭЖЕНИ. - Как? Он обессилел бы, если бы потерял семя, о котором ты говоришь, моя дорогая?!.. О! Позволь мне сделать так, чтобы он его потерял, я хочу посмотреть, что с ним произойдёт... Притом, мне доставило бы такое удовольствие видеть, как оно течёт!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Нет-нет, Дольмансе, встаньте. Учтите, что это плата за ваши труды, и я вручу вам её, только когда вы её заслужите.

ДОЛЬМАНСЕ. - Пусть будет так. Но чтобы наши речи о наслаждении звучали для Эжени более убедительно, не подрочите ли вы Эжени передо мной - ведь вы не сочтёте это противоречащим нашим урокам наслаждения, которые мы ей даём?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Нет, конечно и я возьмусь за дело с радостью, потому что это сладострастное занятие только поможет нашим урокам. Ляг на канапе, моя сладкая.

ЭЖЕНИ. - О Боже! Какой восхитительный альков! Но почему так много зеркал?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Они на тысячу ладов повторяют позы и движения любовников и бесконечно умножают наслаждения для тех, кто располагается на этой оттоманке. Таким образом, всё становится на виду, и ни одна часть тела не может быть скрыта. Эти отражения собираются группами вокруг любовников и становятся подражателями их удовольствий, и это зрелище опьяняет любовников похотью и доводит их до оргазма.

ЭЖЕНИ. - Какое замечательное изобретение!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Дольмансе, разденьте-ка сами свою жертву.

ДОЛЬМАНСЕ. - Это не составит труда: ведь нужно лишь снять этот газ, чтобы обнажить самые соблазнительные прелести. (Он её обнажает, и его взор прежде всего обращается к её заду.) Итак, я наконец увижу эту божественную, эту бесценную жопу, на которую я возлагаю такие пылкие надежды!.. О, Господи!

Какая дородная плоть, как она прохладна, сколько ошеломляющего изящества!..

Более прекрасной я не видывал!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Негодник! Как эти начальные хвалы выдают твои вкусы в наслаждениях!

ДОЛЬМАНСЕ. - Но разве может что-либо в мире с этим сравнится?.. Где может любовь найти лучший алтарь?.. Эжени... божественная Эжени, позвольте мне покрыть нежнейшими ласками эту жопу! (Вне себя, он щупает её и с восхищением целует.)

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Остановитесь, распутник!.. Вы забываете, что Эжени принадлежит мне одной. Она будет вашей наградой за уроки, которые она от вас ждёт, ибо, только преподав ей эти уроки, вы получите её в подарок. Умерьте ваш пыл, а не то вы меня рассердите.

ДОЛЬМАНСЕ. - Плутовка! Да вы просто ревнуете... Хорошо же, дайте мне вашу собственную: я воздам ей подобные почести. (Он приподнимает сорочку госпожи де Сент-Анж и ласкает её зад.) Ах, мой ангел, как он прекрасен,...

он тоже восхитителен. Дайте-ка я сравню их... хочу посмотреть, когда они рядышком: это Ганимед возле Венеры! (Осыпает и тот и другой поцелуями.)

Чтобы продлить сие чарующее зрелище такого обилия красоты, не соблаговолите ли, мадам, обнять Эжени, и представить моему взору эти прелестные жопы, кои я так обожаю!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Извольте! Вот!.. Вы удовлетворены? (Они переплетаются телами так, что обе жопы оказываются перед лицом Дольмансе.)

ДОЛЬМАНСЕ. - Лучше не придумаешь: именно то, что я хотел. А теперь распалите эти роскошные жопы огнём похоти пусть они ритмично поднимаются и опускаются пусть они повинуются возбуждению, в то время как наслаждение будет их влечь к движению... О, прекрасно, прекрасно, это восхитительно!...

ЭЖЕНИ. - Ах, душенька, какие удовольствия ты мне доставляешь!.. А как называется то, что ты сейчас делаешь?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Дрочить, моя крошка... доставлять себе наслаждение.

Постой-ка, давай изменим позу. Посмотри внимательно на мою пизду... так называется храм Венеры. Тщательно исследуй пещерку, которую закрывает твоя рука: я приоткрою её. Вот это возвышение, что ты видишь над ней, называется лобок он украшается волосами обычно лет в четырнадцать-пятнадцать, когда у девушки начинаются менструации. А здесь, чуть выше, штучка в форме язычка - она называется клитор. В нём сосредоточена вся сила женских чувств. Это и есть моя сердцевина.. Стоит меня здесь пощекотать, как я впадаю в беспамятство от наслаждения... Ну-ка, попробуй... Ах, сладкая сучка! Как хорошо ты это делаешь!

Можно подумать, что всю жизнь ты только этим и занималась!.. Довольно!..

Хватит!.. Нет, говорю тебе: я не хочу терять голову!.. Ах! Помогите, Дольмансе!

Волшебные пальчики этого прелестного ребёнка сводят меня с ума!

ДОЛЬМАНСЕ. - Быть может, вам будет под силу охладить ваши фантазии, варьируя их - подрочите её сами. Сдерживайте себя, пусть она сама потеряет голову... Да, вот так, в этой позе, тогда её прелестная жопа находится в моих руках я буду её слегка дрочить пальцем... Расслабьтесь, Эжени, откройте все ваши чувства наслаждению. Пусть оно будет единственной целью, единственным божеством вашей жизни именно этому божеству обязана всё принести в жертву девушка, и ничто в её глазах не должно быть столь свято, как наслаждение.

ЭЖЕНИ. - Ничто в этом мире не может быть восхитительнее, я действительно это чувствую... Я вне себя... Я больше не знаю, ни что говорю, ни что я делаю...

Какое опьянение охватывает всё моё существо!

ДОЛЬМАНСЕ. - Как кончает маленькая шельма!.. Её анус сжимается так, что чуть не отхватил мне палец... Как чудно было бы выжопить её в этот момент! (Он встаёт и тычет хуем в жопу девушки.)

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Немножко терпения! Нашим единственным занятием должно быть воспитание этой милой девушки!.. Так сладостно её просвещать!

ДОЛЬМАНСЕ. - Ну, ладно! Вы видите, Эжени, как после более или менее длительной дрочки, семенные железы набухают, увеличиваются и, наконец, выделяют жидкость, что повергает женщину в восторг необычайной силы. Это называется спустить. Когда ваша подруга пожелает, я покажу вам, но в более энергичной и властной форме, как эта процедура происходит у мужчины.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Погоди, Эжени, сейчас я научу тебя новому способу погружения женщины наслаждение. Раздвинь ляжки.... Дольмансе, видите как я её располагаю - вся её жопа в вашем распоряжении! Обсасывайте её пока мой язык вылизывает её пизду и давайте посмотрим, сможем ли мы заставить её кончить три или четыре раза. Твой лобок очарователен, Эжени. Как же мне нравится целовать эту плоть, покрытую пушком!.. Я теперь рассмотрела твой клитор он ещё не полностью сформировался, однако исключительно чувствителен... Как ты дрожишь и извиваешься!.. Дай-ка мне раздвинуть...

Ах!

Ты и впрямь девственница!.. Опиши, что ты чувствуешь, когда наши языки проникают одновременно в два твоих отверстия. (И они это делают.)

ЭЖЕНИ. - Ах! Моя дорогая, как это меня пронимает, эти ощущения невозможно описать! Мне было бы трудно сказать, какой из двух языков глубже погружает меня в исступленье.

ДОЛЬМАНСЕ. - В этой позе, мадам, мой хуй находится рядом с вами.

Соблаговолите подрочить его, прошу вас, пока я сосу эту великолепную жопу.

Вонзайте глубже свой язык, мадам, не ограничивайтесь сосанием клитора.

Постарайтесь проникнуть вашим похотливым языком внутрь матки - это лучший способ ускорить извержение её соков.

ЭЖЕНИ, напрягаясь. - Я больше не могу это выдержать! О, я умираю! Не покидайте меня, милые друзья, я сейчас упаду в обморок. (Она кончает промеж её двух наставников.)

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Ну, моя крошка, как тебе понравилось наслаждение, которое мы тебе доставили?

ЭЖЕНИ. - Я как мёртвая, совершенно измождена... Но, пожалуйста, объясните мне значение слов, которые вы произносили, а я не понимала. Прежде всего, что такое матка?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Это вроде сосуда, напоминающего бутылку, которая своим горлышком охватывает мужской член. В неё попадает ебальный сок, выделяемый женскими железами и сперма - следствие эякуляции у мужчины, которую мы тебе продемонстрируем. От смеси этих двух жидкостей возникает зародыш, из которого получается то мальчик, то девочка.

ЭЖЕНИ. - А, я понимаю! Это определение объясняет мне одновременно, что такое ебальный сок до сих пор мне было это не вполне понятно. Но разве слияние семян необходимо для образования зародыша?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Разумеется, хотя доказано, что зародыш обязан своим существованием только мужской сперме, однако, сама по себе, не будучи смешана с женским семенем, она была бы ничем. То семя, которое мы, женщины, выделяем, несёт лишь вспомогательную функцию, оно не создаёт, а лишь помогает созданию, не являясь его причиной. И действительно, некоторые современные натуралисты утверждают, что оно бесполезно отсюда моралисты, которые всегда находятся под влиянием научных открытий, решили, и это заключение весьма правдоподобно, что в таком случае дитя, рождённое от крови отца, обязано испытывать нежные чувства только к нему. В этом утверждении есть некоторая привлекательность, и, даже будучи женщиной, я бы не намеревалась его оспаривать.

ЭЖЕНИ. - В моём сердце я нахожу подтверждение твоей правоты, моя дорогая: я безумно люблю отца, но испытываю отвращение к своей матери.

ДОЛЬМАНСЕ. - В этом предпочтении нет ничего удивительного я всегда думал точно так же. Я до сих пор горюю о смерти отца, а когда умерла мать, огненная радость охватила меня... Я презирал её. Не пугайтесь этих чувств, Эжени, и укрепитесь в них, они вполне естественны. В нас течёт кровь только наших отцов, и мы абсолютно ничем не обязаны нашим матерям. Разве, более того, они не просто согласились принять участие в акте, которого отец, в противоположность им, добивался? Он желал нашего рождения, тогда как мать просто уступила. Какая великая разница в чувствах!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - И на тысячу больше аргументов подтверждает это, Эжени, если мать ещё жива. Если есть на земле мать, которую надо ненавидеть, так это, безусловно твоя! Суеверная, набожная, строптивая, сварливая... а какая страшная ханжа! Держу пари, что эта дура никогда не изменила мужу. Ах, моя дорогая, как я презираю добродетельных женщин!.. Но мы ещё вернёмся к этому.

ДОЛЬМАНСЕ. - А теперь не будет ли уместным, если Эжени, под моим руководством, научится отплачивать вам той же монетой. Я думаю, пусть она подрочит вас передо мной.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Я приветствую ваше предложение. А пока она меня дрочит, вы, Дольмансе, уж конечно, будете наслаждаться видом моей жопы?

ДОЛЬМАНСЕ. - Неужели вы способны сомневаться, мадам, в удовольствии, с которым я воздам ей нежнейшие почести?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ, подставляя ему ягодицы. - Так, значит, вы находите меня подходящей?

ДОЛЬМАНСЕ. - Необыкновенно! Я не смогу найти лучше способа оказать вам все те услуги, которые пришлись так по вкусу Эжени. А теперь, моя маленькая тигрица, расположитесь на мгновенье между ног вашей подруги и своим прелестным язычком поласкайте её так, как она только что ласкала вас.

Господи!

В этой позе я смогу распоряжаться обеими вашими жопами: я буду ласкать - у Эжени и сосать - у её прекрасной подруги. Так... восхитительно... В каком дивном согласии мы все находимся!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ, млея. - О Боже, я умираю... Дольмансе, как прекрасно держать ваш хуй, когда я кончаю!.. Я хочу, утонуть в его малафье, дрочите его!

Сосите меня! О, божественная ебля! Ах, как я люблю притворяться блядью, когда мой сок течёт вот так!.. Всё, больше не могу... Вы оба меня изничтожили...

В жизни не испытывала столько наслаждения.

ЭЖЕНИ. - Я так рада быть тому причиной! Но ты только что произнесла ещё одно незнакомое слово. Что означает выражение блядь? Прости, но я ведь нахожусь здесь, чтобы учиться.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Так, моя милая, называют общедоступных жертв мужского разврата, всегда готовых покоряться, либо следуя своему темпераменту, либо ради выгоды. Счастливые и достойные уважения особы, которых клеймит общество, но которых венчает вольность, и которые значительно более необходимы обществу, коему они изо всех сил служат, чем ханжи - эти женщины жертвуют уважением, в котором столь несправедливо им отказывает общество.

Да здравствуют те, в чьих глазах этот титул является почётным! Эти поистине милые женщины являются единственными настоящими философами! Что касается меня, дорогая, вот уже двенадцать лет, как я тружусь, чтобы заслужить эти лавры. И я уверяю тебя, что если я не работаю блядью, то всегда представляюсь ею. Скажу больше, я обожаю, когда меня так называют во время ебли - это оскорбление лишь воспаляет моё воображение.

ЭЖЕНИ. - Моя милая, я думаю, что тоже не огорчилась, если бы меня звали блядью, хотя, надо признаться, что я ещё не заслужила этот титул. Но разве добродетель не порицает подобный проступок? Разве она не корит нас за такое поведение?

ДОЛЬМАНСЕ. - Ах, покончите с добродетелями, Эжени! Принося жертвы псевдобожествам, найдём ли мы среди них хотя бы одну, что стоит мгновения удовольствия, которое мы вкушаем, гневя добродетель? Полно, моя сладкая, добродетель - всего лишь химера, чей культ состоит исключительно из непрестанных умерщвлений плоти, из бесчисленных бунтов против внушений темперамента. Разве могут быть естественными такие побуждения? Станет ли Природа устремлять наши желания на то, что её оскорбляет? Эжени, не позволяйте дурачить себя женщинам, которые зовутся добродетельными. Их страсти не похожи на наши, но тем не менее находятся под их влиянием и зачастую даже более презренны... Честолюбие, гордость, личные интересы, а чаще всего лишь чувственная немощь владеют ими, и как правило, это просто вопрос телесной онемелости, безразличия - это существа без желаний. Я спрашиваю, обязаны ли мы уважать их? Ни в коем случае. Добродетельные женщины руководствуются в поступках или в своём бездействии исключительно себялюбием. А раз так, то разве лучше, мудрее, справедливее приносить жертвы эгоизму, нежели своим страстям? Что касается меня, то я считаю, что страсти представляют собой значительно большую ценность, и тот, кто прислушивается только к их голосу, без всякого соменения, мудрее ведь это единственный голос Природы, а всё остальное - лишь глупость и предрассудок. Одна капля малафьи, упавшая с этого члена, Эжени, куда драгоценнее для меня, чем самые возвышенные деяния добродетели, которую я презираю.

ЭЖЕНИ - (Во время этих рассуждений спокойствие до некоторой степени восстанавливается женщины, облачившись в свои сорочки, полулежат на канапе Дольмансе сидит рядом в большом кресле.) Но существуют различные добродетели. Что вы думаете, например, о набожности?

ДОЛЬМАНСЕ. - Что может значить эта добродетель для неверующего? Да и кто способен иметь религиозные убеждения? Давайте же исследуем всё по порядку, Эжени. Не называете ли вы религией договор, связывающий человека с его Творцом, и который обязывает человека с помощью поклонения свидетельствовать признательность за жизнь, полученную от этого высшего создателя?

ЭЖЕНИ. - Лучшего определения дать невозможно.

ДОЛЬМАНСЕ. - Отлично! Если доказано, что человек обязан существованием только непоколебимым планам Природы, если, стало быть, доказано, что он такая же древность на земном шаре, как и сам шар, что человек, подобно дубу, зерну, минералам в недрах земли, имеет единственную цель размножаться, то тогда размножение обусловлено самим существованием земного шара, который не обязан своим существованием кому бы то ни было. Если доказано, что этот Бог, которого дураки считают творцом, единственным создателем всего окружающего, есть лишь извращение человеческого разума, лишь призрак, созданный в мгновение, когда разум заходит в тупик если доказано, что существование этого Бога невозможно и что Природа пребывает в постоянном движении, получая от себя то, что идиоты приписывают щедрости Бога если предположить, что есть это вялое существо, то оно было бы, конечно, самым смехотворным из всех существ, поскольку оно оказалось бы полезным только один раз, и потом миллионы столетий находилось бы в презренном бездействии и неподвижности. Если предположить, что оно существовало, как нам описывают религии, то оно было бы наигнуснейшим существом, поскольку это был бы Бог, допускающий зло на земле, тогда как его всемогущество могло бы его предотвратить. Если, говорю я, это было бы доказано, а, безусловно, всё так и есть на самом деле - будете ли вы, Эжени, верить, что набожность, которая связывает человека с этим глупым, никчёмным, жестоким и презренным Творцом, является столь необходимой добродетелью?

ЭЖЕНИ, (госпоже де Сент-Анж). - Вот оно что! Вы хотите сказать, дорогая подруга, что существование Бога это - иллюзия?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Вне всякого сомнения, самая прискорбная.

ДОЛЬМАНСЕ. - Чтобы уверовать в неё, нужно прежде потерять рассудок. Плод ужаса одних и слабости других, этот гнусный фантом, Эжени, бесполезен земному устройству, и он неминуемо навредил бы ему, потому что Божья воля должна быть справедливой, и она никогда не смогла бы сочетаться с несправедливостью, присущей законам Природы. Он должен был бы постоянно утверждать добро, тогда как Природа должна его желать лишь для компенсации зла, которое служит её законам. Также было бы необходимо, чтобы Бог непрестанно оказывал своё влияние, и Природа, один из законов которой постоянное действие, стала бы конкурировать с Богом и оказалась бы с ним в вечном противоречии. Но мне могут ответить, что Бог и Природа едины. Это абсурд. Вещь созданная не может быть равной существу, её создавшему.

Возможно ли, чтобы карманные часы были часовщиком? Хорошо, могут они продолжить: Природа это ничто, а вот Бог - всё. Ещё одна глупость! В мире необходимы две вещи: творящая сила и сотворённое существо. Теперь наша единственная цель - выяснить, что это за творящая сила, ответить на этот главный вопрос.

Если материя действует, движется с помощью неведомых нам способов если движение присуще Природе если, короче говоря, материя, благодаря своей энергии, может творить, производить, сохранять, поддерживать, держать в равновесии на бескрайних равнинах вселенной все небесные тела, находящиеся перед нашим взором, и чей равномерный, неизменный ход наполняет нас благоговением и восторгом, к чему, в таком случае, выискивать инородную силу, раз активность присуща самой Природе, а она - не что иное, как материя в действии? Неужели вы предполагаете, что ваша божественная химера что-нибудь прояснит? Я ручаюсь: никто не докажет мне существования Бога. Предположим, что я заблуждаюсь насчёт внутренних свойств материи, тогда передо мной не более, чем просто трудность. А что делаете вы, предлагая мне вашего Бога?

Вы предлагаете мне ещё одного бога. И как вы хотите, чтобы я принял за причину того, что я не понимаю, то, что понимаю ещё меньше? Уж ли не с помощью методов христианской религии я должен исследовать... сумею узреть вашего ужасающего Бога? Тогда, давайте же взглянем, как христианство изображает Бога...

Что вижу я в Боге этой гнусной секты, кроме непоследовательного дикого существа, создавшего сегодня мир, в устройстве которого он завтра раскается?

Что я увижу в нём, кроме слабосильного существа, которое не способно заставить человека подчиняться его законам? Человек побеждает Бога, хоть и создан им, и может оскорбить Бога, заслужив тем самым вечные муки! Что за слабак, этот Бог!

Как он мог создать всё, что нам известно, и не суметь сделать человека по своему образу и подобию? И тут вы ответите, что если бы он создал человека именно таким, то человек не имел бы заслуг перед своим творцом. Какая пошлость! И почему так необходимо, чтобы человек имел заслуги перед своим Богом? Если бы человек был создан абсолютно добрым, он никогда бы не смог творить зла - только тогда работа была бы достойна Бога. Предоставлять человеку выбор - значило искушать его и необъятное могущество Бога давало ему полную возможность предвидеть результат. Получается, Бог с наслаждением обрёк на страдания существо, которое он сам создал. Как страшен этот ваш Бог!

Настоящее чудовище! Найдётся ли преступник, более достойный нашей ненависти, нашей безжалостной мести! И всё же, неудовлетворённый столь грандиозно завершённым делом, он топит человека, дабы обратить его, он сжигает его, он его губит.

Но всё это не может изменить человека ни на йоту. Более могучее существо, чем этот злодейский Бог - Дьявол, как и прежде, сохраняя свою власть, всегда бросающий вызов своему творцу, с помощью соблазнов успешно сбивает с пути стадо, которое направляет к себе Всевышний. Ничто не может преодолеть обращённую на нас силу этого демона. Представьте себе жуткого Бога, которого вы проповедуете: у него есть сын, единственный сын, порождённый весьма странным образом. Ибо, поскольку человек ебётся, он повелел, чтобы его Бог тоже ебался, так что Бог отделил от себя соответствующую часть и отсылает её с небес вниз. Быть может, вы воображаете, что это божественное создание явилось в небесных лучах, посреди ангельского кортежа, на виду у всей вселенной?

Вовсе нет: именно на груди еврейской шлюхи, именно в обыкновенном свинарнике было возвещено, что явился Бог, который спасёт землю! Вот оно, достойное происхождение, предписываемое этой выдающейся личности! Но у него благородная миссия - выведет ли он нас из заблуждений?

Давайте всмотримся в него. Что он говорит? Что делает? В чём состоит его высокая миссия? Какую тайну он собирается раскрыть? Какой догмат он нам предписывает? В каких деяниях, наконец, засияет его величие?

Сначала я вижу туманное детство несколько, без сомнения, развратных услуг, оказанных этим распутником жрецам Иерусалимского храма затем исчезновение на пятнадцать лет, во время которого мошенник будет отравлять себя всякими измышлениями египетской школы, которые он занесёт в Иудею. Едва он там вновь появляется, как начинает бредить, будто он - сын Бога, равный отцу своему. К этому союзу он присоединяет ещё одного призрака, называя его Святым Духом. И эти три лица, клянётся он, должны быть лишь одним лицом!

Чем больше эта бессмысленная тайна поражает разум, тем уверенней наглец говорит, что великой заслугой будет принять её на веру... и грозит карой за отказ.

Этот недоумок уверяет, что для того, чтобы спасти всех нас, он, хотя и Бог, облёкся смертной плотью, войдя в тело человеческого ребёнка. И ослепительные чудеса, которые он намерен сотворить, вскоре убедят в этом весь мир! На непристойном ужине мошенник и впрямь якобы превращает воду в вино на десерт он кормит нескольких разбойников каким-то провиантом, заранее припрятанным его сторонниками. Один из приятелей притворяется мёртвым, а наш самозванец его воскрешает. Затем он удаляется на гору и там, лишь перед двумя-тремя дружками, делает трюки, которые заставили бы покраснеть от стыда самого скверного шута наших дней.

Кроме того, яро проклиная тех, кто не уверовал в него, этот мошенник сулит рай всем болванам, которые согласятся ему внимать. Он ничего не пишет, потому что он невежда, очень мало говорит, потому что он глуп, ещё меньше делает, поскольку он слаб. В конце концов, выведя из терпения должностных лиц своими бунтарскими выходками, шарлатан сам распинает себя на кресте, предварительно заверив сопровождающих его прохвостов, что каждый раз, когда они станут его призывать, он будет сходить к ним, и они будут его поедать.

Его пытают, и он смиряется с этим. Его дражайший папаша, этот великий Бог, о котором он дерзнёт сказать, что тот спускается к нему, не оказывает сынку помощи в эту тяжёлую минуту. Вот он вам, негодяй, с которым обращаются, как с последним из бандитов, достойным вожаком которых он был.

Собираются его прихвостни: Мы пропали, - говорят они, - все наши надежды погибли, если мы не придумаем какой-нибудь хитрости. Напоим стражу, охраняющую Иисуса, затем выкрадем его тело, пустим слух, что он воскрес - это надёжный трюк. Если поверят в наш обман, возникшая религия распространится, и она покорит весь мир... За дело! Так они состряпали свои делишки. У скольких мерзавцев наглость вытесняет достоинство! Труп похитили дураки, женщины и дети вопят во всё горло: Чудо!. Однако в этом городе, запятнанном кровью Бога, никто не хочет в него верить, не происходит ни одного обращения. Более того, происшествие кажется настолько ничтожным, что о нём не упоминает ни один историк. Только ученики самозванца надеются постепенно извлечь выгоду из обмана.

Эта деталь исключительно важна, и давайте хорошенько запомним её. Они выжидают несколько лет, прежде чем воспользоваться своей махинацией. В конце концов, они воздвигают шаткое сооружение своей отвратительной доктрины. Люди падки на любую новизну. Опасаясь императорского деспотизма, мир соглашается с необходимостью революции. Этих врунов слушают всё охотнее, и они достигают быстрых успехов. Такова история всех заблуждений.

Вскоре алтари Венеры и Марса заменяют на алтари Иисуса и Марии публикуют жизнеописания самозванца этот пресный вымысел приходится по вкусу глупцам Иисусу приписывают высказывания сотни вещей, которые никогда не приходили ему в голову. Несколько его собственных бессмыслиц тотчас становятся основой его морали, а поскольку этот водевиль разыгрывается для бедняков, милосердие стало первой добродетелью. Насаждаются дикие ритуалы под названием таинства. Самое оскорбительное, самое отвратительное, это когда у священника, погрязшего в преступлениях, есть, тем не менее, власть несколькими магическими словами заставить Бога оказаться в кусочке хлеба. Без всякого сомнения, этот постыдный культ был бы уничтожен в зародыше, если бы он вызвал презрение, которого он заслуживает. Но его вздумали преследовать, и в результате он лишь неизбежно укрепился.

Даже сегодня он падёт, если его высмеют. Искусный Вольтер никогда не пользовался иным оружием, и - он единственный из всех писателей, кто может похвастаться количеством своих приверженцев. Такова, Эжени, краткая история Бога и религии. Подумайте, какой трактовки достойны эти небылицы и определите своё отношение к ним.

ЭЖЕНИ. - Мой выбор ясен: я презираю все эти больные фантазии да и сам Бог, за которого я держалась из слабости или невежества, внушает мне сейчас только ужас.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Поклянись же никогда о нём больше не думать, никогда им не обременяться, никогда в жизни не взывать и не возвращаться к нему.

ЭЖЕНИ, (бросаясь на грудь госпожи де Сент-Анж.) - Ах, клянусь в этом, будучи в твоих объятьях! Я ведь вижу, что всё, что ты требуешь - это для моего блага, и ты не позволишь, чтобы моё спокойствие нарушалось этими воспоминаниями!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Разве могли у меня быть иные побуждения?

ЭЖЕНИ. - Но, Дольмансе, мне кажется, что анализ добродетели увёл нас к размышлению о религиях. Сделаем шаг назад. Какой бы нелепой ни была религия, нет ли каких-нибудь добродетелей, ею предписанных, развитие которых может содействовать нашему счастью?

ДОЛЬМАНСЕ. - Хорошо, давайте посмотрим. Не целомудрие ли эта добродетель, которую разрушают ваши глазки, несмотря на то, что весь ваш облик олицетворяет её? Намерены ли вы принять обязательство сражаться со всеми проявлениями Природы пожертвуете ли вы ими ради бесполезной и смехотворной чести: никогда не иметь никакой слабости? Будьте справедливы и ответьте мне, милая подружка: думаете ли вы, что в этой абсурдной и опасной чистоте души вы найдёте все наслаждения противостоящего ей порока?

ЭЖЕНИ. - Нет, должна заявить, что я в ней ничего не нахожу я не чувствую ни малейшей склонности к целомудрию, а к пороку испытываю непреодолимое влечение. Но, Дольмансе, разве милосердие и благотворительность не смогли бы принести счастье каким-нибудь чувствительным душам?

ДОЛЬМАНСЕ. - Пошлите вон эти добродетели, порождающие только неблагодарных! Впрочем, не заблуждайтесь, моя очаровательная подружка:

благотворительность, несомненно, скорее порок гордыни, нежели истинная добродетель в душе тут вовсе не единственное желание совершить доброе дело, а лишь показная забота о ближнем. Сколько раздражения вызывает поданная милостыня, о которой не стало широко известно. Тем более, не воображайте, Эжени, что деяние это, как принято считать, повлечёт за собой только благие последствия что касается меня, то я считаю это величайшим надувательством.

Благотворительность приучает бедняка к подаяниям, которые расслабляют его.

Ожидая от вас милостыни, он перестаёт работать а когда подачки прекращаются, он становится вором или убийцей. Со всех сторон я слышу голоса, требующие покончить с нищенством, но в то же время делается всё, чтобы его поощрять.

Вы хотите, чтобы в вашей спальне не было мух? Не рассыпайте повсюду привлекающий их сахар. Вы хотите, чтобы во Франции не было нищих? Не раздавайте милостыню и, прежде всего, закройте ваши дома призрения.

Человек, который родился в нищете и видит, что он лишён этих опасных вспомоществований, употребит всю свою изворотливость и использует все качества, которыми его одарила Природа, чтобы избавиться от обстоятельств, в которых началась его жизнь. И он больше не будет вам докучать. Безжалостно разрушайте, сравнивайте с землёй эти омерзительные дома, в которых вы размещаете плоды бедняцкого распутства эти ужасающие клоаки, из которых ежедневно извергается в общество отвратительный рой новых созданий, надеющихся только на ваш кошелёк. Я спрашиваю: какой смысл столь тщательно охранять подобных субъектов? Неужели кто-либо опасается, что во Франции сократится население? Ах, не бойтесь, пожалуйста! Одним из главнейших пороков нации является перенаселение, и ещё хуже, когда такое изобилие почитается за богатство государства. Это чрезмерное количество людей подобно паразитирующим ветвям, которые живут за счёт ствола и, в конечном итоге, его истощают. Вспомните: каждый раз, когда в государтве, вне зависимости от его политического устройства, население превосходит определённые размеры - общество чахнет. Внимательно взгляните на Францию, и вы убедитесь в этом.

Что из этого выйдет? - Совершенно ясно. Китайцы, куда более мудрые, чем мы, старательно избегают бремени перенаселения. Никаких приютов для позорных плодов разврата: их не берегут, а покидают, как остатки от пищеварительного процесса. В Китае и понятия не имеют о домах призрения. Там все работают, там все счастливы, ничто не истощает энергии бедняка каждый там может сказать, как Нерон: Что такое бедняк?

ЭЖЕНИ, (госпоже де Сент-Анж.) - Милая подруга, мой отец рассуждает точно так же, как господин Дольмансе: в жизни он никому не сделал добра, и он не перестаёт измываться над моей матерью за то, что она тратит деньги на такие дела. Она состоит в Материнском обществе и в Филантропическом клубе. Трудно назвать ассоциацию, к которой бы она не принадлежала! Отец заставил её бросить все эти глупости, угрожая, что, если она к ним возвратится, он посадит её на самый скромный пансион.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - Нет ничего смешнее и в то же время опаснее, Эжени, чем все эти общества: именно им, бесплатным школам и благотворительным организациям мы обязаны ужасным беспорядком, в котором мы теперь живём.

Никогда не давай милостыню, моя дорогая, умоляю тебя.

ЭЖЕНИ. - На этот счёт можете не волноваться, мой отец уже давно потребовал от меня того же. Благотворительность не настолько искушает меня, чтобы нарушить его приказ... веление моего сердца и твои желания.

ДОЛЬМАНСЕ. - Не будем разбазаривать на других ту долю добрых чувств, которой наделила нас Природа. Что для меня невзгоды, одолевающие других?

Разве мне не хватает своих, чтобы изводить себя ещё и чужими? Пусть чувства разгораются только для наших наслаждений! Будем чувствительны ко всему, что им способствует, и абсолютно холодны - к остальному. Такого рода экономия чувств и здравомысленное отношение приводит к некоторой жестокости, которая порой не лишена прелести. Но оказывается невозможным всегда делать зло, и лишённые этого удовольствия мы, по крайней мере, можем компенсировать его крупицей мелкой, но пикантной порочности никогда не делать добра.

ЭЖЕНИ. - О, Боже! Как воспламеняют меня ваши наставления! Я думаю, что скорее погибну, чем позволю заставить себя совершить добрый поступок!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. - А если бы предоставился случай совершить дурной, была ли бы ты готова к этому?

ЭЖЕНИ. - Остановись, искусительница я не отвечу, пока ты не закончишь моё воспитание. Мне кажется, что следуя вашим наставлениям, Дольмансе, нет абсолютно никакого различия, добро делаешь или зло. Ведь только своему вкусу, своему темпераменту надо следовать, не так ли?



<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
Алаверды | КОММУНИЗМ

Дата добавления: 2015-08-18; Мы поможем в написании ваших работ!; просмотров: 651 | Нарушение авторских прав | Изречения для студентов


Читайте также:




© 2015-2021 lektsii.org - Контакты - Последнее добавление

Ген: 0.076 с.