Лекции.Орг
 

Категории:

Астрономия
Биология
География
Другие языки
Интернет
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Механика
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Транспорт
Физика
Философия
Финансы
Химия
Экология
Экономика
Электроника


Ютина красота



— Взгляни на свою любимицу, — Борис Никитич кладет передо мной фотографию Юты, Юстинии Дмитриади. — Знаешь, кем она будет?

Круглое личико, коротко остриженные волосы, глаза с прищу­ром, рот полуоткрыт — задумчивая девочка, ее взгляд критичен, улыбка открытая и скептичная одновременно.

— Кем же?

— Учителем. Помяни мое слово.

Борис Никитич не хочет, чтобы я уходила. Мы так сработа­лись! Печатает ночами фотографии — меня порадовать. И удержать.

— Напиши про Юту. А я ее еще сниму, на твоем занятии. Без Юты — не книга.

Раз «без Юты — не книга», начну с первого свидания.

В класс не без опаски вхо­дят малыши, впервые остав­шиеся без родителей. Среди них — крошка Юта. В ком­бинезоне и клетчатом фарту­ке, оттопыренном на пузе.

— Красота! — кричит она. — Все, все посмотрите, какая здесь красота! — Она обращается к детям, которых видит впервые в жизни. — Учительница, а кто сделал эту красоту?!

— Дети.

— Какие дети?

— Всякие. Вот вы сей­час сядете за стол и будете делать такую же красоту.

Все рассаживаются, за­вороженные славной пер­спективой.

Юта стоит. Радости как не бывало. Глаза сощурены, вот-вот расплачется. Что случилось? А вот что:

— Я такую красоту делать не хочу. И сидеть не хочу. Буду стоять и смотреть. Или уйду. — Последнее звучит как угроза.

Пластилин и желтые листья лежат на столе — я готовилась к уроку. За окном осень, пусть и у нас будет осень. Дети впервые видят пластилин. Научить их отщипывать от целого куска малень­кий кусочек — такую глупую задачу я поставила перед собой. Ку­сочек прилепить к листу — уже результат.

— Листья портить, — говорит Юта.

Дети лепят, кое у кого уже готово — я прикрепляю к рейке первые «украшенные» листы. Дети радуются. Радость детей злит Юту. Она идет к двери. Решительно.

— Если ты не хочешь портить лист, я тебе могу дать бумагу порисовать. К тому же у нас здесь мастерская, значит, для масте­ров. А мастера — они делают то, что им нравится, и то, что красиво выходит.

Шаг от двери. Значит, шаг ко мне.

— Посмотри там, в кладовке, и выбери себе, что хочешь.

В кладовке чего только нет, и заманчиво туда проникнуть.

Дети лепят, наше единобор­ство с Ютой их, кажется, мало занимает. И все-таки занимает. К тому же почему ей можно в кладовку, аим нет? Дети, хоть и маленькие, требуют справед­ливости и равноправия.

Выстраивается очередь в кладовку. Юта решительно ни­кого туда не пускает. Приходит­ся вызывать на помощь гнома — здоровенную тряпичную куклу. Гном разгуливает по столу и смотрит, что же ребята налепи­ли. Ох, и нравится ему всё — и листья, и в то же время чудеса. Не бывает же листьев с цветны­ми крапинками и с точками-за­корючками, значит, это волшебные. Кто это все сделал?

Кладовка пустеет вмиг. Де­ти дарят гному всё, что слепили, и просто листья дарят, если не успели украсить, кто-то и гриб ему сладил, и вообще гнома надо угостить. Забыли про листья — ка­тают яблоки. Урок выровнялся, стал тем, чем он должен был быть с самого начала.

И с Ютой обошлось. Она прос­тила фальшивую ноту, которую уловила в моем наставлении, — «Вот вы сядете за стол и будете делать такую красоту».

Она нашла фантик в кладовке, завернула в него пластилин — поднесла гному настоящую конфету. Бунт был подавлен гно­мом. Без него я бы не справилась. В течение первого года заня­тий Юта «делала красоту». Ничего больше. Как выглядела ее красо­та? Если свести все воедино, то вот совокупный образ красоты четырехлетней Юты Дмитриади: некое пространство, скажем прямоугольник картона, облеплено кусочками мелко нарванных фантиков. Филоновская дробная вит­ражная поверхность — из нее произрастают пластилиновые ство­лы. На стволах, как шляпки от грибов, пластилиновые диски, об­лепленные бисером, пуговицами, цветными квадратиками. Мо­заичная поверхность дала свои плоды — они не имеют названия, они если и отличаются друг от друга, то только набором бусинок или бисеринок.

Все это сопровождается возгласами: «Посмотрите, какая у меня красота, все посмотрите!» Красота возносится ввысь на ма­ленькой крепкой ладошке. Поначалу дети восхищались, потом привыкли — всё, в общем, одно и то же, а некоторые хозяйствен­ные девочки даже стали коритьЮту — зря переводит драгоцен­ности.

За год дети научились многому: гнуть из проволоки, делать кол­лажи, аппликации, лепить людей, зверей, цветы. Юта же засто­порилась на «прелестях» и «красотах».

Каждую неделю она регулярно приносила мне пакеты из-под молока, туго набитые «прелестями». Что же это были за изделия? Всевозможные вырезки, наклейки, этикетки, разрезанные на мел­кие кусочки. Каждый кусочек разрисован фломастерами. Десят­ки девочек с длинными косами, в платьях, под ними едва разли­чимы нарисованные карандашом остовы фигур. Видимо, сначала она рисовала «скелет» с «головой», а затем одевала девочек в платья. Цветы, перерисованные с открыток и самым невероятным образом раскрашенные. Просто полоски бумаги, поделенные на мелкие отрезки, и каждый расцвечен. Но самое потрясающее — ее абстракции, гениальные по причудливости форм, композиции и цветовому подбору.

«Красота», впервые увиденная в нашем классе, натолкнула Юту на создание своей модели. Спектральное счастье жило на картоне, облепленном крошечными кусочками фантиков; счастье дало ростки — грибовидные создания с искрящимися от бусинок и бисера шляпками на серебряных ножках. Дальше можно было наклеивать новые фантики, заменять бусинки на пуговицы — мо­дель, созданная Ютой, была универсальна.

Скульптуре (если можно назвать скульптурой Ютину красо­ту) отвечала живопись. Спектральная гуашевая поверхность с раз­рывами ярких, исходящих из нескольких точек пучков света. Будь у нас практика подмастерьев, я бы отдала Юту учиться витраж­ному искусству. Прямо с пяти лет.

Бравым шагом Юта входила в класс. В одной руке — пакет с «прелестями», в другой — мешок с фартуком и музыкальными принадлежностями. Коротко остриженная, в комбинезоне и клет­чатом фартуке, она выглядела мастером своего дела.

С рождением сестрички Юта разительно переменилась. Стала резкой, даже грубой.

«Уходите отсюда вон!» — шепнула она мне, когда я зашла в класс к Борису Никитичу во время мультфильмов.

Я спросила у Ютиной мамы, не обидела ли я чем девочку.

— Что вы! Она целую неде­лю готовится к лепке, все вам мешки с «вырезками» собирает.

На детском празднике мы с детьми танцевали. Дети вились вокруг меня, а Юта подошла со спины и прошептала: «Вы очень некрасиво танцуете».

После праздника я приводи­ла в порядок класс. И вдруг слы­шу дикие крики из коридора. Это кричала Юта. Дежурная увещевала ее как могла.

— Ударьте меня, ударьте побольней, только папе не гово­рите! — захлебывалась в исте­рике Юта, катаясь по полу.

— Встань! — велела дежурная.

Юта послушалась, подня­лась и уткнулась носом в угол, продолжая твердить: «Ударьте меня пресильно, только папе не говорите!»

Ютин папа ни разу со мной не поздоровался. Ни разу не зашел в наш класс, хотя Юта подолгу задерживалась после уроков. Он ждал ее в коридоре, укрывшись за газетой.

Работы же девочки никоим образом не отражали душевных бурь, как бывает обычно. Что это были за работы теперь?

Квадраты, нарезанные из машинописных листов (на оборот­ной стороне — формулы и научные тексты), ярко раскрашенные, расчерченные на множество разновидных прямоугольников. Де­сятки «витражных стеклышек» — и ни одного дубля! Затем все те же девочки с косичками в разных платьях, но — с абсолютно одинаковыми лицами. Какое-то упорное нежелание вдумываться, вглядываться в разность, непохожесть людей друг на друга. То же проделывалось и со скульптурами — голый человек, непременно безликий, одевался в пластилиновую одежду. А поскольку она не умела еще лепить «тонко», то обернутый в пластилиновые ле­пешки человек превращался в капусту. Как ни билась я, объяс­няя, что можно лепить сразу одетого, представляя, каков он под одеждой, Юта стояла на своем.

И третий, самый примечательный вид приносимых из дому изделий — формулы, написанные папиной рукой, длинные, в стро­ку, и раскрашенные Ютой в разные цвета. Из этих формул можно было бы сделать десяток ожерелий, протянув сквозь них нить, ими можно было, как флажками, украсить всю школу. А пере­крашенные надписи «детское питание», «молоко»? Сколько она их вырезала, откуда только не бра­ла, и все из уродских превра­щала в красивые!

Что это — бунт против штам­пов, желание изменить устояв­шееся? Преобразить все вокруг, подчинить своему представле­нию о красоте и назло, из упрям­ства, отвергать чужое? (Не за­будьте, мы говорим о пятилет­нем ребенке, не о подростке, негативные реакции которого психологически оправданы, — о маленькой девочке, живущей по собственным законам красо­ты и поднявшей голос против взрослой эстетики.) Тогда все выстраивается в ряд: взрослые сделали уродливые надписи, они учат нас, а сами плохие, они танцуют, как будто маленькие, но мы им не верим, они хотят, чтобы мы стали, как они, а мы не станем. Их неодушевленные значки-червячки отвратитель­ные нужно немедленно переделать. Взрослые девочки все одинаковые, воображалы с косами (Юта коротко острижена), пусть платья у них красивые, зато лиц нет.

Легко ли ребенку бунтовать? Легко ли жить в одиноком заго­воре против взрослых, олицетворение которых, теперь это ясно («Ударьте меня, ударьте, только папе не говорите!»), — надмен­ный отец, выводящий закорючки на бумаге?

У Юты свой мир, куда взрослым хода нет. Просто нет хода, и всё. И нечего биться головой о стену. Надо перетерпеть, пере­ждать. Приспеет время.

Педагогами часто становятся те, у кого было трудное, кон­фликтное детство. Может, прав Борис Никитич?

Сейчас Юте шесть лет. Она обожает свою сестренку. Лю­бовь к малышке преобразила ее. Так преображает материнст­во, а Юта обращается с сестрен­кой, как заправская мамаша. Она приводит ее, полутораго­довалую, в наш класс, водружа­ет пухлую, щекастую сестру к себе на колени, учит скаты­вать шарики и налеплять на картонку.

«Да вы только полюбуйтесь, какая это красота, это же на­стоящая красота!» — вот что читается в ее потеплевшем, любящем взгляде, когда она смот­рит на сестру, привлекая к ней наше внимание.

Юта переболела ревностью и злобой. Это не было сущ­ностью ее натуры. И именно потому не нашло отражения в «прелестях» и «красотах». Имен­но красота спасла Ютину душу от разрушения.





Дата добавления: 2015-08-18; просмотров: 104 | Нарушение авторских прав


© 2015-2017 lektsii.org.

Ген: 0.082 с.