Лекции.Орг
 

Категории:

Астрономия
Биология
География
Другие языки
Интернет
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Механика
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Транспорт
Физика
Философия
Финансы
Химия
Экология
Экономика
Электроника


Экспресс в хорошее



 


— Гарри, Хогвартс-экспресс отходит через пять минут! Или ты поторопишься, или мы опоздаем!

Бегу, Гермиона, бегу, можешь не тренировать на мне свой учительский тон. Хогвартс — я привык к нему, мне спокойно там, пусть и не всегда старый замок справлялся с ролью надёжного убежища. И я не хочу опоздать. Я даже наплюю на то, что хочется курить.

Вламываюсь на платформу девять и три четверти, влезаю в исходящий последним гудком поезд, иду вслед за джинсовой спиной подруги. В свободном купе она падает на сидение, отдувается и не может удержаться, хихикает:

— Как подростки, честное слово. Где б мы ещё за поездом побегали...

Да, Миона, мы не подростки. Мы старые и умудрённые годами. Нам уже восемнадцать. Нас состарил седьмой курс, которого не было. Отчаяние и смерть, которые были. Мы не сможем забыть, но можем хотя бы надеяться, что всё закончилось. Немного надежды — это то, что не давало нам сойти с ума.

Я что, вслух сказал?

— Всё закончилось, Гарри. И начинается, — Гермиона разом становится серьёзной. Она тоже помнит. — Теперь только хорошее.

Миона — упорная девушка. Сказала — и будет добиваться этого хорошего.

Состав трогается, убегает платформа девять и три четверти.

И конечно же:

— Печенье? Шоколадные лягушки? — это тележка возникла в дверях купе и пестрит там яркими бумажками.

— Гарри, будешь что-нибудь?

Мотаю головой, хотя отчаянно хочется спросить — а виски есть? Я даже чувствую его во рту, тяжёлый сивушный дрянной вкус, который въелся в нас за время одержимой беготни за крестражами. Нам было безразлично качество, мы пили, чтобы согреться. Это вкус наших тогдашних путешествий. Но теперь мы едем в Хогвартс. Теперь только хорошее, я помню, Миона. Шоколадные лягушки, да.

Гермиона выполняет обещания. Пальцы и губы испачканы шоколадом, стопка вкладышей на столике растёт, а с верхнего, как нарочно, брезгливо смотрит оправданный и награждённый Снейп. Его, наверное, поймали в кадр сразу после вручения ордена Мерлина — сомневаюсь, чтобы этот мизантроп добровольно согласился позировать на вкладыш для шоколадных лягушек. Снейп противоречит разноцветным взрывам праздничных шутих за спиной, он словно говорит — я не имею к этому балагану никакого отношения. Орден на чёрной мантии говорит об обратном, но с лицом Снейпа не поспоришь.

Впрочем, оглушительная и навязчивая радость поредевшего послевоенного магического общества никак не затронула и меня. Сыграв с Волдемортом в детскую игру "Отбери палочку" и перенаправив зелёный поток Авады аккурат в солнечное сплетение Тёмного Лорда, я успел увидеть, как оседает на землю уродливое тело, и впал в беспамятство. Глубокое, качественное беспамятство — финальные стычки с Пожирателями обошлись без участия героя, как, впрочем, и последовавшие за ними празднества и ликования. Уж не знаю, огорчил ли последний факт министра Шеклболта и его команду... Возможно. Орден Мерлина они на меня заказали, а мантия, к которой его надо было прицепить, пылилась в больничном хранилище. Туда, знаете ли, посторонних не пускают. Хотя я бы не удивился, если бы министр воспользовался своим чином и удачным отсутствием в этой мантии непосредственно героя. Потому что магический мир не особо знал, что же ему теперь делать с Гарри Поттером.

Я валялся в Мунго два месяца, изредка и ненадолго приходя в себя, и мучился в эти моменты незнанием — а исполнено ли условие пророчества. И только в четвёртый раз вынырнув из блаженного бездумья, догадался просто спросить.

А поскольку именно в этот, четвёртый, раз, я обнаружил сидящего у моей постели Снейпа, то у него и спросил. Правда, первым вопросом было:

— Вы что — живы?!

Потому что я своими глазами видел, как ручная тварюшка Волдеморта перегрызла Снейпу горло, своими руками запечатывал фиал с воспоминаниями, и даже, кажется, вступил тогда в растёкшуюся по полу тёмную кровь, испачкав ботинок.

— А вы? — спросил Снейп недовольно.

Понятно, по-прежнему не расположен отвечать на глупые вопросы. Тогда я решил найти ответ сам, протянул руку и цапнул острое худое колено, обтянутое чёрными брюками. Колено вздрогнуло и отодвинулось.

— Поттер, у вас... вам... это зачем? — изумлённо произнёс Снейп.

— Проверка, — прошептал я. — Вдруг я брежу, а вы — покойник...

Зельевар искривил тонкие губы, крылья носа поднялись — такую великолепную в своей брезгливости гримасу умеет делать только он, я потом специально наблюдал — и холодно обронил:

— Вы, Поттер, бредите. Как, впрочем, и всегда. И тот факт, что я жив, вряд ли может этому помешать.

— Но как?!

— Что — как?

— Я видел... видел! Вы умерли! Отдали мне воспоминания и умерли!

— Кстати, о них. Я вам, Поттер, благодарен, конечно, за реабилитацию в глазах магического общества. Но что подвигло вас на идиотские откровения перед толпой народа? Тянули время перед последней схваткой с Волдемортом?

В палату заглянул колдомедик, привлечённый сигнальными чарами. Он всегда появлялся, стоило мне очнуться. Увидев Снейпа, колдомедик почему-то возражать не стал, в ответ на успокаивающий жест зельевара кивнул и скрылся. А лечить меня? Или тут теперь Снейп главный?

— Я слушаю, Поттер. Что это за нелепые домыслы о любви до гроба и прочая чушь?

— Но ваш Патронус... лань!

— Я осведомлён о форме своего патронуса. И что?

— У мамы тоже лань... была... И вы сказали тогда Дамблдору...

Он фыркнул.

— Поттер. Мне хотелось бы сообщить вам, что вы — идиот. Но вы, безусловно, это и так знаете. Поэтому я промолчу. Дамблдору я сказал то, что счёл на тот момент целесообразным. Вы сейчас способны воспринимать информацию?

— Кхм... — сказал я. — Вообще-то...

Но вопрос, видимо, был риторическим, поэтому весть о том, что я вообще-то только что очнулся, причём в первый раз так надолго, благополучно скончалась, не дойдя по назначению. Он просто не слушал, а снова заговорил сам, ровно, но без обычного пренебрежительного тона, словно убеждая:

— Я уважал вашу мать и ценил дружбу с ней. Мне до сих пор больно сознавать, что её нет — и нет по моей вине. Не нужно путать эти чувства с чем-то иным, основываясь только на сходстве патронусов.

Снейп говорил о чувствах? Своих чувствах? Мне говорил? Это должно что-то означать? Но думать о том, что именно, я был не в состоянии. Реальность перед глазами стала плавать, я испугался, что снова отключусь, и быстро сказал:

— Ладно, я понял. Вы живы и я идиот. Но Волдеморт-то хотя бы мёртв?

— С ним вам повезло больше, Поттер, — невозмутимо ответил Снейп. — Он — мёртв.

Глупо вышло, конечно. Ведь совсем не так хотел сказать. Но не извиняться же было... Зато удовлетворить любопытство можно:

— Сэр, а вы зачем пришли? — и ответа уже не услышал.

Правильно, в общем-то, я боялся. Колдомедики возились со мной ещё неделю, прежде чем добились устойчивого результата. А Снейп больше не появлялся. Так что через два месяца со дня смерти Тома Риддла в длительные обмороки я уже не падал, а что иногда срочно требовалось присесть, так это только остаточные явления.

В дом номер двенадцать на площади Гриммо я попал ещё через неделю, имея в карманах ключ от входной двери, свою палочку и бумажку из Святого Мунго с заключением комиссии — к работе аврором непригоден. О, они долго ходили вокруг меня, читали записи лечащего колдомедика, спрашивали всякую ерунду... И отбыли из палаты, ничего не сказав. Бумажку я уже потом прочёл, когда вещи забрал и на солнышко вышел. А меня, кстати, перед выпиской всё-таки навестил Шеклболт, и Персика с собой зачем-то привёл. О, простите, заместителя министра Уизли. Звали в аврорат, обещая диплом об окончании Хогвартса без экзаменов. Наверное, уже знали, что непригоден. Я, признаться, и не стремился, и даже намекнул об этом Рону с Гермионой, когда те выпали из плохо чищеного камина в моей гостиной, отряхнулись, наобнимались, успокоились, прочли выписку и снова разволновались.

— Вот чёрт! А меня взяли, с сентября занятия в Школе Авроров... — это Рон. Смущается.

— О, Гарри! Ты же так хотел... — это Гермиона. Сожалеет.

— Поздравляю, Рон. Миона, вспомни, когда я этого хотел. Третий курс? Четвёртый? Сейчас я хочу только одного — покоя.

Кажется, они мне не поверили тогда, и не верят до сих пор. Как будто я сам не знаю, что мне нужно.

Кингсли Шеклболт тоже считал, что знает. Но на всякий случай спросил и у меня, вызвав через каминную сеть и пригласив в свой кабинет.

— Хочешь вернуться в Хогвартс, Гарри?

Стать аврором уже не предлагал — теперь это однозначно было бы издевательством.

— А как же обещанный диплом без экзаменов? — прищурился я.

— О, конечно... Прости, что напоминаю о неприятном, но если бы ты мог работать, то в Школе Авроров наверстал бы всё пропущенное за седьмой год. Я подумал, возможно, теперь ты сам захочешь доучиться... Вот и мисс Грейнджер тоже возвращается, тебе не одиноко будет.

Так. И тут обманули. Но Хогвартс, седьмой курс — идея действительно была неплоха. Побыть ещё немного учеником, уже не ребёнком, но ещё и не взрослым. Не думать. Не ощущать ответственности. Не чувствовать собственную беспомощность. Не корчиться от боли в шраме. Не заботиться о завтрашнем дне больше, чем того требуют домашние задания. Не... Это я и сказал Кингсли. Не все мои "не", конечно, а только то, что вернусь в Хогвартс. И спросил:

— А учителя всё те же? Никто не...

— Нет, Гарри, никто не погиб, к счастью. Минерва МакГонагалл теперь директор. Да, Слагхорн ещё ушёл, сказал, достаточно с него.

— Кто же преподаёт Зельеварение?

Шеклболт помолчал, словно решал, говорить правду, или я, как обычно, обойдусь. Но глупо скрывать то, что я, несомненно, обнаружу на первом же занятии. И он сказал:

— Всё так же профессор Снейп. Я понимаю, Гарри, ты ненавидишь этого человека, но он отличный зельевар и педагог. И ты сам вернул ему доброе имя, помнишь?

Насчёт ценности Снейпа как преподавателя я бы поспорил, но в голове вертелась только мысль, что сведения о моей ненависти устарели. Кажется.

Да, Снейп был виновен в смерти моих родителей — но виновен лишь по стечению обстоятельств. Чуть не вышиб из меня дух возле горящей хижины Хагрида — но я сам бежал за ним, ослеплённый яростью, и он долго щадил меня, всего лишь разоружив, и взъярился только после того, как я назвал его трусом. Он ведь тоже человек. Он во многом ошибался — ну так и Дамблдор не без греха. Был.

Кстати, этот пункт — убийство Дамблдора — из списка обвинений я вычеркнул ещё после просмотра воспоминаний Снейпа, а призрачный разговор с мёртвым директором и вовсе прошёлся по нему жирным чёрным маркером.. Да, я восхищаюсь Дамблдором как магом и сожалею о его смерти, но из моих чувств ушла теплота. Как нами поиграли, Мерлин мой! И мной, и Снейпом... Это было, наверное, необходимо, и привело к победе, но... Как хотите, а мне неприятно, что меня несколько лет называли "мой мальчик", поили чаем с конфетами, улыбались, и всё это время знали, знали, знали, что мальчику предстоит умереть. Да, я не умер. Вернее, умер, но ненадолго. Всё равно неприятно. Потому что если бы для победы мне предстояло умереть насовсем, ничего бы не изменилось. И улыбки были бы, и чай, и ложь. А я предпочитаю честность. Я, в конце концов, гриффиндорец. Или уже не совсем? Потому что тот я, которому предстояло умереть, уверял бы Кингсли, что от ненависти ничего не осталось. А нынешний я промолчал.

Промолчал, опустив голову и глядя на приколотый наконец к моей мантии без суматохи и пафоса орден Мерлина первой степени. Спасибо министру, не ставшему устраивать из этого очередное праздничное сборище. Всё равно я, выйдя из министерства, положил его в карман.

Ещё Шеклболт, теребя серьгу и глядя мимо меня, как бы между прочим осведомился о моей палочке. Слушается ли она меня, как прежде. И о шраме. Не болит ли. И о сне. Не мучают ли кошмары. Ещё бы патронуса попросил показать, дипломат хренов, и поинтересовался бы, не хочется ли мне крови магглорожденных. Пикси меня пощипай, если я не увидел тогда в его лице чуть уловимый страх. Всего лишь тень, но мне этого хватило, чтобы рассмеяться и сообщить, что палочка слушается, шрам не болит, кошмары не мучают. И добавить:

— Не беспокойтесь, господин министр, у меня всё в порядке.

— Пожалуйста, Гарри, просто Кингсли, хорошо? Ведь мы же соратники, разве нет?

Конечно. А то, что он меня боится, это пустяки. Разве нет?

— Гарри, приехали! Ты что, спишь?

— Первокурсники! Первокурсники! — сзывает на перроне малышню зычный голос Хагрида.

Я вздрагиваю — на мгновение показалось, что мне снова одиннадцать, и всё ещё впереди. Но лицо великана обезображено шрамами, он хромает, и я эгоистично рад этим знакам сбывшегося. Прости, Хагрид.

Разговаривать с кем-то, даже если это старый друг, совершенно не хочется. Успею ещё. Ну что, прямо к воротам Хогвартса? Миона согласно кивает. Как там это делается?

Обнимаемся. Apparate.

19.04.2012

 





Дата добавления: 2015-05-07; просмотров: 111 | Нарушение авторских прав


© 2015-2017 lektsii.org.

Ген: 0.087 с.